15:41 

Хрустальная Симфония

Sandra-hunta
Название: «Хрустальная симфония»
Фандом: ориджинал
Рейтинг: NC-17
Предупреждение: ненормативная лексика.

Они занимались сексом. Я вошел на учебную сцену, открыв дверь своим ключом. Еще неделя – и это зрелище прошло бы мимо меня, скважину устранили бы, а мне пришлось бы получать магнитку, и Додженс мне ее, скорее всего, не дал бы. Додженс вообще в последнее время на меня сильно злился: я резал тексты, устилал пол кабинета бумажной вермишелью, писал на полях уцелевших страниц неприятные комментарии и критиковал его вкус, а этого он не любил. Додженс считал, что лояльность входит в мои обязанности и щедро, аккуратно оплачивается. Оплачивается еженедельно. Когда я вставлял ключ в замок, мне было тоскливо, и я чувствовал себя подавленным, потому что Доджи-Дедди выплачивал мне зарплату, на которую я жил и рефлексировал, владел зданием, в котором я работал, и решал, жить мне или умереть, зайти мне в дверь или не зайти. Наверное, поэтому, увидев их, я обрадовался. Я подумал: Доджи-Дедди мнит, что вертит Землю, но вряд ли он знает, чем занят его помощник в краткие минуты отдыха. Я подумал: что бы ты сделал, Додженс, если бы пришел сюда сам и своими глазами увидел, как хорошо смотрится жених твоей падчерицы с другим мужчиной?
Сен-Клер смотрелся, кстати, действительно хорошо. Мне казалось, что он полнее, и я подозревал, что на спине у него успел образоваться жирок, наметилось брюшко, отяжелели ноги… нет, я ошибался. Спинка у Элли Сен-Клера была вполне стоящая. Гибкая, сильная, длинная. Он сидел на столе, обеими руками опирался о дешевое фанерное покрытие, его задница только слегка касалась столешницы, корпус, плечи и локти были предельно напряжены. Странное дело: он обнимал обеими ногами чужое тело, но штаны толком не снял, и они сбились уродливыми серыми складками к середине бедра. Человека, который был с ним, я узнал сразу и особенного внимания на него не обратил. Матео Фасетти. Вполне адекватный выбор, от Сен-Клера я не ждал другого: его любовник был смугл и канонически привлекателен, был выше Элли ростом и службу нес в другом отделе, а это для Сен-Клера было принципиально важно. Вообще, Элли никогда не отличался своеобразием мышления. Он был банален, был консервативен. Он всегда ходил по самым проторенным дорожкам, и не варил кофе, если мог нажать кнопку на кофемашине. И он был хорош. Он был естественен, умиротворен и не прыгал выше жопы – я ценил это, скучал, но ценил.
Я сидел у двери, в полутемном зале, я смотрел из сумрака на освещенную сцену через проход. И чем дольше я смотрел, тем больше находил для себя интересного.
Во-первых, от Элли Сен-Клера я ожидал большего цинизма и большей холодности. Считается, что в мире есть фригидные женщины. Вранье, но сама легенда очень показательна. Понятие фригидного мужчины в употребление не введено. Не бывает мужчин, которые начинают и не кончают. Зато бывают те, кто кончает без энтузиазма, в обязательном порядке. Без вдохновения, если хотите. Хоть убейте: я думал, что Сен-Клер входит в эту позорную категорию.
Но трахался он прочувствованно. Они оба. Они были великолепны, они стали настоящим украшением учебной сцены, я не видел на ней ничего ярче в последние шесть лет (шесть лет назад у нас давал мастер-класс Юджин Аркман, он ставил «Ангелов в Америке», я плакал и просил его на мне жениться). Элли совокуплялся просто отчаянно. Он искал контакта, он нуждался в полном овладении, животом и грудью он старался прижаться к потному загорелому телу нашего жаркого итальянца. Его плечи то и дело вздрагивали, я боялся, что он упадет, не выдержав нагрузки, треснется о край стола, и на пояснице у него останется рубец, который очень трудно будет объяснить Луизе Додженс. Я всей душой болел за него: он был сама эстетика, и, пожалуй, ему не суждено уже было выглядеть лучше, а я не хотел, чтобы Элли жестоко поплатился за минуты своего истинного блеска.
Я не испытывал возбуждения, в строгом смысле слова. Меня не тянуло достать и подрочить. Нет, руки у меня шарили бесконтрольно по полу, и мне нужен был карандаш, чтобы набросать план эпизода. Мне нужно было сделать раскадровку, голова ныла, нутро зудело: мне нужно было это написать. Мне нужно было это написать. Я лихорадочно оглядывал их фигуры, мощно, истово движущиеся тела, я старался запомнить и как можно лучше отразить эту кажущуюся неспешность, эту колоссальную силу, это молчаливое, откровенное, сокрушительное желание. И чем пристальнее, чем настойчивее я разглядывал тело Элли, тем больше становился я собою недоволен. Что-то ускользало от меня. Я что-то терял. Я загнал под диван здоровенный кусок пазла и шарил рукой по пыльному полу, но не мог потерянное нащупать и достать.
А потом меня осенило. Сен-Клер дернулся, его легкие светло-русые волосы взметнулись, плечи сильнее и заметнее сдвинулись за спиной, и его поза показалась мне почти страдальческой, жертвенной. Его глаза были закрыты, и на гладенькой мордашке не читалось вожделения. Совсем. Я не мог разглядеть болезненную морщинку между его светлых мягких бровей, но я знал, что она там была, и в беспомощно, боязливо и малодушно прикрытых глазах, в опущенных робко ресницах я видел… я видел ребенка, забытого в темноте. Я видел мальчонку в ночной спальне с севшим ночником, а не мужчину, который имел все шансы наслаждаться сексом. И вот когда я разглядел его лицо, я заметил главное. Я понял, что все это время он утыкался носом Фасетти в плечо. И Матео обвивал накачанной рукой его шею, и прижимал к себе, но на него не смотрел, не заглядывал ему в лицо, не пытался поцеловать. Наш жаркий итальянец вряд ли пытался партнера унизить: он был очень деликатным, доброжелательным и благодарным парнем, во всех сферах деятельности. Но Матео многого не замечал – или замечал что-то, чего пока не разглядел я.
Рванувшийся вперед и льнущий к чужим прикосновениям Сен-Клер. Спрятанное лицо. Надлом – от полной отдачи, от абсолютного сексуального самопожертвования. Доверчивый жест. Невнимательность Тео. Ни намека на борьбу, на противостояния. Ни намека не подчинение и господство. Равный симбиоз. Поезд из пункта Б вышел навстречу экспрессу из пункта А. Но стремились они не друг к другу. Они стремились вперед. Они хотели – не друг друга. Они хотели Чего-то. Что-то объединило, сплотило и покорило их – обоих, одновременно.
Я очень ждал того момента, когда они закончат, у меня не получалось предугадать и представить его, но я не мог им позволить меня заметить. Поэтому я, взрослый, законченный дурак, на коленках пополз к дверям, левым плечом прижимаясь к стене и глядя на мою пару, не отрываясь.
Фасетти захрипел, запыхтел быком, раздувая ноздри, и с долгим, низким рыком – очень плохо смотрящимся в сценарии и очень натурально прозвучавшим здесь, - врезался напоследок в гладкое светлое тело Элли. А Элли пронзительно вздохнул – как будто из воды на воздух вынырнул или его ножом пырнули, - обмяк, и Матео пришлось опустить его аккуратно на стол.
Я уполз. Я знал, с чем я буду работать в ближайший месяц и очень, очень не завидовал тем амбициозным юным кретином, которые собрались слать мне в этот месяц тексты.

