02:59 

Sandra-hunta
Когда Шурка умирает, его хоронят в ленивом рассеянном молчании, только Рита Грачева икает и плачет, икает и плачет, и никак не может перестать. На нее смотрят с тоской и брезгливостью. Сколько можно? Граненая рюмка с теплой водкой, очень скучный стол на поминках. Нечего сказать: все ожидаемо и очевидно, все двести раз переговорено, и все готовы, никто не хочет быть здесь, у всех дела, оно того не стоит, все было ясно так давно, что если б это было в кино, ты не стал бы даже качать, не то, что платить за билет. Они расходятся, тает куча обуви в коридоре, но кто позвонит его родителям? Ни у Журавеля, ни у Риты нет номера, и тут бы ты пригодился, и это все, что ты можешь сделать для него, Шурка лежит в холодной тесноте, и почему-то кажется - там пахнет куревом, как в тамбуре, кто-то другой закрыл ему глаза, и ты не пришел, тебе не с чем было прийти, но вот момент - без тебя никак, а ты не готов, вспышка резкого, детского, непобедимого страха, вот где был подвох, рыболовный крючок в темной илистой воде. Ты не можешь вспомнить. Ну как же так, как же, перерываешь кучи бумажек, тетрадных листков, стикеров, но ни одну надпись - не прочесть, цифры идут сплошной колонной, номер не выхватить, все ждут, Рита дергает тебя, сыпятся вопросы, ты не можешь даже ответить, во рту - воск, прилип к зубам, ты сплевываешь, но никак не счистить его до конца.
Шура.
Просыпаешься побитым и растерянным.
За окном - сирена. Все ближе, потом - все тише. Не заставить себя взять мобильник. Вдруг пропущенный вызов? Не шевелиться. Заснуть обратно. Сердце колотится, какое - заснуть. В животе - тошнота, в коленках - паника. Шурка, горячая макушка, мягкие кудри, запах табака от волос. Попросить Тима позвонить Журавелю.
Не попросить.
Тима нет дома.
И Тим не в Москве.
И Тим, кажется, больше не с ним.
И заговорить - о чем угодно - с Тимом еще сложнее, чем взяться за мобильник.
Два часа ночи.
За окном так тихо.
Даже соседи сверху не срутся. Лифт не ездит. Не мяучит кошка.
Некому повернуть вентель, в спальню - не дверь, а люк, как на подводной лодке. Ты один, ты заперт.
Рука трясется.
Шуркино тело в узком ящике.
Только на пол сблевать не хватало, ну, ты что, ну встали, пошли. Ну, блюй, Кирюшенька. А, вот ы сортир - не хочешь? Отлично. Классика. Выпить?
Теплой водки из граненой рюмки?
Ну вот и блевонули.
Вдох. Выдох. Тебе тридцать лет скоро, ты взрослый мужик.
Отыскал бы ты пару яичек, ей богу.
Это всего лишь сон. Тебе снилась херня и пожестче.
Мы звоним. Звоним...
- Катюх. Слушай, я разбудил?
- А ты как думаешь?
Села в постели.
- Случилось что-то?
Одеяло шуршит: прикрыла грудь. Кто там с ней? Сказать ей, что нечего прятать, он видел ее голой? И за сисечки ее тоже держал, раз теперь спит под боком?
Ты сидишь в трусах на кухне, в мойке - гора немытой посуды, сигареты кончились, ищешь бычок в блюдце, пальцы - в пепле, мерзнут босые ноги, в душе не был четвертые сутки, пусть Катюха остается, как есть, пусть прикрывает грудь одеялом до ста лет в постели с другим мужиком, среди вашего тихого мандража и неразборчивого блядства - пусть она никогда не меняется.
Из неоткуда в никуда, как сапсан через Бологое, проносится мысль, что под одеялом она - теплая. Влажная. Подстриженная, колючая шерстка у нее на лобке. Ямочки под коленками. По-прежнему - не надо долго вспомнить, чтобы увидеть, как занимаетесь любовью.
- Кирилл. Ты выпил там?
- Набери Журавелю? Сможешь?
- Очень здорово.
- Сделаешь для меня?
- Что стряслось? С Драгунских что-то?
- Ну просто... позвони, и потом мне скажи. Ладно?
- Я звоню. Сиди, где сидишь.
Через минуту - все еще тихо. Через пять звонишь сам. Надо что-то сказать, но лелеешь каждую секунду молчания. Собираешь их, робко и трепетно.
