Sandra-hunta
Дополнение к Feels Good, Найджел|Дэвид.
Справа – окно «радиорубки», слева – плакат во всю стену. На плакате Кит Ричардс лежит, забившись в угол и скрючив обрубки, он похож на ворону в зимнем Нью-Йорке, грязную и нахохлившуюся, он похож на труп, он похож на ребенка и на старика. Он уже почти не человек, его тощее тело, сжавшееся в комок, выглядит таким жалким, что на него трудно смотреть, а рядом с ним – на стене студии, в которой работает Найджел, на стене студии, в которой писались Rolling Stones, - почерком Мика Джаггера написано: «И все-таки он жив».
Фундамент шутки в начале века – нелепость. Фундамент шутки в середине века – похабщина.
Фундамент шутки в конце века – бесчеловечность. Убийственная, беззастенчивая, поражающая воображение жестокость: это так забавно, что Дэвид хрюкает каждый раз, когда смотрит на черно-белого загибающегося Кита.
Дэвид спит на матрасе, под Китом Ричардсом – в позе Кита Ричардса. У Дэвида нет передозировки или ломки – скорее всего. Ему совсем неплохо – скорее всего. Дэвид сам по себе спит некрасиво, если его не придавить к койке парой девок или парой мужиков: он сворачивается, как сухой лист.
Он ворчит во сне и поворачивает голову, волосы падают ему на лицо, и он морщит кончик носа – раздвоенный. Дэвид похож на мелкого грызуна: смотрится умильно, кусает больно. Дэвид похож на мелкого грызуна и, усаживаясь на матрас рядом с ним, Найджел додумывает про себя: кусает больно, воняет сильно, трахается неразборчиво.
Найджел придерживает Дэвида за ногу, открывает пивную бутылку, подцепив крышку пряжкой с его сапога. Дэвид дергается, Найджел дергается – это как цепная реакция, и пиво проливается ему на руку. Найджел говорит:
- Пока мне не исполнилось двадцать семь, я мечтал, что вступлю в клуб.
Найджел смотрит перед собой, он держит бутылку в руках, пена опадает, капли падают на пол, одна за другой.
Найджел говорит – хорошенько поразмыслив:
- А когда исполнилось, мне было до жути стыдно, что я все еще жив.
Дэвид шевелится. Ворочается. Дэвид стонет сквозь сон, и Найджел говорит:
- Мик сказал – «Я лучше сдохну, чем буду петь Satisfaction в сорок пять лет», и он все еще здесь.
Дэвид выбрасывает руку в воздух – чтобы оттолкнуть его, отмахнуть от него. Она падает, безвольно и бессильно, и Дэвид бормочет:
- Ну, нет.
А Найджел одергивает его:
- Еще успеешь поспать, засранец.
Найджел хмурит свои густые пшеничные брови и продолжает – печально и ровно, как начал:
- Рок-музыкант может быть либо молодым, либо мертвым. Я не музыкант – и я не чувствую, что старею, но у нас с тобой у обоих неприлично много седых волос. Ты знаешь, к чему я.
Дэвид пинает его коленом:
- Уйди.
Дэвид закрывает голову руками:
- Погибни.
Дэвид оборачивается к нему, оглядывает его. Это чувство. Его так много, оно слишком однородное, оно слишком неожиданное, и Найджел изо всех сил пытается его игнорировать, Найджел даже побаивается, что, может быть, у него проблемы с сердцем – и жопу отрастил, и пора бы уже чему-нибудь сломаться, - но меньше всего на свете ему хочется думать, что Дэвид Кери его умиляет. Эта родительская нежность. Это мерзкое ощущение. Как будто Найджел вот-вот наклонится и поцелует его в лоб. Как будто он готов простить Дэвиду все, что угодно.
Он похлопывает Дэвида ладонью по спине.
- Ну, уже ж не спишь.
Гладит Дэвида по спине.
- Давай.
Он поднимает бутылку и ржет.
- У меня для тебя завтрак. В постель.
Найджел чувствует себя пойманным. Отчасти, он чувствует себя преданным. И он знает, что никуда уже не денется, и знает, что у него, по большому счету, нет выбора. А потом он видит, что Дэвид улыбается – с закрытыми глазами. Дэвид цепляется за его свободную руку и подсовывает его ладонь себе по щеку.