Я – очень большой неудачник. Если существует реальная причина, по которой я попал в международное агентство талантов, департамент кино и телевиденья, миланский филиал, - так это она и есть. Я очень большой неудачник. Если бы у меня имелись хоть какие-нибудь мелкие, жалкие актерские способности – я пошел бы играть, заработал бы свой, самостоятельный капитал и снимал бы некоммерческое кино. Если бы я любил кино чуть меньше – стал бы превосходным писателем и объехал бы своих конкурентов на кривой однорогой козе.
Если бы я был немного поприятнее, Додженс не считал бы мое поведение вызывающим, не думал бы, что я бросаю ему вызов, и не возился бы со мной.
Если бы я не переспал с женой Винса, я бы работал во Франции, в его студии, и Винсент кормил бы меня, слушал меня и терпел, потому что ему я когда-то нравился.
Что делал мальчик в девятнадцатом веке, когда жизнь доводила его? Шел на войну или бросался с обрыва. Что может сделать современный человек, когда злиться на мир? Он включает музыку и выводит лаптоп из спящего режима. Современный человек надеется, что не почувствует себя одиноким, если не услышит тишины в своем доме или в пустом офисе, если не поймет, что остался наедине с пустыми стаканчиками из-под кофе и скомканными листками на ковровом покрытии. Мы смотрим в экран, очень качественные вещи затыкают нам уши, и мы не то, чтобы не знаем, насколько хреново быть нами, - мы знаем, но мы продолжаем жить. Мы сильнее, мы отрастили зубы, и, что важнее, мы отрастили кожу. Мы больше не бабочки – мы носороги. И мы все равно в тысячу раз лучше этих придурков из девятнадцатого века, которые надевали форму или сигали с горы. Мы терпеливы, мы отягощены и успокоены опытом. Одиночество для нас – не событие. Одиночество – очень навязчивая, вышедшая из формы женщина, которая остается с нами, когда упархивают другие. Просыпаться с ней в одной постели тоскливо и отчасти противно, но не трагично. Одиночество не убивает тебя, оно показывает, что тебе стоит поработать над собой.
Кризис не убивает тебя. Кризис – предвестник рассвета.
Недостаток признания не разрушает тебя – это только спутник таланта.
Все это мои верные ответы. Знаете, стоя на крыше нашего офиса – на крыше второго блока, а не на вертолетной площадке, - можно дать правильный и неправильный ответ. Когда ответ неверен, велика вероятность, что ты подойдешь к краю, сбросишь вниз один из множества цветочных горшков и кувыркнешься следом. Когда тебе удается доказать себе, что с твоей жизнью – порядок, ты поднимаешь с пола пластиковый стул, садишься посреди крыши и наслаждаешься видом на собор. Ты думаешь, что все будет хорошо. Думаешь, бывало всякое. Думаешь, все можно пережить. Ты достаешь сигарету, лениво закуриваешь, вздыхаешь старчески и тащишься вниз. Ты заканчиваешь добросовестно рабочий день и вечер не проводишь в одиночестве. Может быть – иногда, ох, иногда, - ты находишь девушку, с которой можно подняться на собор, и оттуда уже поглядеть на офис, и посмеяться вдоволь. Ты покупаешь девушке мягкое сливочное мороженное в хрустящем вафельном стаканчике, остром и сладком, ты убираешь волосы с ее лица, и вы ужинаете в ресторанчике пассажа, а она спрашивает с понимающей человечной улыбкой: «О чем ты задумался, Нор?», и ты отвечаешь, что твоя дочь была бы ее полной копией, если бы ты сподобился вовремя завести дочь.
Ты. Я. Ты. Утром я оставляю ее спать в своей квартире на улице Триколора, вкладываю ключ в ее расслабленную теплую руку, надеваю проволочное колечко на ее длинный безымянный палец, и улыбаюсь, потому что мне действительно нравится эта шутка. Я снова отправляюсь в филиал – я зову контору Миланским Филиалом, хотя на самом деле это наше главное здание, и Доджи объяснял мне это четыре раза, прежде чем понял, что я просто упрямлюсь.
Декабрьское утро в Милане – солнечное, холодное и ясное. Есть еще одна причина, почему я терплю Доджи и делаю многое, чтобы он продолжал терпеть меня. Я работаю в Италии. Здесь много – много, много – итальянских женщин. Итальянские и грузинские женщины нужны нам, нужны миру, потому что мы нужны им. Они хотят рожать детей, заниматься любовью, готовить ужин. Они хотят согревать и радовать человечество. В них есть гордая, антиамериканская красота.
Я работаю в Милане. Для кого-то Милан – это тряпки, для меня – это церковь. Папа устроился здесь русскоговорящим гидом, я приезжал к нему на летние каникулы. Мне было двенадцать, когда я впервые увидел собор. Белоснежный дворец ангелов – они непременно должны были жить там, а не видел я их потому, что они прятались за сахарными башенками, играли со мной. Иногда я прихожу один, прохожу по каменному позвоночнику церкви – хребтом собора я зову длинную полосу между двумя симметричными скатами главной крыши. Я иду и украдкой оглядываю тонкие, ломкие башенки. Я хочу поймать ангела и уговорить его поселить меня здесь, среди белый лестниц, белых каменных всплесков и струй, мерзлых белых игл. Когда-нибудь, я знаю, это все-таки случится со мной.