- Не берет трубку.
Даже в вашу первую встречу, когда она носила свою школьную блузку, когда убирала с глаз плохо подстриженную челку, и не умела краситься, и улыбалась тебе, без обещания, без послания, в ее груди уже жил этот голос: мягкий и печальный, голос взрослой женщины, которая пережила достаточно, чтобы пережить и тебя тоже.
Если Шурка - действительно, пусть она будет рядом. Она справится. Тебе тоже придется.
- А на Шурин? Журавель с него всегда берет, а то ему башку откусят.
- Приехать к тебе?
- Не, не надо.
Успел, сказал. Да звони уже.
- Я вешаю трубку.
Я иду блевать, авось, чего осталось.
Звонок, слишком быстро:
- Телефон выключен.
- В смысле... как? В смысле, выключен? Номер правильный у тебя?
- Точно выключен.
Слышно, как она открыла холодильник. Где-то на другой кухне. Ни разу не был на ее новой квартире. Не мог выгнать из головы: слезы смыли ее лицо, и она стояла неподвижно, посреди комнаты, боялся прикоснуться к ней, все, что мог испортить - испортил, а помочь было нечем. До сих пор не продал и не выкинул обручальное кольцо. Три месяца лежало до разборок, но так и не собрался подарить.
- Я нашла номер больницы..
Она ничего не говорит и уже не нервничает, не торопит тебя, и ты успеваешь найти банку пива, поджечь бычок от конфорки, сплюнуть сажу, выкинуть бычок, наступить на кота, потом:
- Давай.
Гудки в трубке. Свободное падение, внутри одной отечной туши.
- Кошка...
"Кошка, как-то это все хуево". Горло пережимает. Теперь кошка смотрит, как ты утираешь сопли. На экране уведомление. У Тима - новая фоточка в инстаграме.
Он тут не причем.
Он тут не причем.
Тут - точно не причем.
Если б он только знал, как сильно ты временами его ненавидишь, никогда бы не поверил, что ты можешь его любить.
Ты ж еще можешь?
Ребят, не все сразу.
Звонок.
- Слушай... ну, в общем, мне там не отвечают. Я не родственница...
И ты нет. И даже Журавель.
Блядь, бедный Журавель. А что он, правда, будет делать, если что-то случится? Или случилось?
"Может, ты хоть мне расскажешь, кто такой Журавель?" - Тим, в боксерках, в твоем кабинете, обнимает тебя за шею, заглядывает тебе в экран, ровное, мирное тепло от него, чистая щека - к твоей щеке, дыханье пахнет зубной пастой. твоей, Катюха еще ничего не знает, он носит футболки и запросто показывает запястья. Кажется, вы знаете друг друга вдвое лучше, чем будете когда-нибудь потом. И ты отвечаешь. "Никто. Вообще никто. Совсем никто". Ты закрываешь почту и встаешь, и поднимаешь его в воздух, прежде чем уронить на диван. Когда его ноги перекрещиваются у тебя за спиной, ты чувствуешь себя безобразно, беспардонно довольным.
"Никто. Вообще никто. Совсем никто".
Надо поехать туда. Идиотская мысль - но, может, взять Валерку Грачева? У него хотя бы ебало известное, можно попробовать на этом выехать. Вдруг кто-то в больнице узнает, пойдет на встречу. Да нет, глупость. А почему глупость? Не дай бог Андрюха там сейчас сидит один.
Чем ты поможешь ему? А неужели - нечем?
Кто еще?
Берешь мобильник в руки третий раз подряд, делаешь вид, что не понимаешь, зачем, а дело все в том, что при таком раскладе - самое время звонить Шурке, он все бы устроил, но Шурке позвонить нельзя.
Кто еще есть, из правильных ебл, из добрый друзей?
Машка? А в самом деле? Машка могла бы. И ведь были вместе, не чужой человек. Да, она разбила ему о голову пивную кружку, но это уже само по себе - не мало, кого из нас так любили женщины, чтобы пускать нам кровь и стучаться к нам в головы?
Шурка вспоминает ее?
Она его - вряд ли. Она теперь мать двоих детей, и ангел Victoria Secret, и была в прошлую пятницу в Вечернем Урганте, и Rolling Stones предложили ей роль в новом клипе.