Найджел зовет его – осторожно и тихо:
- Эй.
Он деликатно замечает:
- Это мое.
И Дэвид шепчет в ответ что-то матерное и неразборчивое.
В студии полно народа – в любое время суток, но кажется, что кроме них двоих здесь никого нет. Через пару часов можно будет подумать о том, чтобы выпить кофе, сходить в душ и побриться. Через пару часов можно будет подумать о том, что это не их маленький уютный остров в окружении винилового моря и гитарных рифов. Можно будет подумать о том, что их почти ничего не связывает. О том, что не будет ничего страшного, если они разойдутся по разным концам мира. О том, что неплохо, когда Дэвид есть, но когда его нет – еще лучше.
Найджел говорит:
- Я всегда думал, что смогу держать обещания, которые давал себе сам, но кажется, я ошибался.
Мягкие волосы Дэвида – под его пальцами. Его ухо, его щека. Дэвид щекочет его запястье ресницами, когда притискивается ближе. Найджел говорит – он знает, что его не слышат, и это досадно, но не меняет дела.
- Я, по-моему, буду петь Satisfaction в сорок пять. Мне не хватит духу уйти отсюда, я не смогу сделать этого сам.
Найджел. Он говорит:
- Мне не хватит духу не связываться с тобой – хотя я каждый раз зарекаюсь и говорю, что «сегодня мы многое поняли».
Прежде, чем встать, Найджел прокашливается, Найджел запивает пивом свой пространный монолог. Он говорит – прежде, чем выдернуть свою руку из-под головы Дэвида, прежде, чем выйти из комнаты:
- Я никогда не был трусом. Не верится, что ты меня им сделал.


Дополнение в Feels Good, Дэвид/Бэйби
Единственное, чем хороша мораль: одной единой морали быть не может.
Не убий – но силы зла должны быть уничтожены. Не прелюбодействуй – но «Занимайтесь любовью, а не войной». Работай и зарабатывай – но «Прогнившее общество потребления». Если кто-то один скажет тебе – его дельный совет пролетит сквозь века и через континенты – что ты не жил толком, пока не увидел мир, кто-то другой, такой же убедительный и красноречивый, вставит, что ты не жил, если не обзавелся семьей и домом. Что бы ты не делал, что бы ты не выбрал, всегда останется кто-нибудь, кто будет тобой недоволен, и кто-нибудь, кто будет гордиться тобой.
Бассейны Калифорнии – это особая достопримечательность. Тебе не нужно ехать в Париж, если есть задний двор, тебе не нужна Эйфелева башня, если есть удобный шезлонг. Тебе не нужна Мона Лиза, если есть калифорнийские телочки, и не нужны все чудеса света, если есть хороший косяк. Этот мальчик, рядом с тобой. Ему не нужны ни косяк, ни телочки, ни шезлонг, ни бассейн, ему нужно одно учение. Один совет. Четкая инструкция, которой он сможет следовать, не раздумывая, не сбиваясь, не останавливаясь. Этот мальчик. Нет ничего особенного в том, чтобы быть молодым, когда ты действительно молод, но… к черту. Если на персики не сезон, персик становится редкостью, он превращается в ценность. Если в восемнадцать почти никто уже не бывает по-настоящему юн, значит, этот славный мальчик – ценное приобретение. Когда молодость становится редкостью, это печально, но Дэвида эта проблема не заботит: у него всего в избытке.
Дэвид не снимает солнечные очки, в последнее время – совсем, и ему приятно, что здесь это в порядке вещей. Добродушное калифорнийское солнце, эти девочки и их ловкие ручки. Каждый дюйм его тела чувствует себя превосходно. Его рубашка расстегнута, и чьи-то мягкие ладони касаются его груди. Дэвиду стоит только шевельнуть пальцами, и кто-то из этих заек приносит ему зажигалку, дает ему прикурить.
Дэвид выпускает дым:
- Ты ангел.