Элли Сен-Клер не тянул на ангела – хотя был вполне ангелоподобен, на дурной вкус. Маленький, шустренький, энергичный. С замечательной, симпатичной мордашкой. Такие ребята умеют нравиться всем и всегда. Такие мальчики очень долго не стареют, лет до пятидесяти восьми, а потом резко и сразу становятся дедушками. У Элли была славная улыбка – служебная, но очень качественная. Его крупные, круглые глазки какого-то очень неопределенного цвета, сглаженные углы и плавные черточки. Все это было хорошо. Его невозможно было пламенно любить – но приятно было посмотреть. Ему не зачем было верить – но недостоверность меня не раздражала. Элли выглядел как хороший актер на театральном капустнике. Было заметно, что он играет, и можно было подсчитать его приемы на пальцах обеих рук, но играл он занятно и не резал глаз. Он шел в бой с улыбкой – в этом было много достойного. Поскольку мой отдел для него всегда был полем боя, я видел только это его выражение, и почти уважал Элли – трудно ему приходилось со мной.
Теперь я думаю о нем и стараюсь верно описать самое важное, самое броское. Я хочу написать о его челке и понимаю, что, в строгом смысле слова, челки у него не было, а были объемные прямые густые волосы, аккуратно, с умом подстриженные, и две пряди, которые с двух сторон задевали лоб. Он выглядел нежным, он был милым. Он нравился смешливым девчушкам из сферы обслуживания и из секретариата, но я-то не был смешливой девчушкой. Меня Сен-Клер временами до ожесточения раздражал – потому, что был посредственен, и потому, что был слишком счастлив. Мне не нравился его здоровый карьеризм, школьное прилежание и старательность, с которыми он брался – заранее, без необходимости – за унизительную дворцовую спинагнуть. Мне не нравилось, как он разговаривал – ни со мной, ни с Додженсом, ни с мастерами. Мне не нравилось то, что он вздумал жениться на Луизе Франкфурт, на этой кретинке с растянутым ртом и вечно недовольной физиономией. Ну зачем он ухаживал за ней? Доджи ее не любил, ко всем неформальным связям оставался равнодушен. Даже денег самостоятельных у Луизки не было – бумажки под распределение, карманные расходы. И все равно Элли лез в женихи – по инерции, как баранье стадо за козлом.
Я к нему обычно не приглядывался. А вот теперь – мне нужно было к нему приглядеться. И я начал, очень добросовестно, с девяти часов утра.
Ну вот они, девять и три минуты. Часы у Вероники за спиной – шесть лун Куэтана, шесть часовых поясов, которые признает Доджи. Раз девять и три минуты – значит, Элли уже опоздал, но опаздывает он изящно. Он торопится, ему это идет. Быстро, рвано дышит, суматошно двигается, портфель нетерпеливо поднимает к плечу, когда охранник досматривает его. Его рот приоткрыт, я вижу его верхние зубы, крупные и белые. И Сен-Клер озирается по сторонам. Может быть, в цените быстроту реакции, наблюдательность. Я не ценю – заявляю открыто и цинично. Не люблю, когда люди шарят глазами. Это противоестественно.
В своем блокноте я пишу: «Тревога. Неуверен. Смятение. Страх. Внизу».
Я сижу в глубоком, роскошном и прохладном кожаном кресле. Я смотрю, как вода сплошным потоком стекает по огромному окну-витрине, выходящему на площадь. Я хочу быть стеклом, гладким, мокрым и ровным. И чтобы по мне всегда текла вода.
На черном, вечном с точки зрения моды пальто Элли – следы озорных, безответственных поцелуев зимнего дождя. От выбритого лица, от холодных щек и влажных волос пахнет здешней мягкой зимой. На плечах поблескивают мелкие, будто бы твердые, налипшие капли. Сен-Клер вяло улыбается Веронике, спрашивает, есть ли корреспонденция, звонил ли господин Анераци и на месте ли Доджи.
И вот я пишу: «Приспособленец. Мимикрирует. Каким ты меня хочешь. Мистер Додженс – но Доджи-Дедда, верх и низ».
Забрав пухлый, кремовый конверт, Элли эффектно разворачивается, взметнулись полы пальто и взлетел портфель. Я думаю, что Элли Сен-Клер может быть совсем не плохим танцором. Не дойдя до меня шагов десять-двенадцать, он приветственно вскидывает маленькую ладонь. Его улыбка - по-голливудски ослепительная и очень сладкая.
Он проходит мимо, он проскальзывает в двери лифта. А я думаю о том, что его глаза сияли.
Я отложил блокнот.
Они сияли. Они светились. Чуть-чуть прищуренные, ко всему готовые. Глаза человека, который делает дело и дело это любит. Глаза человека, который придержит перед тобой дверь и вовремя даст тебе салфетку. И у него была тайна. Она наполняла его легкостью, ею дышала его походка, неукротимая театральность и жизнерадостность существовали взасчет нее и только взасчет нее. Эта тайна давала ему дышать, хотя жаба сидела у него на груди. Тайна заставляла его улыбаться, потому что это очень забавно – забавно и приятно знать о себе что-то, чего не знают другие. И Тайна озаряла, зажигала изнутри его глаза. В эту секунду они были голубыми, как небо Италии, пронзенное белыми каменными иглами алмазное небо, от которого у меня захватывало дух. И веки его покрывала настораживающая, нездоровая тень – но тень не беспокоила Элли, потому что он создавал свет.
Кончив мысленно этой строчкой, я прижал блокнот к колену и, злобно давя на ручку, дописал: «Угодлив? Маска? Приветлив? Хочет мне нравиться». «Мне» я зачеркнул.