Она - вряд ли.
Но Шурка - вспоминает ее?
Вспоминает, как раздевал ее, и какой она была на следующее утро, не проснувшись толком, не приняв верной позы, не вспомнив, кто она и за какую вывеску ты позвал ее к себе в постель? Вспоминает, как вышел с ней на Ленинградку, в летний вечер, искали бар с телевизором, шел футбол, начался второй тайм, золото текло от центра к Химкам, город вымер, пыль на ее белых кедах, в бесконечном подземном переходе несло вареной капустой, забрели куда-то за Динамо, ели пиццу на веранде, она не понимала, кто с кем играет, но старалась болеть, ты - он, он - держался, чтобы не подколоть ее, не начать выводить на чистую воду, она так хотела казаться своей, когда к вам подсели левые мужики, вам обоим проставили пива, и она изо всех сил старалась допить кружку. Вспоминает? Как промокли, с ног до головы, Библиотека Имени Ленина, огни разбухают в лужах, темно, блестит асфальт, стекла машин, вспоротое небо и ее кожа, майка прилипла к телу, казалась такой тяжелой, так плохо отходила, когда пытался ее отлипить, забрались под горячую воду дома, и по-прежнему пахло дождем чужое - свое - тело, рука в волосах, скользких, тоже - потяжелевших, и как целовал, все время мимо, около рта, у самого плеча, возле левого века, и не находились слова, не находились слова, не было ни одного, чтобы сказать - хотелось сказать, что угодно.
Он вспоминает? Конечно, конечно, нет, конечно, Шурка вспоминает какую-то свою мимолетную и невнятную хуйню, потому что эту вспоминаешь ты, и Тим не носит каблуки, не снимается в рекламе нижнего белья, но суть одна, и суть в том, что сколько бы не дрочил в кулак Шурка, сколько бы он в свое время не крыл Машку по матери, сколько бы он не выжрал, когда она ушла, сколько бы следов она не оставила на магистралях и тропинках в его башке, никакая сила не заставила ее вернуться назад, и никакое чутье, никакой внутренний голос не предупредил его, что вот этого следует ждать. Как он мог - ждать, что все закончится необратимо, при том, что она жила у него в крови, они жила у него на коже, она каждое утро была по-прежнему с ним, она была началом каждой его мысли, концом любой его телеги, адресатом каждого дешевого прогона, каждого упрека и каждого желания, она была его душа и тело, она была здесь, и он помнил, досконально, как она проводила снизу языком по его члену, когда начинает сосать. Он верил - Кирилл это помнил, со стороны смотрелось убого и печально, - что это короткая ссора, это все ненадолго, это просто не может быть, не похожи на них, не то чувство в брюхе, и такие истории бывают раз в жизни, и все на свете книги, все на свете фильмы учат нас, что это не может быть просто так, вокруг таких встреч, вокруг таких разъебов вращаются планеты, строятся системы, сплетаются судьбы, и она не выбросит тебя, как монетку в фонтан, и ты не забудешь, что вроде бы - как бы - должен был ей позвонить. Но выходит иначе. Маша Хойц замужем за другим мужиком. Шурка тоже с другим мужиком, и был бы уже мужней женой, если бы Журавель изыскал способ. Драма потухла, как походной костер, на который поссал ответственный турист. И на кой поднимать со стула жопу, и искать слова, которые и так-то никогда вовремя не находились, и залатывать дыры, если так велики шансы, что через два года вы не вспомните друг друга даже матом?
Маша Хойц. Звоним. Что скажем? "Мне приснился страшный сон, помоги вломиться среди ночи в больничку, авось, сторож тебя признает и пропустит за сэлфи"?
Любые телодвижения так блевотно нелепы, что хочется извиниться еще до начала. Берут трубку. Страшнее собственного бессмысленного, вялого копошения - только мысль о том, что его бы хватило, если бы ты просто вовремя начал.

@темы: В ноль

URL
Комментарии
2016-02-21 в 12:34 

Спасибо, круто как : ) Маша действительно была Шуре дорога или это всё исключительно про Тима?

2016-02-21 в 17:26 

Sandra-hunta
annavit,
Вам спасибо)
У Шуры специфические отношения с женщинами. Он вырос с мыслью, что женщина - и секс - это сверх-ценность. Отношения к девушке, как к сверх-ценности, это непосильная ноша. Но! Раз "эта сука" хочет, чтобы с ней так носились, то по крайней мере она должна быть "10 из 10". Иначе результат просто не стоит труда. В итоге получается вот что: Шура щедро плюется дерьмом в адрес девяноста процентов девушек (которые слишком многого от него хотят - даже при том, что они вообще ничего от него не хотят, - а при этом никак не тянут), разбивается в прах для оставшихся десяти процентов, чтобы заслужить их внимание и взаимность, тихо их ненавидит под все это дело, и сильнее всего привязывается к женщинам своих друзей, с которыми ему удается взаимодействовать не как с Женщинами, а как с Ритой, Катей и так далее. Поскольку модельного вида "телочки" по какой-то причине не часто хотят иметь дело с Шурой, он либо "довольствуется вторым сортом", на одиночных блядках, либо его прибивает к специфическим кандидаткам, с не с разу распознаваемыми проблемами. Потом эти проблемы всплывают, и Шура либо сбегает бегом, либо, все-таки, девушки уходят от него. Дольше месяца у него отношения длятся редко. С Машей Хойц они "встречались" целых три. Маша Хойц была Шуриной сбывшейся мечтой о женщине: она была очень хороша, сексуально доступна, и ничего особенного от него не хотела - она ни от кого ничего не хотела. Она жила с ним потому, что ей больше негде было жить. Он привел ее на Харбин, когда нужна была статистка, снять голый план, который не будет снимать актриса. Через два месяца Маша сменила актрису на съемках. Где-то в это время она его бросила: собственно, на ее-то взгляд они никогда не встречались, но спасибо за койку. Шура тяжело это переживал: потому, что действительно был влюблен, и потому, что мечта уплыла из-под носа. Но Шура часто влюбляется, так что эпизод закончился довольно быстро.
Маша Хойц сыграла "Тима" в Харбине. Она при этом вообще не актриса, просто фактурная девка, которая подошла Кириллу. Поскольку она была согласна делать в кадре и не в кадре вообще все, о чем попросят, он хорошо ее показал. После премьеры у нее образовалась карьера. Сэм позвал ее замуж и она родила ему двоих детей. Все это - более ли менее не приходя в сознание.

URL
2016-02-21 в 18:09 

Понятно, значит, только про Тима ) Перенос тем более в тему, раз и в фильме уже сыграла, не впервой ей)))

2016-02-22 в 10:21 

спасибо!
Он вспоминает? Конечно, конечно, нет, конечно никакое чутье, никакой внутренний голос не предупредил его, что вот этого следует ждать. Как он мог - ждать, что все закончится необратимо, при том, что она жила у него в крови, они жила у него на коже, она каждое утро была по-прежнему с ним, она была началом каждой его мысли, концом любой его телеги, адресатом каждого дешевого прогона, каждого упрека и каждого желания, она была его душа и тело, она была здесь, и он помнил, досконально, как она проводила снизу языком по его члену, когда начинает сосать. Он верил - что это короткая ссора, это все ненадолго, это просто не может быть, не похожи на них, не то чувство в брюхе, и такие истории бывают раз в жизни
это кирилл о тиме? такой вот перенос?

2016-02-22 в 14:37 

Sandra-hunta
Вам спасиибо)

Перенос Кирилла - до
Он верил - Кирилл это помнил, со стороны смотрелось убого и печально,
То есть он сначала думает про Тима, потом - про то, что он чувствует (так же, как и Шурка), а потом - про то, что Машка ушла навсегда, и все продолжили жить, как продолжили, и, видимо, все будет так же и у него с Тимом, и эта мысль сама по себе пугает.

URL
   

World capital of sisterfucking

главная