Sandra-hunta
Возьми меня, как женщину, и разрушь все, чем я был. Глядя на развалины, подбирая осколки, люди сочинят историю, которую я никогда не смог бы воплотить. Они запомнят меня праведником. Может статься, они запомнят меня героем. И однажды – кто знает – они будут любить меня так же, как любят сегодня тебя. Они забудут, кем я был для них, мое лицо истлеет, и они будут рисовать его заново. Мои дела растворятся в небытие, сотрутся мои следы. Может быть, они скажут. Вот лежит Оливер Кромвель. Последний праведник, великий герой, святой мученик. Может быть, они поверят, что я желал им добра. Может быть, они даже решат, что мне удалось принести его. Если я исчезну сегодня, сейчас, кто знает – может, они простят мне. А может, даже не узнают, за что прощать. Уничтожь меня. Убей меня. Сотри меня. Молчание благословенно. Я хочу туда, где царит тишина.

Он поднимает на Тома глаза. Они доверчивы, и глупы, и бессмысленны, они пусты, и эта пустота влечет к себе, а презрение тушит вину. Том кладет руку ему на щеку, и Оливер все еще смотрит – смотрит, не двигается, не чувствует на себе его руки, ждет, как послушный ребенок. Его словно только что подняли из постели, он оглушен и беспомощен, и то, каким мирным он выглядит, то, как подлинна его чистота, как плохо обставлена его невинность, все это должно останавливать, но почему-то толкает вперед. Мир накренился, и Том летит вниз кубарем, летит прямо на Оливера, не смог бы удержаться, даже если бы захотел. Эти глаза не судят, не просят – и не помнят, и Томас гладит его по щеке, а потом загребает в кулак его волосы и заставляет откинуть голову. Том дергает его за волосы, голова мотается. Глаза закрываются. Потом медленно и сонно приоткрываются снова. Том вспоминает, как солдаты швыряли друг другу девчонку, когда взяли аббатство Сент-Питтерс. Господня дурочка. Она была в одной рубашке, поскальзывалась в грязи. Она взмахивала руками, как птица крыльями, но не отталкивала солдат, когда приземлялась им на грудь. Они любили ее долго, ждали своей очереди, не отходя от места, и их прикрывали только скудные развалены монастырского амбара. Если бы в ставке был Оливер, он бы, наверное, приказал их вздернуть. Оливера не было, и Томас зашел к ним сам. Некого было спасать, нечего защищать. Она лежала на полу, мягкая и ослабевшая, и Томас перевернул ее сапогом. Ее глаза звали его. Он мог бы проваливаться в нее бесконечно, и никогда бы не ударился о дно.
У Оливера над бровью – бородавка, рот приоткрыт, а в волосах пыль. Томас бьет его по лицу, и Оливер тяжело дышит, Оливер покачивается, встряхивается, и он не понимает, что происходит, а может, понимает слишком хорошо. Том берет его за подбородок и сжимает покрепче.
- Вставай на колени.
Звучит почти ласково, а потом Том вышибает из-под него ящик, и Оливер падает ему под ноги. Он теплый. Контуры его тела, его запах, его несовершенство. Желание так сокрушительно, что начисто сметает их прошлое – и их будущее.

@темы: мое