Я хотел знать о нем все.
Одиннадцать тридцать – я не работаю, я слушаю переговоры по внутренней связи. Я жду, что Элли позовет к себе девушку из секретариата и попросит кофе. Я замечаю – случайно – его фигуру в коридоре: мне кажется, что это он. Подходящий рост, схожее очертание головы, и я чувствую радость, чувствую сопричастность. Я выхожу из кабинета, боюсь, что меня обманула матовая стеклянная дверь. Я вижу Сен-Клера у кофейного автомата. Я думаю, что нужно бы записать: «Не гоняет. Не привык, что обслуживают. Неловко? Решил пройтись? Что с автоматом на этаж-4? Не понимает в кофе. Сраный американец». Я знаю, что мне не далеко до персонажа сартирной комедии, знаю, что выглядеть буду странно, и все равно вытягиваю шею, щурюсь, стараясь разглядеть: какую кнопку он нажимает, какую псевдо-кофейную дрянь он пьет.
Двенадцать: я просматриваю записи, рисую горбатые, туповатые вопросительные знаки с вытянутыми шеями.
Час: я спускаюсь в кафетерий вместо того, чтобы заказать обед. Юджин уехал, нет свидетелей моего позора. Я ем кукурузный суп и треугольный сандвич с тунцом из пластиковой упаковки. Я – жертва необузданных фантазий. Я – гигант антропологии. Я пишу огрызком карандаша на салфетке: «Меню Доджи-Дедди. Привык? Подхалим? Булочка-кирпич, масло, салат. Нет вкуса? Торопится. Дела? Дрянь?».
Три: я делаю наброски. Пиджак. Не черный – темно-серый. Костюм. Сшит на заказ. Рубашка? Показалось, что белая, на самом деле – с розоватым оттенком. Яркий галстук. Смотрится хорошо, выглядит вызывающе. Дорогая стрижка. Отвратительно блескучие ботинки: скорее всего, чистил сам. И тонкие, чистые шнурки – а на улице слякоть. Либо Элли меняет шнурки каждую неделю, либо он их стирает, дитя окраин. Носового платка при нем нет. На пиджаке отсутствует нагрудный карман.
Четыре: перезванивает девчушка. Нет, у нас нет решения касательно ее работы. Нет, даже если это работа ее парня, а она – менеджер, ответа все равно нет. Нет, не ознакомились. Нет, не просмотрели. Нет, не известно. Попробуйте перезвонить мистеру Юджину Аркману послезавтра, он должен быть в курсе. Мой вам совет: займитесь чем-нибудь мирским и денежным: я не думаю, что проект пройдет.
Пять: я раскладываю пасьянс и ерзаю на заднице.
Шесть: Элли ушел, должен был закрыть кабинет. А мне нужно к нему. Посмотреть его ящики, его компьютер, мусорную корзину. Посмотреть, чем обвешаны стенки, какой ручкой он пользуется, курит ли он, наведен ли порядок у него на столе, сам ли он подбирает канцелярское барахло. Когда я подхожу к его двери, в кабинете включен свет, Элли работает допоздна. Гребанный трудоголик.
Семь: я иду домой, у меня внутри – топка. У меня в портфеле – восемь бесценных листков. Я собираю материал. Я в деле. У старой крепости, я покупаю в вагончике сандвич с курицей в сухарях – за минуту до закрытия. Мне кажется, что сам я не усну, но чутье обманывает меня.

