Sandra-hunta
Фенотанин, этосуксимид, деазепам – от эпилепсии, прам – антидепрессант, ламотриджин – стабилизатор, бактисубтил – чтоб всем этим не подавиться, и нурофен – чтобы снять боль, вчера во время приступа Шурка здорово потянул руку.
Таблетки – в узкой рюмке для шотов, в последние две недели лекарства для приема собирает Андрей: потому, что Шурка забывает, уже действительно забывает, а не как раньше, и потому, что он врет безбожно о том, что принял: теперь он не говорит «я забыл», когда хочет пропустить и вместо этого бухнуть, теперь он говорит, «да-да, все выпил», и выбрасывает таблетки, как ребенок, в ведро и в форточку.
Андрей наливает воды в стакан. Добавляет сверху кипятку, чтобы вода была не холодная, и Шурка не застудил горло. Размешивает кипяток, чтобы вода была равномерно теплая. Кирилл Мальцев сказал бы – скажет, обязательно, еще просто не успел: потому, что его здесь нет, потому, что это не его печаль, и он не будет собирать для Шурки таблетки, кормить его с ложечки и воевать с ним за каждую пядь, каждый день, - Кирилл Мальцев сказал бы, что ему это нравится. Что ему нравится составлять расписание, по которому они оба живут. И ему нравится ослабшее, беспомощное тело в темной спальне. И ему нравится быть тем, за кем останется последнее слово. И ему нравится быть тем, без кого Шура не сможет обойтись. Он принадлежит Андрею весь, с потрохами. Ему некуда деться, он не может сопротивляться, все, что он скажет, можно смело пропустить мимо ушей – «Ты болен», это железный ответ на любой вопрос. Кирилл Мальцев сказал бы, что Андрей получил все, что хотел. А Андрей скажет, что это не важно. Больше о Шурке все равно позаботиться некому. А он позаботится. И вот это – только это – «считается».
Андрей несет ему лекарство. Садится на край кровати. Шурка со вчерашнего дня почти не встает. Глаза закрыты, но он не спит. Сдвигается ближе к Андрею, берется за его колено. Андрей убирает волосы с его лица. Когда Шурка смотрит, он поднимает рюмку.
- Твое здоровье.
Шурка невесело улыбается, садится в постели. Он высыпает в рот таблетки «залпом», потом заливает водой и долго глотает. Когда Андрей хочет забрать рюмку, Шура ловит его за руку.
Шура целует уголок его рта – невинно, легко, в этом нет секса, совсем, но это приглашение, просьба, и в любой другой раз – Андрей бы поцеловал его, Андрей уложил бы его на спину и сунул руки ему под футболку, но:
- Шур.
Без перехода: он пробует расстегнуть Андрею ширинку.
- Шур. Шур! Тебе нельзя.
Он притягивает Андрея к себе, хочет поцеловать, зубы сталкиваются. Они замирают, отпрянув друг от друга.
- Херня.
- Шур, тебе специально про это сказали. Ну подожди пару дней…
У него глаза блестят, как при температуре, он пытается собрать достаточно злости, чтобы огрызнуться, но у него не получается, Андрей видит.
- Я не пил трое суток. Я не сплю.
- Я знаю.
Андрей обнимает его. Шурки утыкается лбом ему в плечо, и Андрей гладит его по голове.
- Я знаю.
Он чувствует, как мягкая, теплая ладонь ложится ему на промежность.
- Я хочу тебя.
- Шур, нет.
- Я хочу, как раньше.
Шурка отрывается от него, сжимает его за плечи.
- Меня перекладывают из одной больничной койки в другую ебучий месяц, эта шняга не помогает, ежу понятно, что я доигрался, я не хочу умирать.
Пять лет назад, Москва, Андрею – двадцать лет, Шурке – двадцать два, они подбирают аккорды к Snow RHCP, Андрей берет его за руку, чтобы переставить его пальцы на струнах, это проще, чем объяснить, протянуть руку всегда было проще, чем объяснить.
Грязная газелька, запах хвойного освежителя, дубак в кабине, несмотря на печку, камеры – в кузове, они час назад пересекли границу РФ, в тихую, по бездорожью, Андрей все еще не верит, что их не перестреляли к чертовой матери, а Шурка спит, прислонившись лбом к стеклу, и его нижняя губа – влажная, розовая, рот приоткрыт, от его дыхания растет белое облако на окне.
Белоснежное утро после ночной смены, разругались в хлам, хлопнул дверью, ноги несут к автобусной остановке, задор от ссоры еще не сошел, но в голове уже крутится мысль – непонятно, куда на этом автобусе ехать и что будет потом. «Стой! Стой сейчас же! Стой, твою мать! Андрей... ». Бежит к нему. В руках у Шуры его пальто, Андрей забыл его – зашел в квартиру, снял, не успел снять ботинки, как начался хай, Андрей вышел, в чем был. Шурка подбегает. Запыхался. Накидывает пальто ему на плечи, тянет к себе за края. Когда поднимает глаза, взгляд – умоляющий, а губа разбита, но сколько раз Шурка смотрел на него такими глазами, тогда, сейчас, «Не слушай меня, не верь мне, не принимай меня всерьез, не делай, как я сказал, пожалуйста, не бросай меня», Андрей устал, очень, чувствует себя дураком, чувствует, что пора заканчивать, и Шурка берет его за руку, медленно подносит ее к своему лицу, целует сбитые костяшки, не удержаться, Андрей гладит его по щеке. Шурка босой стоит на снегу. Андрей смотрит на его ноги. Сколько нужно сказать, необходимо, господи боже, так не может продолжаться вечно, но протянуть руку всегда было проще, и они целуются, и Андрей крепко держит его за талию, приподнимает его, Шурка встает босыми ногами к нему на ботинки, тяжелый, скотина, и они целуются, не могут остановиться, посреди двора, под ярким зимнем солнцем, бесконечно.
- Выеби меня. Пожалуйста. Я – как ты хочешь? Ты же еще хочешь, правда? Андрей? Ну можешь мне просто в рот заправить, и я молчу, и тебе хорошо, я сделаю хорошо, я обещаю, иди сюда…
Рядом со всем этим никак не встает «Я люблю тебя» или что-нибудь в том же роде. Шура тянет с него свитер, расстегивает ему штаны, когда Андрей хочет его отодвинуть, Шура снова обнимает его, слюнявит ему шею, лезет к нему в трусы, и конечно, конечно у Андрея встает, даже при том, что когда Шура такой, Андрею от него не по себе.
- Я хочу тебя.
Шура прижимается к нему крепче, благодарно трется щекой о его плечо.
- Я всегда хочу тебя. Шур. Мы ничего сегодня не будем делать.
Андрей ждем обычную программу, на тему «Я тебя ненавижу», и «На хер пошел из моей квартиры», и «Думаешь, если меня коротит, ты можешь делать со мной все, что хочешь?», с кулаками, воплями и подручными средствами, но Шура как-то страшно, мгновенно обмякает в его руках, а потом он всхлипывает, вздрагивает всем телом, и еще минут пятнадцать, без перебоев, рыдает, с трудом втягивая воздух.
Андрей укладывает его обратно, и укрывает одеялом, и когда он касается его руки, Шурка сонно моргает. Ловит его ладонь. Медленно, с трудом он произносит:
- Пора принимать лекарства?
Так доверчиво, так послушно. Андрей смотрит на пустую рюмку и не знает, как объяснить – себе, бог с ним, ему, - что происходит и как с этим быть. Утром за Шурой приезжает скорая и его уже не отпускают домой.

@темы: В ноль