И она улыбается, согласно и одобрительно, она медленно склоняет голову на бок, она убирает волосы себе за спину – это настоящая река, лошадиная грива, золотой фонд и неприкосновенный запас, и хотя совсем скоро он не сможет вспомнить ее имя, эту секунду он запомнит навсегда. Ее тяжелые длинные волосы, роскошные волосы, перетекающие с ее плеча. Эти девушки. В ЛА одежда, по большому счету, ни к чему. Их гладкие, теплые, голые тела – едва прикрытые, расслабленные и загорелые. Они всегда на виду, и их не так приятно раздевать, но они совершенны: на взгляд, на ощупь. На вкус. У девушек из Калифорнии совсем другой вкус.
Этот мальчик. Бейби. У него совсем другая кожа – очень красивая кожа. Он такой чистый, такой свежий, такой… мальчик. Дэвид даже приподнимает очки, чтобы взглянуть на него. Его босые ноги, его шорты, которые на самом деле боксерки, его бледно-розовые маленькие соски и влажные губы. Какая-то сладкая блондиночка обнимает его, и он рассказывает ей анекдот про небоскреб и вред курения. У него такой серьезный вид, как будто он сейчас на экзамене или на презентации, а она слушает его – очень внимательно, нахмурив свои мягкие золотистые брови. Бейби. Только чистые цвета, только абсолютные величины. Такое забавное создание. Такой славный зайчонок.
Эта девушка. Ее зовут Кимберли, но это не слишком важно, хотя Дэвид всегда запоминает имена девушек, с которыми спит. Луизе это казалось очень вредной привычкой: она терпеть не могла, когда он обращался к ней по имени. Она говорила:
- Ты ленивый!
И прибавляла:
- Как скотина.
Как правило, она швыряла в него чем-нибудь для верности. Лифчиком или подушкой.
Она объясняла:
- Ты всерьез думаешь, что можешь сделать лицо и сказать: «Луиза» - и я охренею от того, как серьезно ты подходишь к делу?
Когда он хотел сказать крошке что-нибудь неприятное. Что уходит от нее, что не уходит – потому что, в строгом смысле, его при ней и не было, что это только на одну ночь, что они никогда не поженятся, что нужно смотреть на вещи проще, что она не должна расстраиваться только из-за того, что не будет единственной. Когда Дэвид хотел сказать что-то подобное, он всегда начинал с имени: просто чтобы милая девочка не подумала, что он пользуется единой формулой и ему на нее плевать. Может быть, это не всегда срабатывало, но он привык.
Так вот, эта детка, Кимберли. Она огибает его шезлонг и подходит к нему со спины, она наклоняется к нему и целует его. Он целует ее. Понятие выгоды тоже давно вошло в привычку. Оно очень привычно. Настолько привычно, что Дэвид не обращает на него внимания. Эта девушка – не обращает. Скорее всего, ей от него даже ничего не нужно, наверняка – она от него ничего не получит. Она хочет переспать с ним только потому, что она хочет с ним переспать, она устала от задних мыслей: потому, что вокруг нее только те мужчины, которых в теории можно хорошенько пощипать, только полезные мужчины. Вокруг него – в теории – только те куколки, для которых он может что-нибудь сделать. Если думать об этом постоянно, можно свихнуться, и Дэвид не думает. Он не отгоняет эти мысли, они просто… уходят. Просто небо голубое, трава зеленая, солнце теплое, океан большой… а вода в бассейне? Какого она цвета? Это одна из самых красивых вещей, что Дэвид видел, - вода в калифорнийском бассейне, и, может быть, когда-нибудь он расскажет об этом тому, кто будет рядом. Маленький бесполезный приз.
Кто-то другой – точно кто-то другой, у этой крошки не такие длинные руки, - расстегивает ему ширинку. Кто-то третий, скорее всего, разводит в стороны его колени. Он нашаривает чей-то горячий затылок, чьи-то мягкие легкие волосы, он гладит эту детку по голове, и он предпочел бы, чтобы они перешли в дом, он предпочел бы заняться каждой по отдельности, но ему и так совсем неплохо. Дэвид. Он улыбается. Ким отстраняется на секунду, она держит его за плечи, у нее длинные ногти, и Дэвид хотел бы, чтобы она как следует его поцарапала. Дэвид смеется. Она не смеется, нет, она улыбается с закрытым ртом. Ему нравятся такие вдумчивые, основательные девушки. Ему она нравится, правда. Краем глаза Дэвид замечает, что у Бэйби все в полном порядке, и прежде, чем эта прелесть у его ног начнет ему отсасывать, он все-таки встает с шезлонга. «Дэвид, ты столько не съешь», «Дэвид, тебе столько не унести». Телочек вокруг него общим счетом четверо, и по пути к дому он ухитряется обнять их всех.
Самое лучше в вопросах морали то, что никто не даст тебе единого ответа. Лазеек больше, чем в федеральном законодательстве, нужно только поискать. Ты можешь делать все, что захочется, можешь не делать ничего, можешь делать только то, чего хочет кто-то другой. В любом случае, ты найдешь подходящую поговорку, подходящую историю, подходящую мораль, достаточно убедительные и красивые слова. Кто-то, кто жил до тебя, уже придумал тебе оправдание. Кто-то, кто никогда тебя не узнает, уже успел воспеть тебя в стихах. В этом мире слишком много одинаковых людей, и кто-то, пугающе на тебя похожий, уже позаботился о том, чтобы мир принял и полюбил тебя.
Самое лучшее в Калифорнии то, что совсем скоро тебе становится не нужен ни Париж, ни Лондон, ни ЛА, ни Нью-Йорк, ни косяк, ни любовь, ни успех. Тебе вообще ничего не нужно. Ты спокоен и счастлив, ты в гармонии с собой, тебе не нужно вставать с постели, тебе не нужно искать или сомневаться, тебе не нужно думать о том, что всему однажды настанет конец, - можно вообще не думать.
Самое лучшее в Бейби то, что он умрет – стоит тебе только сказать. Тебе не нужно просить, тебе не нужно приказывать, нужно только упомянуть вскользь, и он сделает это. Он сделает это не ради тебя, не потому, что он к тебе привязан, не потому, что он хочет тебе угодить. Он сделает это, потому что действительно верит, что ты знаешь ответы. Ты – Бог. Ты – король. Ты его отец и его мать, ты Нострадамус и Аристотель, вождь и пророк. Его еще нет. Ему отчаянно хочется быть. Ты – то, чем он хочет быть. Наслаждайся.
Дэвид вытирает волосы. Ставит чайник. Он набирает номер, заглядывает в кухонный шкаф. Он чувствует себя великолепно. Его карманные принцессы спят – все четыре, и может быть, Дэвид самоутверждается, наверняка он самоутверждается, но его это вполне устраивает. На часах – на дверце духовки – три часа ночи, и Дэвид говорит в трубку:
- На случай, если ты забыл. Надо поесть.
Он улыбается. Ему это кажется очень занятным: один взрослый мужик звонит другому и напоминает, что время от времени неплохо бы жрать, а они оба делают вид, что они семья. Дэвид вдоволь натрахался, еще пару часов он, скорее всего, не будет думать о сексе, но он опускает веки и видит лестницу в их доме, в Мэне. Видит перила и коридор, дверь спальней, электронный будильник на тумбочке, Сэта, уснувшего в одежде, и автоответчик, на котором мигает лампочка. Уголки губ Дэвида дергаются, он опускает голову. Это смешно, это глупо, но Сэт на этой картинке кажется ему пронзительно красивым, и это настоящее открытие, и эта мысль никак не отпускает его.
- Дэвид?
То, как робко Бейби произносит его имя. То, как Бейби разговаривает. Его сочные, чуть припухлые, вишневые губы. Бейби держится одной рукой за кухонную стойку, он выглядит таким беззащитным и податливым, что хочется перегнуть его через нее – прямо сейчас, и Дэвид поворачивается к нему. Дэвид для него – все еще перфоманс. Картина в рамке, спуск на Американских Горках. Дэвид никогда не будет для него просто другом, просто любовником, просто человеком, и этим можно гордиться.
У Бэйби светлая кожа, к ней с трудом пристает загар, и он, скорее всего, обгорит на солнце – если уже не обгорел. Его скулы, его нос. Его чистые бледные щеки. Если бы Дэвида попросили описать прошедший день, он вспомнил бы про трах, про косяк и про бассейн, может быть, он вспомнил бы про пару деловых звонков, про коктейль, который его учила делать девчушка по имени Хелен, и про лунапарк в ночной подсветке, приснившийся ему во сне. Дэвид. Он знает, что Бейби, скорее всего, смотрит на мир совсем-совсем по-другому. Если бы Дэвиду не было плевать, наверное, все стало бы только хуже.
Эти заплаканные глазки. Эта растерянная детка.
Дэвид спрашивает – на всякий случай:
- Будешь кофе?
И Бейби вздрагивает, его подбородок дергается. У Бейби белая – молочно-белая – крепкая задница, и если шлепнуть его по бедру, останется розовый отпечаток. Бейби так сладко скулит, что не хочется выпускать его из рук. Дэвид был бы не против спокойного дружеского завтрака, но Бейби явно хочет ему что-то сказать, что-то, что считает важным, и опыт подсказывает, что лучше его не слушать. Это пойдет на пользу им обоим – особенно Бейби. Так подсказывает опыт.
Дэвид лениво просчитывает варианты. Он знает, что он будет делать. Нужно только слегка себя подтолкнуть.
Секунда-другая, и он пересекает кухню. Он двигается медленно, и эта детка смотрит на него, как бандерлог на Ка. Дэвид гладит его по щеке и чувствует, как он дрожит. Дэвид мог бы свернуть ему шею – с легкостью, сию минуту, и эта легкость опьяняет.
Этот мальчик. Он повторяет:
- Дэвид.
Он задерживает дыхание, он замирает и всхлипывает, и он еще успевает спросить:
- Зачем ты так со мной?
Разумеется, это не важно: как правило, вообще не стоит слушать то, что люди говорят рядом с койкой. Разумеется, это не важно. Что самое лучшее в Бейби? Дэвид точно знает, где у него выключатель.

Название: Angie.
Рейтинг: NC-17.
Пейринг: Найджел/Дэвид.
Размер: мини.
Статус: закончено.
Саундтрек: Энджи, Стоунз.
Это похоже на шоу Трумана. На сон – когда температура выше тридцати семи или алкогольное отравление совсем близко. Это похоже на воспоминания-картинки из детства, которые ты старался вымести из головы. Дни, залитые солнцем. Звенящие колокольчики. Первые кадры из ужастиков Стивена Кинга – кстати, нужно напомнить Дэвиду, чтобы он отзвонился в Мэн и договорился со Стивеном об интервью, по старой памяти.
Дэвид, наверное? уже встал. Наверное, так. Найджел вслепую шарит по кровати, ему никак не продрать глаза. Найджел думает о том, что вчера нужно было сдвинуть шторы. О том, что здесь слишком жарко. О том, что он не удивится, если это Мать Тереза гремит тарелками у него на кухне, потому что больше в этом доме посуду мыть некому.
Найджел нашаривает джинсы, пытается попасть ногой в штанину. Ему хочется курить, на тумбочке лежит смятая мягкая пачка Lucky Strike, и это не его сигареты, и хотя он знает о Дэвиде все, что о Дэвиде можно знать, ему становится тоскливо. Он хотел бы разбежаться, удариться о стену, разбить себе голову, отлететь в сторону и разбежаться снова. Он хотел бы делать это до тех пор, пока от него не останется свиная отбивная. Конечно, вчера он знал, что сегодня Дэвид уйдет. Он тихо поднимется, тихо оденется и тихо прошмыгнет за дверь – и Найджел не ждал от него ничего другого, и Найджел не мог предложить ему ничего другого, но и это было… невыносимо. Нестерпимо.
Это было неправильно. Это было мучительно.
Найджел проглотил металлический шарик – у него внутри шарик выпустил шипы и обдирал его внутренности. В лохмотья.
Они делали это уже больше года. С тех пор, как они впервые сделали это, прошло шесть лет, тогда Найджел был слишком растерян, Дэвид был слишком легок на подъем, они оба были слишком пьяны в ту ночь, и оба на утро думали о похмелье, а не друг о друге. Теперь они – да, они встречались. Так бы Найджел это назвал, если бы хотел поиграть с собой в игру «Я не вижу, не слышу, не говорю дерьма».
Тогда, в их первое утро. Найджел сходил проблеваться и вернулся к койке. Он сказал:
- Прости меня?
И Дэвид пожал плечом: «С чего бы?». Своим худым, загорелым, голым плечом. Лежа в его кровати. Раскованный и удручающе невозмутимый. Как будто он вообще не видел в этом ничего… странного. Как будто это было в порядке вещей. И, конечно, Найджелу тоже пришлось в это поверить – чтобы не ударить в грязь лицом.
Всю эту гребаную историю. Все это время. Найджел делал вид, что жизнь идет своим чередом, что все происходит именно так, как должно происходить. Суматошный, торопливый секс, после которого Найджел чувствовал себя стопроцентной скотиной, Дэвид, который прикусывал его ладонь или угол подушки, чтобы в койке не наболтать лишнего, и эти утра. Дэвид сказал однажды, что чувствует себя запертым в картонную коробку. Никого поблизости, тишина, пыль, и он – на самом дне.
Найджел держит его пачку в руках. Найджел думает о том, что – разумеется – не хотел бы видеть его здесь на утро, но Дэвид мог бы… попрощаться. Он мог бы вести себя по-другому. Он мог бы… да, он мог бы сам придумать что-нибудь, чтобы все это выглядело лучше.
Найджел думает о том, насколько он слащав и отвратителен, когда слюнявит Дэвиду лицо или сопит ему в затылок, и о том, что между ними было гораздо больше близости, когда они просто пожимали друг другу руки.
Найджел втягивает живот и застегивает ремень. Он натягивает футболку через голову, и от футболки разит потом. Он заглядывает на кухню, и это действительно похоже на шоу Трумана. Похоже не ужастик Стивена Кинга. Дэвид Кери, который стоит у мойки, с полотенцем на плече и с тарелкой в руках. У него на ладонях – хлопья мыльной пены, на нем его френч, у него на джинсах – мокрые разводы и темные пятна от воды, и выражение лица у него совершенно… безмятежное, когда он поворачивается к Найджелу. Он приворачивает воду – своей мыльной рукой.
Он говорит:
- Я почти закончил.
Он улыбается – одной стороной рта, и кажется очень печальным. А еще – хотя Дэвида Кери невозможно смутить - он выглядит немного смущенным, и Найджелу это льстит. Найджел мог бы сказать ему:
- Я и правда скучаю по тому, что у нас было.
Найджел мог бы сказать:
- Если бы нам хватило мозгов не вмешивать в это секс, ты был бы лучшим моим другом – за всю мою сраную жизнь.
Найджел мог бы сказать:
- Я устал от тебя – и я не могу без тебя обойтись. Еще никого и никогда ни до чего хорошего эта херь не доводила.
Но Найджел знает, что это не правда.
Когда Найджел делает к нему шаг, он уже знает, чем это кончится – и немного жалеет об этом. Найджел сгребает его в охапку, прижимает к мойке и чувствует руки Дэвида – мокрые и мыльные – в своих волосах. Они целуются. Эти короткие, липкие, рваные поцелуи, когда губы слишком сильно прижимаются к губам, и Найджел выпихивает язык Дэвида у себя изо рта, и чувствует вкус темного пива из своего холодильника, чувствует вкус табака и мятной пасты, и думает о том, что у него самого сейчас во рту, наверное, кошачий питомник. Они целуются. Слюна слишком густая и вязкая, они оба слишком жадные, и Найджел боится, что они вот –вот приклеятся друг к другу.
Дэвид уже второй раз тянется к его ширинке, и Найждел во второй раз отталкивает его руку. На секунду, он хватается за нее, сжимает ее – и их пальцы переплетаются. Их мокрые пальцы. Найджел стискивает его ладонь так сильно, что Дэвид мычит ему в рот, Дэвид обхватывает другой рукой его шею, он цепляется за него обеими ногами и старается удержаться, Дэвид отпускает его руку и обнимает его крепче, и они слышат звон посуды, кажется, они что-то уронили в раковину, может быть, разбили что-нибудь – но, конечно, они не останавливаются.
Дэвид. Он всегда стонет так, как будто его задели по свежему синяку. Как будто он раздосадован, ему больно, и он хочет сказать: «Ну мать-то твою! Я же тебя предупреждал!». Дэвид бессвязно, негромко вскрикивает, и раньше Найджел обращал на это внимание, раньше Найджел спохватывался и пугался, он думал, что что-то пошло не так – что он сделал что-то не так, но теперь он привык, и ему плевать.
Дэвид. Его роскошные ноги. Его красивое тело. Худое, вытянутое, гибкое и сильное тело – все еще молодое, все еще в форме, все еще в лучшем виде. Дэвид Кери, призовой лот. Найджел знает, что никогда таким не будет – и никогда не был таким. Найджел знает, что если бы они действительно были парой, они бы смотрелись ужасно нелепо.
И Найджел привык к мысли, что он на порядок лучше. Что он добрее, человечнее, храбрее и принципиальнее. Что он умнее – и шутки у него круче, и музыкальная коллекция качественнее. Да, Найджел привык к мысли, что он действительно стоящий человек, но он очень давно не задумывался о том, насколько он стоящий любовник, насколько подходящий партнер, и когда ему все-таки приходится думать об этом, в его дверь стучится другая мысль. Мысль о том, что Дэвида он не стоит. При всех девчонках, которые у него были… которые были у них… Найджел чувствует себя не в своей тарелке.
Просто для примера: он всегда «сверху» - иначе и быть бы не могло – но каждый раз он чувствует себя немного виноватым. Он чувствует, что это слегка несправедливо – и он знает, что это важно. Он чувствует себя так, как будто действительно приносит Дэвиду вред. Регулярно бьет его по морде с лучшими намереньями. Как же это все-таки гадко.
Они трахаются на полу, на влажном кафельном полу, который все еще пахнет чистящим средством, они трахаются на его холостятской кухне, между пятнами от кофе и пятнами от клубничного джема, и вода из мойки льется на них сверху. Найджел отстраняется, и Дэвид держит его лицо в своих руках. Кончики его пальцев – у Найджела в волосах, и Дэвид выглядит так, как будто готов сыграть в игру: «Я знаю то, чего не знаешь ты». Его темные, глубокие, печальные глаза. Найджел расстегивает его ремень. Найджел умудряется оцарапать руку о пряжку.
- Да мать-то твою…
И Дэвид улыбается. Найджел улыбается ему – потому что рад видеть улыбку на его лице, потому что он всегда радуется, когда его ругань кого-нибудь забавляет.
Найджел стягивает с него джинсы, и у него есть много – много, очень много – слов по поводу долбанных великовозрастных поклонников Металлики, которые до сих пор не носят нижнего белья. Дэвид откидывается назад и выгибается, он обеими руками держится за выступающий край духовки, Найджел берет его ноги, Найджел хватается за его ноги, и когда Найджел входит в него, Дэвид шипит сквозь зубы и дрожь прокатывается по его телу, но он тут же подается навстречу, он стискивает Найджела между своими коленями – своими тощими загорелыми коленями – и трахает себя его членом, потому что он тоже все время думает об этом, он думает, как бы не ударить в грязь лицом после того, как он затеял все это.
Они трахаются. Найджел так называет это не потому, что у них нет любви, а потому, что в этом слишком много животного – и слишком много всего остального, кроме любви, чтобы называть это по-другому.
Просто для справки: они ни разу не занимались любовью. Это было бы слишком унизительно для них обоих.
Когда Найджел кончает – все, что он видит, это гладкий напряженный живот Дэвида, его торчащие ребра и задравшийся подбородок. Совершенная линия. Так бы и смотрел.
Когда они заканчивают, Дэвид тяжело выдыхает, он упирается одной рукой в пол и перекатывается на живот. У него лицо человека, который только что пробежал марафон или пережил два часа в кресле деревенского дантиста. Выражение его лица. Как будто он только что постарел на десять лет. Как будто это было что-то мучительное – и что-то непосильное.
Он тяжело дышит. Его глаза закрыты. Найджел протягивает руку, чтобы убрать светлую прядь ему за ухо, но не трогает его. Роняет руку на пол. