Sandra-hunta

Название: Tell me your happy ending story
Фандом: русский рэп, Slovo, Versus
Пэйринг: Rickey F/Слава КПСС, Слава КПСС/Rickey F, могучий броманс Рики с Алфавитом
Рейтинг: NC-17
Размер: миди
Статус: в процессе
Примечания: название всей истории - по песне Hole, Happe Ending Story. Название каждой главы - название песни того хуесоса, чей ПОВ в главе (соответственно, написание и строчные-заглавные буквы - от создателей). Если здесь вдруг будут желающие - это дело можно слушать.

осадки

20.12

- Не, погоди. Погоди, было не так.
- Ну Ларин рассказывал же…
- Блядь, ну и дальше что? Ты, Миша, может еще поверил, когда он рассказывал, что у него стендап смешной?
- А я верил! Я верил. Я вообще доверяю людям. А потом как посмотрел – так и понял, что наебали меня. И прямо вот в мое сердечко пионерское тогда вонзилась…
- …обида ебаная. Точно-точно.
- Короче, слушай батю. Сначала, блядь, Гнойный на него пиво вылил. Потом Ларин ему въебал. Хорошо, блядь, ножичком своим не стал размахивать. А вот потом уже Димасик опиздюлился.
- Не, хорошо, а с хуя все это было-то?

- Я не знаю, что у них произошло. Я проснулся с утра – меня все спрашивают, от The Flow до Соболева вашего. Ну что я могу сказать – Ларин звал там кого-то драться, в своем клипе. По-моему, будет непорядочно, если он теперь заяву напишет и станет изображать несчастную жертву какую-то.
- Ну хорошо, а что говорит Слава, нам всем интересно?
- Слава со мной об этом не говорил. И, честно говоря, если бы говорил – я вряд ли бы стал пересказывать.

- Очень трудно в этой ситуации о чем-то судить, потому что видео явно не охватывает всей цепочки событий, но в начале мы четко видим, как Дмитрий Ларин сам бьет Гнойного головой в грудь. На своем канале, Ларин заявил, что на него напали. Однако все мы знаем, что Дмитрию, мягко говоря, не впервой искажать в свою пользу факты.

- …У себя на странице скандально известный батл-мс Гнойный, он же Соня Мармеладова (и множество других имен) написал, что причиной драки стало оскорбление ветеранов, на которое он – будучи «приличным русским человеком» - не мог не отреагировать. Однако, старые фаны помнят, что Гнойный уже использовал точно такой же метод троллинга – когда объяснял, в чем причина его неприязни к Оксимирону. Сканы с этим ответом по-прежнему можно найти, причем на его же странице в контакте…

- Никита, я взял билет на Москву, просто скажи адрес мне.

- Я естественно проконсультировался с юристом, снял побои – и я намерен в ближайшее время подавать в суд, потому что это, конечно, не приемлемо совершенно. И это будет не штраф. Нет. Нет, Алина140, это ты неверно прочла... ты неверно прочитала УК РФ. Это понятно, женщинам вообще тяжело адекватно воспринимать информацию. Это природа. Нет, этот уебок получит до двух лет лишения свободы. Маловато конечно, но что ж поделаешь. «Кукарекать…» - это смешно, да. Не, кукарекать его не научат, кукарекать он уже умеет. Просто там к нему будет подобающее – подобающее отношение и присмотр, все-таки.

- Братва, вопросы про Гнойного не кидайте больше. Ну как почему не рассказываю? Ну а чо тут расскажешь? Я вот не знаю, чо там было, может, вообще ничего не было. Меня так точно – не было. Вот, про микстейп – микстейп будет в конце февраля. «А как же хайп от драки?» - ну вот как-то не приурочили микстейп, блядь, к вашему Ларину. Ну зимой батл с Оксаной будет, не переживай за нас.

- Слава, это я. Ты дома будешь через час?


Афтэпати

19.11

- Там чот по ходу Гнойного потеряли в списках, короче.
- Его не будет.
- Он тип под дверью стоит, мне звонил.
Гена оборачивается – и на секунду подвисает, задерживает дыхание, как на батле, перед своей ответкой.
- Блядь.
Он выглядит так, словно получил хороший удар в ебло, и Никите тревожно – вроде как, причин дергаться нету, но Гена дергается, явно, и значит, Никита явно что-то прощелкал.
- А твой номер у него откуда?
- Да хуй знает – взял у кого-то. Или я дал. Чо такое опять, чо у вас за хурма?
Гена сливается.
Он не треплется перед выступлениями, он вообще бомбит на каждый лишний звук, когда собирается с силами, но что-то случилось, и неплохо бы знать, что именно, так что Никита спрашивает еще раз – и Гена уходит. На сцену, поправить свет. К пульту, попиздеть с Игорем. В бар, за «Доктором Пеппером». К Риму – сказать, что народ можно пускать.
Перед выходом, Никита трогает его за плечо. Гена деревянный.
- Нормально все?
- Да все отлично.
На концерте время идет иначе. В голове не помещается ничего, кроме следующей строчки. Не видно никого, кроме фанатов из первого ряда и голов у подсвеченного бара. Пот течет в глаза, кровь стучит в ушах, бит стучит в крови, на первом перерыве – полотенце мокрое, хоть выжимай, на втором – Никита едва стоит (чо ж он такой жирный?), они с Геной сваливают, чтобы вернуться на бис, и пока зал орет, они стоят бок о бок, привалившись к прохладной стене, в закутке у гримерки, друг на друга не смотрят, Никита не знает, чье дыханье он слышит – свое или Гены, он много раз хотел написать вот об этих моментах, об этих драгоценных моментах, но спотыкался об собственный дешевый пафос, о свою и всеобщую фобию серьезных щей. Ну ничего, однажды напишет Гена, Гена серьезным быть не боится, а если он не напишет – хуй он заслужил об этом послушать. Вокруг - толпа своих, Эрнесто, Виталя, Джуб. Хованский лезет с камерой.
Но Гнойного там нет.
Его нет в гримерке после концерта, на афтепати в «семнашке» он не появляется, Рубенштейна, Думская, отсос в подворотне, бродячие кошки, автограф на сиськах, «обидно – ебать – что закрыли «Карлушу», хаваете в «Баре Слона», в сортире «Белграда» хуй поебешься – какой-то мудак обоссал весь стульчак, обоссал бочок, пол и граффити на стене, Никита так прифигевает, что зовет Гену смотреть: стоят втроем, Никита, он и свежая сучка (Наташа, я учусь в ФИНЭКе), дивятся, как на восьмое чудо света, барменша дает ключи от кладовки, «за полчаса вернете?» - «даже не надейся», но это голый гон, и больше десяти минут он не держится. У Наташи хорошая жопка, хотя в трусах была лучше. Ее маленькая грудь – левая – у него в руке, сосок – по центру ладони, он прижимается к ее потной спине, платье задрано до плеч, они проебывают ее гондон, как мило, родная, накатывает пьяное умиление. Он уже не помнит ее лица - но кого когда это парило. Она не кончает - но ее это, вроде, вполне устраивает. Гена за стойкой с Галатом, на них виснет Шальная:
- А я вас нашла!
Гена делает «эээй!», лампово улыбается, но она ему не нравится – хотя он старается, чтобы понравилась, она вроде как талисман команды «семнашки», за глаза Гена говорит о ней – «всяко лучше, чем Фаллен». Ночь полна маленьких тощих девочек, как будто они попали в «Биошок», ну что поделаешь – значит, Никита сегодня будет для них Большим Папочкой.
Гена говорит:
- Нас выгонят из бара.
Когда Никита с Шальной поют дуэтом (она залезает на стойку, Гена ловит Никиту за край толстовки, чтобы не лез за ней).
- Пошли в Пойзон тогда. Валите, валите, блядь - хор турецкого!
Голос веселый - но ему неловко. Перекатываться лень, Шальная запевает снова – и Гена пиздит у Никиты стакан, Гена первым двигает на выход.
- Э, ты куда собрался?
- От вас, долбоебов.
Никита бросается за ним, Гена отпрыгивает, поднимает стакан над головой, виски с колой плещет ему на руку, Никите – на бошку. Хороший тандем – это не просто пара ребят, которым друг с другом пиздато, это люди, которые умеют друг друга терпеть без особых залуп и потерь, когда надо - терпеть. Пока Никита отнимает у Гены стакан – под смех Галата и хлопки Шальной, - до него кое-как доходит, что терпит Гена с середины дня: его, себя, ребят, публику, каждый новый бар, каждую телку, которая к нему подсаживается, каждую минуту – до момента, когда он сможет закрыть за собой дверь на съемной хате.