Юджин пританцовывал под Reamon, вертел перед зеркалом задом. В стиле восьмидесятых годов. Кулаки на уровне груди. В право – в лево, синхронное, скучающее движение. И он стоял на каблуках. Ему очень шли женские туфли и вишневая помада, а вот парик пришелся мне не по вкусу.
- Как ты назовешь худого парня, если тебе нравится его внешность? – Спросил Юджин, в такт музыке качая головой. Он облизнул губы. Я хотел сказать: «переигрываешь», но подумал, что он догадается сам. Юджин был умнейшим, одареннейшим человеком, превосходным актером, режиссером и сценаристом. Я ответил:
- Стройный. – Юджин кивнул удовлетворенно, и хитрая усмешка проступила на его сжатых накрашенных губах.
- А если он тебе неприятен?
- Дрищ. – Постановил я, не задумываясь.
- Вот именно. – Подтвердил Аркман, демонстрируя мне свой высокий мудрый лоб и ясные трагичные еврейские глаза. – А если он тебя насилует, а тебе это не нравится?
- Если бы меня насиловали, я бы думал не о нем, а о себе. – Возразил я.
- Совершенно верно. – С Юджином приятно было соглашаться, а если учесть, что согласны мы были по большинству вопросов, такие разговоры смотрелись идиотически церемониально и мило-комично. Мы могли бы отыграть такой этюд на мастерской в следующем месяце, и ребятки визжали бы от восторга. «Мы поняли друг друга. Мы единомышленники». Как давно я не видел эту чудесную пьесу… - Как ты это пропустил?
- А?
- Ты не хочешь со мной поспорить?
- Нет. Даже если ты настаиваешь. – Честно и самоотверженно заявил я.
- Тогда как ты это взял? Это же плохо.
- Это не плохо. – Возразил я, надевая очки и подходя к его столу. – Это просто не очень хорошо. – Я полез одной рукой в рукопись (грубая, вредная ошибка), и листы, конечно, сразу посыпались. – Есть удачные места. – Защищался я из последних сил. Юджин отвернулся от зеркала. Мне стало жутко.
- Есть удачные места. – Тоном светлейшего жреца Омона Ра или святейшего великого инквизитора возвестил мой славный еврейский коллега. Он был непримирим. – Разговор в кафе и сцена в больнице. Но эта сцена убийственна.
- Вычеркнем ее и пустим. – Справедливо и резонно возразил я.
- Можно. – Юджин с тоской сморщил нос. – Но ничего приятного у нас не получится.
- «Этот актер очень похож на товарища Сталина», - Аркман понимал по-русски и избавил меня от муки рассказывать по-английски русский анекдот, - «Нужно его расстрелять». «Иосиф Вессарионович! А может просто усы сбрить?». «И-или усы сбрить». – Благосклонно завершил я. Юджин сложил руки под грудью, его усмешка была кривой, но не мстительной: он любил хорошие шутки. Аркман выжидающе, настойчиво смотрел на мой нос, как будто ждал, что тот отрастет. - Я и так зарезал шестнадцать вещей: Доджи с меня шкуру снимет. – Вздохнул я: приходилось оправдываться, в мою доброту Юджин не поверил.
- Отправь его. – Пожал плечами друг. Юджин Аркман никогда не говорил «пошли», он говорил «отправь». По большому счету, он был прав: Юджин знал, что я – антиамериканист, а Додженс – американец, и пока я могу хамить ему, прикрываясь идеологией, я буду ему хамить… но хамить мне не хотелось. Мне хотелось попасть на семейную рождественскую вечеринку. Посмотреть на Сен-Клера – при невесте. Поэтому я решительно отмахнулся и уселся читать рукописи.

Мой отец – русский, мама – из Грузии. Она была очень красивая, моя мама. Великолепная. Такие длинные черные волосы – то есть, абсолютно черные, как будто масленые, сплошной волной стекавшие по плечу. Такая гордая и тонкая спина. И сама женщина – печальная, как спелая слива под косым дождем.
А ведь Мона Лиза была только чуть-чуть на нее похожа – хитрее, веселее, полнее. И она была замужем. И она была замужем за Винсом. И я с ней спал, хотя делать этого явно не стоило. И Винс не был дураком, но не бросил ее – он покончил со мной. Он не мог работать с теми, кто портил ему отношения с женой.
Тогда он переживал, что Лиза не хочет детей. Теперь у них дочка, и Лиза не выпускает ее из когтей. Дочка очень похожа на папу. Ее зовут Виржиния. Винс возил ее с собой в Милан и покупал ей мороженое на главной площади – у девчушки на щеках были точно такие же нежные ямочки, и сумасшедшие кудряшки торчали во все стороны. И у нее были зеленые глаза.
Это странно: считается, что черный цвет – доминантный, но вот у моего отца были серые глаза, и у меня они – тоже серые, хотя в остальном мы совсем разные. Я больше не увижу мамины черные глаза и мне их иметь… не положено. Я не заслужил. Я что-то сделал такое, что мне не доступна больше эта прямая тонкая спина и благородная печаль. Чем-то я хуже.
А мама умерла в питерской больнице, далеко на севере – за центр.
А Алекс в Англии, ему осталось два-три года, и я не еду к нему попрощаться.
Я не женат. У меня нет детей. Почему-то мне кажется, что уже не будет.
Когда Винс приходит к Доджи, он заходит к нам в кабинет и я сам себя удаляю из разговора. Моя вечная красная карточка.
Ну, к черту. Жрать себя – сожрешь, не наешься.
К слову, Винс заходит часто – он один из немногих свободных художников, которые не бегут стремглав от Додженса. Они сделали всего-то один совместный проект, и Винс набил Доджи морду. Что мог сделать Доджи-Дедди после того, как его поколотил подонок-лягушатник? Конечно, Доджи его зауважал. Он был так одноклеточен, что подобный исход я предсказывал задолго до самой драки. Додженс любил говорить, что в нем спрятан великий режиссер. Винс ходил на совещания с фонариком, и когда Доджи его доводил, светил фонариком Дедди в лицо: «Доджи, где великий режиссер, а? Доджи, Боже, я его не вижу!». Жили ребятки дружно. Француз и американец – два деловых человека, два офисных степлера, друг друга всегда поймут, а в Винсе много было от офисного степлера.
Элли считал его – как бы это – большим начальником. С трогательной бережностью держа у щеки «раскладушку», он щебетал:
- Уи, мсье. Уи. Но, жа ком па – мсье Доженс… но. Но, аври. О, тре, тре дезоле. Ке? Де вотре фий… - Я подумал, что «фий» может быть как дочкой, так и Лизой. Винс запросто мог назвать вянущую красотку Лизу своей девушкой или девочкой: ему это было даже приятно. А Элли здорово говорил по-французски: с его голосом, ему было легко и удобно, хорошо вставало произношение. Я так не мог: все звуки и переходы у меня были русские – терпимые, но не аутентичные. Я почти позавидовал.
Элли, Элли, Элли. О его кабинете мне пришлось забыть, да. Ну, это еще что: программист отказался вскрывать его ящик, у меня не было доступа к его компьютеру – Элли завел в прошлом году собственный лаптоп и не пользовался стационарником. На прошлой неделе я спускался к Сами-кудеснику, я подобрал крайне веские доводы, но Сами ответил, что в картотеке просто нет личного дела Сен-Клера. Из заурядного, понятного и вполне читаемого мальчишки Элли превращался постепенно в фантома оперы. Имя, возраст, должность – это было очень мало, это было баснословно, несерьезно мало. Что мне оставалось? Придумать ему личное дело. Придумать биографию. Первое слово, которое он произнес, первую книжку, которую он прочитал, и первую девушку, которую он поцеловал. Придумать школу, в которую он ходил. Среднюю - Луизиана, Тьерри, кирпичные стены, черно-зеленые буки, старинная кружевная ограда и старый обшарпанный пол. Светлая библиотека, запах старых книг, огромные окна. Площадка, деревянные качели на веревке, серая форма – пиджачки, брючки и юбочки из тонкой шерсти, черные галстучки. Старшую – Новый Орлеан, Тусен, шестнадцать предметов, бумажки с расписаньем и взысканьями по карманам куртки, подержанная угрюмая машина, купленная с летних заработков, девочки из группы поддержки, вечерние часы на математику, простыни с красными колокольчиками на кроватях Тейси, Люси, Кимберли…
Мне пришлось выдумать его комнату в мансарде – тесновато, но для дела места достаточно. Его письменный стол, рюкзак, болтавшийся на одном плече. Зеркало в ванной, возле которого он по утрам разглядывал подолгу свою хорошенькую мордашку, и рубашки, которые покупала ему мать. Я выдумал его разговоры с отцом и перьевую ручку, которой он заполнял бумаги из колледжа. Его педантично заправленную койку в общежитии. Нежную мочку уха, которую он струсил проколоть. Я выдумал серьезную деловитую симпатяшку, которой он таскал из города конфеты, я выдумал его мечты и планы. Я вымостил дорожку из желтого кирпича и хрустальных булыжников, по которой он пришел в агентство. Я помнил лучше него, каким он был стажером, младшим менеджером, секретарем. Я ясно видел, каким он был – суматошным, рьяным и свежим, - когда его взял к себе Доджи. Толковый мальчик, улыбчивый мальчик, я знал о нем все. Я видел его, бродившего по зимнему Милану и пытавшегося поверить, что этот город ему по вкусу. Я видел, как он осторожно присматривался к Луизе Додженс. Как простаивал часами у окна ее дома. Как дарил ей цветы. Я видел, как извечная брезгливость на ее физиономии сменялась удивлением, снисходительностью, требовательностью. Я видел, как он целовал ей руку в перчатке, целовал плечо под тонкой тканью платья и голую бледную шею. Я видел их дом, стиральную машину, которую он загружал, и стол, который он накрывал. Я видел его улыбку. Я видел, как ясные фиалковые глазки становились усталыми. Я чертил восковым мелком жирные красные линии, рисовал стрелки. И Луиза становилась слабым, мутным отражением его подружки из колледжа. И Доджи чем-то слегка напоминал его отца – или того, кого он хотел бы считать отцом.