В «Пойзоне» тухловато, их узнает дай бог один парень, Галат пытается сбацать Bleed it out. Только на первом куплете он запинается четыре раза. Никита конфискует микрофон:
- Ну стой! Чувак – стой. Нет! Я еще хочу.
- На фрешбладе ты выбыл в отбор!
Гена врывается, на автомате:
- В Краснодаре порвали б на Слове!
- Ты нелеп, словно Гарри Топор! Но с лицом Того Самого Коли!
- С лещами от Димасты еще ты забыл.
Это Гена говорит, не отрываясь от мобилы. Галат ржет, виснет у Никиты на плече. Потом видит на улице кого-то знакомого. Идет на воздух, оживленные переговоры – авось, братка намутит шмаль. Шальная изводится: на нее не смотрят. Никита зачитывает для нее Lose Yourself, публика скромная – три еблана, хипстотелка и бармен, плюс Гена, который к ним не поворачивается, но ей приятно – Никите не жалко. Гена в нужных местах дает шума, Гена хлопает, когда он заканчивает, Гене так похуй, что он почти не старается – и лучше бы не старался вообще. Никита дозрел, пора перетереть. Он решительно прется к стойке – и еще минут двадцать решительно ждет, пока Шальная свалит в сортир.
- Ну, так на чем вы теперь-то посрались?
- А?
И тут же:
- Хуйня.
«Была бы хуйня, ты б так быстренько не отмахивался -»
- …и хуй бы ты вспомнил с ходу, за какую хуйню я с тобой говорю.
Никита не хочет трогать его телефон. Если он его отберет, это будет ни хуя не весело и ни хуя не игра, и Гена, скорее всего, не кисло взъебется, и никому из них это не надо (никто из них не готов так рисковать) –
Не, на хер. Похуй тур, похуй фит и похуй риски, вообще не важно: перво-наперво - Никита не хочет делать ему на душе ебано. Но что-то где-то пошло не туда, и, если сейчас Никита забьет, оно само не поправится.
- Ген.
Никита его нянчил, долбоеба, когда он бредил с температурой тридцать девять. Никита по трое суток ебся с ним на студии, и стоял у него за спиной на половине фрешблада, и показал ему «Эда Вуда», в конце-то концов... и вывез свой первый реальный концерт только потому, что Гена стоял за спиной у него. И когда сам Никита шел через фрешблад, он читал ему все свои раунды. Гена грел ему молоко и снимал пенки - лучше, чем в детстве мама, - когда Никита проебывал голос. Гена будил его по утрам на репы, Гене не страшно было показать пол-работы, черновики, козьи ножки - и он всегда находил, что сказать, и всегда знал, как убедить продолжать. С какой стороны не зайди, но Гена не в праве смотреть на него, как будто он левый обсос. Никита этого пока не говорит – в основном, потому, что не знает, с каких слов зайти, - но на роже у него все расписано детально и внятно, это без вариантов, потому что Гена откатывает. Толкает его плечом в плечо. Никита забрасывает – наугад.
- На сцене пожар был. Вот так отдуплились же.
Гена быстро кивает.
- Ген, я тебе ща навешаю, блядь.
Отложил телефон. Заебись какое счастье, ебашьте салют на Дворцовой площади. Наружу, сплошным потоком:
- Нам нужна другая схема по свету, я написал Ване, он подгонит чувака в Москве, который сделает нормально, мы с ним встречаемся завтра вечером, с сапсана. Перерыв первый надо ставить раньше – и, может, еще один добавлять. У меня одышка пиздец просто на второй части – ее на видео с мобилок слышно. Трек-лист я б пересмотрел еще раз… вот хули ты доебался до меня сейчас? Опять скажешь, что я пиздатые моменты сливаю, и хожу потом, как унылый чмошник.
Он заканчивает вроде как с улыбкой в голосе, с улыбкой на роже, но Никита знает его слишком хорошо, чтобы повестись. Новое сообщение. Гена показывает экран. «Иду с Лиговки, 10-15». Отправил Слава Карелин. Пока Гена телефон держит, Никита видит, как у него дрожит рука. Он уже в курсе, какой будет ответ на вопрос: «ты сегодня вообще что-нибудь жрал?» - и этот ответ настолько мудовый и настолько пугающий, что говорить можно о чем угодно, лишь бы не об этом.
- И чо, из-за херовой схемы света все по пизде, что ли?
- Так – ну – вот я же вообще не это сказал!
- Почему Гнойному нельзя на наш концерт тогда?
«Почему тебе снова нечего праздновать и нечем гордиться? Я не верю, что мы сделали все, что сделали, - я каждый день заново охуеваю от того, как мне с тобой повезло, я бы ревел, как школьница, если бы дал себе волю и –»
- Кто бы мог представить нас – вот такими – год назад? Два года назад?
Гена отвечает – с покорным раскаяньем.
- Никто.
И эта покорность так выбивает из колеи, что Никита с двойной силой прет на него:
- Но все хуевое, концерт хуевый, мы хуевые – блядь, позвонил бы ты домой, хуй знает – может случилось что-то, ну люди просто так с концерта не уходят –
- А что вся моя семья съебалась, мне во сне приснилось.
Это уже не про Гнойного, это было три дня назад, на концерте в Ебурге, и три дня назад Гена не хотел «начинать», сейчас Гена не хочет продолжать, нет сил дальше на него нападать, а Никита вообще не хотел нападать – Никита бы в два счета ебало разбил: любому, кто Гену вот так доебет, но…
- Да поговори ты с ними.
- Не хочу.
Теперь Гена смотрит на него прямо, и Никита чувствует, что вот отсюда – его не сдвинешь. Ничем, вообще.
- Я и так представляю, что они скажут. Не надо.
- А что Гнойный скажет?
- Да Слава все сказал давно.
Никита ждет. Гена улыбается – с нежностью, которую кто-кто, а Гнойный точно не заслужил.
- Я хуевый, ты хуевый, мы хуевые, все два последних года – хуйня, я не расту, а шкварюсь… я не могу это слушать сейчас. Вообще никак.
У них тяжелый тур, двадцать четыре города, адовый загруз, осенняя хандра, нервяк, плохое настроение бывает у каждого… и все это хуйня, потому что у Гены в голосе – не осенняя хандра, Никита знает, что это, Никита эту срань слышит не в первый раз.
После первого Гена пропал на наделю, и Оксид звонил Никите спросить, как связаться с его родителями – и, ну вдруг, Никита знает, кто в Москве может вскрыть на чужой квартире замки. Таких не было, и Никита лез к нему через окно второго этажа, чуть не сорвался, боялся, что соседи вызовут ментов, хотя была глубокая ночь, еще боялся, что после того, как он расхуячит Гене окно, Гена решит, что он ебнутый пидор и на хуй, на хуй, на хуй его пошлет, - а потом он увидел Гену на разложенном диване, и тот не пошевелился, когда в окно постучали, и не пошевелился, когда Никита выбил стекло.
После второго раза, Никита вышел за ним в тамбур – и поймал его за капюшон, в одном шаге, а колеса стучали, и дверь была открыта. Через десять минут, Никита блевал – за эту дверь, и чувствовал, что его колотит, но озноб бил не от Гениных сухих всхлипов и не от пристыженного молчания, которое пришло за ними, а от мысли, что Никита запросто мог бы ничего не спалить. И не успеть. Не было догадки. Ни предупредительных выстрелов, ни сигнальных огней. Смутное тревожное предчувствие заставило его поднять жопу с полки – но с тем же успехом он мог бы его отогнать, он мог проебать.
Никита не хотел об этом думать, но знал – знал отлично – у Гены это были не первый раз и не второй. Никита знал, что будет третий, но блядь – как он надеялся, что уж на третий – ему будем, чем эту срань встретить.
Она здесь.
Никите двадцать два года.
Он не чувствует себя взрослым. Он не чувствует себя мужиком. Он не знает, как быть, и даже не знает, кого спросить. У каждой задачи есть решение, Гена любил им обоим об этом напоминать – пока мог: напоминать, - но у Никиты решения нет.
Отменить концерт в Москве? Позвонить его матери? Записать его к психиатру? Это все равно, что голову от бомбежки закрывать целлофановым пакетом и убеждать себя, что снаряды превратится в весенний дождь.
А час назад он пялил сучку в кладовке и всех проблем было, что у нее подкачала жопа.
- Но ты пока в порядке?
Хорошо бы себе самому за такие вопросы вломить подсрачник, но Никита не знает, как сказать иначе – «Скажи мне, пожалуйста, если станет никак, если что-то решишь с собой сделать. Ну не надо. Я тебя прошу, не надо». В каждый такой разговор вспоминается - как-то раз Никита полез рукой в переполненную мойку, а там на глубине, среди тарелок и остатков, был нож, и Никита чуть не отхватил мякоть с большого пальца. Кровь потекла, а наверху, в мутной воде, плавал капустный лист.
Гена трет глаз – его подрубает – и вроде как даже он хочет ответить, но открывается дверь, и Гнойный очень деликатно стучит по косяку: воспитанный гость заглянул в чужой дом. Дальше он не проходит. Это Гнойный – стопудово, но мозг почему-то его нормально не опознает: он иначе выглядит, и тут одно из двух – либо Никита впервые видит его трезвым, либо впервые на его памяти Гнойный не исполняет – вообще ничего, совсем ничего, - и в это поверить еще сложнее, это верный признак, что дело – хуже некуда.
Гена надевает куртку.
- Я вечером приеду на вокзал.
И он в две секунды сваливает: легко и просто. А Никита допивает его пустую колу и надеется, что Гнойный по крайней мере завтра его покормит.

Голод

20.11

Во сне звучит воздушная тревога, и город рушится, Библиотека имени Ленина тонет в пыли, складывается Арбат, но это не похоже на бомбежку – земля стала тонкой, ломкой, как слоеное тесто, и дома уходят вниз, ноги проваливаются в асфальт, не убежать, он пытается выбраться, на руку не опереться, она болтается, ни костей, ни мышц, кожаный мешок с топленым жиром. Гена порезался – обломки асфальта здесь острые, как битое стекло. Жир вытекает, но крови нет.
Гена просыпается – руку он отлежал, с кухни – музыка, «Cookie Thumper» Die Antwoord. Наволочка мокрая, ресницы слиплись, но во сне не было страшно, не было больно – был торжественный вес смирения: всему настал конец. На спасенье не было шансов, он упал – и в праве был не подниматься. На грудь наступил абсолютный, неподъемный покой.
Пора вставать.
Пахнет курицей. Тошнит. Йоланди глушит его, пока Гена корчится над унитазом, но блевать нечем, это просто сухие позывы. Он долго кашляет. Сплевывает излишки слюны. Смывает. Глаза опять слезятся. Слава включил музыку – чтобы не слушать, как он во сне плачет?
Да ну на хуй. На хуй, на хуй. Еще спроси его. Нет? Тогда кончай загоняться.
В ванной нет второй щетки, Гена полощет рот, чистит зубы Славиной. В зеркале – опухшее ебло, сальные патлы и красные свиные глазки. Сука, приходи в себя. Ночью ты будешь в своей квартире. Вот там – охуевай, сколько влезет.
«Cookie Thumper» идет на репите. Слава в халате «праздник к нам приходит» стоит у плиты. Пасмурно, на кухне горит свет, глаза режет, а в оконном стекле Гена видит Славино лицо. Губы движутся очень быстро, он серьезный, загруженный, ему тяжело дышать и попадать в чужую читку. Он сбивается.
- Бля.
Покачивается под бит, успокаивается – ему досадно, очень, - потом снова вступает. Слава тренирует дикцию. Чудо из чудес. Так он и текст для батла с Мироном начнет писать не в последнюю ночь.
Гена громко закрывает дверь: предупреждает, что он тут. Слава не оборачивается, но перестает читать: принял, понял. Потом:
- Утричко.
Три часа дня. Гена ставит чайник. Коха зевает. Гена чешет ее за ушами. Если деньги торчат из чужого кармана – это не повод их спиздить. Если за четыре года тебе засветили более ли менее все свои секреты – это по-прежнему не повод трогать чужое. Гена бережено хранит Славу от Гены. Мысль, что Слава может делать то же самое, не вызывает ничего, кроме сухой едкой злости.
В голове – пульсирующая, опасная боль, кажется, с каждым тактом из колонок в мозгу растет нарыв, он вот-вот лопнет. Только не опять блевать. Гена прижимается лбом к стеклу, оно холодное, должно полегчать. На уши мягко, целительно ложится тишина. Слава выключил музыку – хотя Гена не просил.
Ему не нужна игра в поддавки – он не прокалывался. Он отвел концерт, отгулял всю ночь, пошли третьи сутки, как он не жрет, но даже Алфа ничего не заметил – а у Алфы шансов, скажем прямо, было больше.
Слава пробует суп деревянной ложкой.
- У-гу.
Многозначительно кивает Кохе, выключает огонь. Гена улыбается.
- Хозяюшка.
И про себя подбирает слова, чтобы вежливо отказаться, но Слава ничего ему не предлагает.
Слава последний, кому Гена позволит себя жалеть. Гене на хер не нужна его помощь, чтобы сберечь остатки достоинства – какие, на хер, остатки, рядом с ним конченный торчок, хлебавший мочу из кроссовки, сосавший на автовокзалах и выскребавший дозу из помойки.
(не надо)
С какой стати Гена должен чувствовать себя вторым сортом, если этот обсосок живет и не парится?
(это не правда)
Слава ставит кружку ему под руку – Гена отпивает раньше, чем успевает спохватиться, Гена выпивает половину – даже при том, что уже понимает: в кружке бульон, и он повелся. Хочется допить и попросить еще, но это еда, это еда, масло плавает на поверхности, в кружке – тонкие волокна вареной курицы, по пизде три дня, в которые он не кормил и не растил эту блядскую тушу, а Слава не смотрит на него, пока он хлебает
(помои из корыта, свиньи на ферме)
и утирает рот, Слава вроде как страшно занят, моет посуду, ебаная сука –
(тормози)
Не передать, как трудно взять себя в руки, но этой ночью он стонал фальцетом, как школьница-целка, пока Гена его натягивал, и Гена опускает кружку
(допей)
ударить он Славу не может
(ты не хочешь)
даже по колено в разъебе, но не беда - пока он может Славу выебать. Гена подходит к нему со спины. Обнимает его за живот, сует руку под майку. У него торчат ребра, он опять долбит, тело горячее, живот под пальцами вжимается, Гена кусает его шею, присасывается к коже за ухом, царапает ногтями левый сосок, член в боксерках – мягкий, но Слава тихо стонет и зажимает рот рукой, Слава хватается за мойку, когда Гена толкает его вперед, гремят тарелки, шумит вода, Слава трется задом о его пах, Гена толкает его снова, задирает халат ему на шею и сжимает его тощие ягодицы, лапает его так, чтобы Слава стискивал зубы от боли. Он длинно, рвано выдыхает, Гена гладит его – нажимая на спину со всей силы, не давая ему распрямиться. Гена ждет, пока он сам засунет руку в трусы, и резко дергает его за шиворот, отбрасывает к стене. Слава налетает на нее с разгона, рот открыт, рот опух – после долгого минета в шесть утра, после длинных поцелуев в полусне. В глазах растерянность, как будто он за последние десять лет не переебал весь Хабаровск и половину Питера, - но эта растерянность, полет на дно колодца, к холодным звездам, это все, чего Слава ищет, и когда Гена целует его, Слава обеими руками хватается за его плечи, притягивает его к себе.
Возня вслепую, игра в пятнашки, свои, чужие руки повсюду, суходрочка через одежду, темно перед глазами, Гена чувствует волну слабости, на второй заход его не хватит, и он с трудом от Славы отрывается, он хочет очутиться внутри него, прежде чем все кончится. Слава облизывает кончики пальцев и гладит его по щеке. Искры из-под челки, алмазная синева из рекламы «Бонаквы», улыбка ползет по его губам – ударить ладонью, размазать, как насосавшегося комара, Слава, дождевые черви, лиловые тени, сливовая гниль, глаз косит, голые коленки, домашняя стрижка, упрямо неловкий, старательно мимо, сумбур в каждом движении, ошибка в каждой линии, он вымораживает, даже когда мирно спит, вот от такого чувства кошки бьют хвостом, и люди срываются посреди ночи из дома, и у Гены - от раздражения, от брожения в крови стояк такой мощный, что сносит крышу.
- Геночка.
Расстегивает Гене ширинку. Он на четыре года старше, но когда он вот так смачивает губы, кажется, что трахать Гена будет малолетнюю шалаву.
В такие моменты бесконечно легко забыть о том, что у них было, что у них есть – кроме ебли и голода, кроме похоти и разделенной ненависти к себе. Перед этой ненавистью слаба и тщетна любовь друг к другу, и когда Гена представляет, что любовь улетучилась, исчезла, что ее никогда не было - он не чувствует ни потери, ни сожаления, и это все, чего ищет он. Кто будет любить двуличный посредственный кусок сала? Проще сдаться первым – чтобы эту наивную веру, пустую надежду не швырнули тебе в ебало.
- Гена!
Уже заткнись и отсасывай -
Но что-то не так
Что-то не так.
Славино испуганное лицо где-то очень далеко – высоко – и оно расплывается.
Гена лежит на полу. Не пошевелиться. В голове эхо. Слава над ним. Кровь на руках. Слюнявое мычание - с онемевших губ, вместо "я в порядке".
Потом картинка отключается.