Однажды я увидел себя его глазами. Увидел непонятного, не слишком успешного и не слишком приятного человека, с которым приходилось считаться, которого приходилось терпеть – опять терпеть. Я видел целый мир, похожий на радужную бензиновую пленку в грязной луже на шоссе. Это был мой мир, и я знал, что Элли он казался красивым и что относился Элли к нему с врожденной брезгливостью, боялся прикоснуться. Я видел Элли – он должен был иметь дело с людьми, расхаживавшими по потолку и пившими керосин. Я понял его. Это было странное и по-своему прекрасное, а по-своему – отвратительное ощущение. Как будто стенка пузыря, в котором я прожил последние годы, стала тоньше и почти растаяла, как будто мой непробиваемый пузырь вдруг стал мыльным. Как будто у меня обнаружился кариес и, задевая зуб языком, я чувствовал щекотку, переходившую в острую боль.
Наступали моменты, когда я был Элли Сен-Клером. Отчасти сам того не замечая, я пытался воспроизвести его мимику, характерные жесты. Я вздергивал брови – они были совсем не такими красивыми, не походили на безупречно плавные дуги, и все-таки неуловимого сходства в выражении, в настроении я добивался. Я пытался воспроизвести его взгляд исподлобья – не угрюмый, не раздраженный, а внимательный и сосредоточенный. Я старался уловить и отобразить мелкие морщинки под веками, легко обрисованные складки на напряженном лице. Я стал улыбаться. Я улыбался широко, при всяком удобном случае, и иногда мне приходилось закрывать ладонью рот. Не скажу, что я был весел и счастлив – улыбки доставляли мне физическое, чувственное удовольствие. Кажется, впервые за всю свою жизнь я понял, как это приятно – улыбаться.
Я стал настоящим маньяком. Утром, выбираясь из смятой душной постели и отправляясь в сортир, я думал – рваными фразами, не проснувшись толком, - о нем.
Его дом – скорее всего, просторная квартира, пустое место его не пугает, оно кажется Элли роскошью. А занавески и диван он выбирал сам.
Его книги – сейчас он наверняка просто не читает, совсем.
Музыка – классика, Моцарт и Вивальди, но без Бетховена. Фламенко. Биттлз – Джон Ленон, любимая – «Help». Франц Фердинанд – первый альбом. Весьма возможно, что Nickel Back. Sunrise Avenue. Off Spring. Нет, секундочку, Off Spring – это уже мое. А что мое бы понравилось Элли?
Что бы понравилось Элли? Я просматривал ленты, ходил в кино – я думал, какой фильм бы ему пришелся по сердцу, какой герой. Я раскладывал ручки на своем столе – какая бы ему подошла? Я сунул руку в карман и безымянным пальцем попал в дырку в подкладке - я пошел покупать себе новую куртку, бродил по пассажу, перебирал вещи и чувствовал себя, как перед съемками: я не собирался покупать себе одежду, я подбирал для Элли костюм, думал, что бы ему подошло, что бы ему пошло.
Я ощущал себя Генри Хиггинсом. Большим ребенком, который вздумал поиграть с живой игрушкой. Я был точь-в-точь восьмилетняя девочка, выбиравшая платьица и мебель для новой «Барби».
Очень скоро я понял, что мои заметки мутировали. Я понял, что пишу повесть. И вот тогда я почувствовал себя счастливым – чуть больше пять лет, я ничего толком не мог написать. Элли Сен-Клер стал моим персонажем. Моей собственностью. Моим произведением. Моей радостью.
- Радость моя. – Юджин дрыхнул, уткнувшись в сложенные полочкой руки. Он прилетел в пять утра, в семь был на месте. Он дорабатывал проект, моего мнения не спрашивал. Я не протестовал. – Коллега и товарищ, выпил бы ты кофе. – Я прицелился и метнул в него карандаш: карандаш не вполне заменял дротик, но во-первых дротиком кидаться было опасно, а во-вторых последний дротик я потерял.
- Я прошу тебя, дай покоя. – Юджин поднял на меня свои голубые круглые глаза, полные тысячелетней скорби иудейского народа, и мне сразу же сделалось стыдно. – Я в Лондоне вообще не спал: делали антерпризку, сыграл два спектакля, провел переговоры. В часы досуга виделся с Алексом. Вы оба – неуемные люди. Я нас было часов пятнадцать живого разговора. – «И было б больше, если бы не улетел: тебе только дай языком почесать», зло подумал я. «Сон как рукой сняло». – На самом деле, он очень интересный человек. Вызывает восхищение. Жаль, что он не в сфере кино и…
- Я не хочу о нем говорить. – Какая полезная фраза. Атрибут глобализации, панацея беглецов. Заклятье тишины. Шпиль на башне психотерапии, расплата за уважение к чужим чувствам. Я не хочу о нем говорить. И я могу о нем не говорить. И мы не будем о нем говорить. Господи, как же я удобно устроился.
Я произнес свое заклинание, и оно подействовало. Мы молчим, мы делаем вид, будто не помним, о чем шла речь, и очень скоро действительно забываем. Тогда я спрашиваю:
- А ты не знаешь, Элли – это Элмор? – Юджин ворчит, трется лбом о мягкий рукав черной водолазки.
- И Элмор тоже. Очень очевидный ответ. – Ответ очевидный, но мне он не нравится, и тогда я уточняю. Люди всегда уточняют, когда хотят намекнуть, что услышать им нужно что-то совсем другое.
- То есть Сен-Клер у нас еще и Элмор?
- Сен-Клер – Элиот. – Тяжко вздыхает мой коллега. Он не может перевернуться на другой бок, поэтому поворачивает голову и утыкается в другой локоть.
Ну конечно, Элиот. Не простовато и напыщенно, как жирный краснощекий фермер в качалке на веранде белого домика посреди кукурузного поля. Благородно, почти оскорбленно. Значит, Элли не спрятался, он снизил планку. Что еще он может прятать? Может быть, он пытался писать? Может быть, он неплохо рисует? Может быть, на самом деле он понимает, чего стоит Доджи и вся его могучая фирма? Может быть, он знает, чего стою я?
- Ты с кем будешь согласовывать свою сказочку?
- С одним из трех. – В голосе Аркмана – лень и сознание неизбежности.
- Позови Сен-Клера: с ним, по-моему, проще всего договориться. – Отчасти, я вру. Отчасти, так я и думаю. Если по всем статьям только «отчасти» - значит, я вполне честен.
- Хороший мальчик. – Соглашается со мной Юджин. Он не играет со мной, он верит, что я – друг, который дает ему дельный совет. Отчасти, он прав. Если только «отчасти» - могу ли я чувствовать себя хорошо?
Продолжение - в комментариях.

@темы: мое

URL
Комментарии
2014-07-21 в 15:43 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:44 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:45 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:46 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:47 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:48 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:49 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:52 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:52 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:53 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:54 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:54 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:55 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:56 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:59 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-21 в 15:59 

Sandra-hunta
читать дальше

URL
2014-07-22 в 01:42 

Эл.
Фуууух, дочитала.
Столько всего хочется сказать, и не знаю, что именно.
Я вас нашла год или уже два назад на какой-то ФБ, влюбилась в тамошний текст, нашла другие ваши тексты, проглотила горсть, была влюблена по уши, а потом, видимо, "переела" и подотпустило. Всегда такие рассказы, конечно, читать трудно. Как-то лично у меня получается, что зарываюсь в очередной рассказик, когда в своей жизни эмоций не хватает. И тут тебе сразу и принцы на белых конях, и стрельба, и погони, и любовь до гроба, и с наступлением финала закуриваешь так сигаретку и думаешь "йеее, это было круто..."
Все это довольно сложно проделать с вашими героями, живущими вполне обычной жизнью, простыми внешне, иногда даже вызывающими неприязнь больше, чем приязнь.
И вот лично я точно не буду эти рассказы перечитывать, уж слишком они, не знаю, серьезные что ли, не похожи на текстик-для-того-чтобы-сбежать-из-реальности.
Но если бы мне пришлось привести пример того, что бы я хотела, чтобы называлось современной литературой, я бы показывала ваши работы. Они хоть и о современном социально-бытовом, но все равно содержат в себе какой-то такой классический Трагизм и Драму. Не знаю, как объяснить. Они не просто рассказывают о чуваке, который вышел на улицу и зашел в кофейню, чтобы заказать латте, и попробуй в этом найди глубокий смысл)
Пока читала, несколько раз охреневала от того, что читаю, и в голове крутилась только мысль: что же это за человек такой, который такое пишет?! ужасно хотела бы познакомиться с вами, но это из области фантастики, конечно)

Что касается именно этого текста - сделала себе пометки обязательно похвалить момент со следами помады на щеке и когда Нор в точности предугадал в голове диалог с Винсентом. Прям аплодировала в эти моменты)))
Кстати, а Нор - это что за имя такое? оО Как в семье Арбатовых мог родиться Нор?
Ну и финал, конечно, неожиданный) Все время готовилась в трагичному концу, ну или открытому финалу, а тут оп! и все жили долго и счастливо :) Ну а почему бы, собственно, и нет, сюрприз от автора :)

Словом, я уже сплю и пишу какой-то бред, наверное, но совсем ничего не написать тоже не могла. Спасибо за этот рассказ и вообще за то что вы пишите такие классные вещи! Вдохновляйтесь, пишите и снимайте крутое кино ;)

2014-07-22 в 10:24 

Sandra-hunta
Огромное спасибо за такой подробный и лестный отзыв!
Думаю, это было два года назад, потом я ФБ пропускала. И, надо полагать, это был "Almost Ours".

Если Вам хочется погонь, стрельбы и любви до гроба, могу предложить "Ницше". Это, правда, не ориджинал, а фанфик, но всего вышеперечисленного там хватает с лихвой. Или вот у меня скоро поспеет пост-апокалипсис).

А почему из области фантастики?

В многонациональной семье Арбатовых родился Нурен. Нор - это трансформированная версия, для западного уха.

URL
   

World capital of sisterfucking

главная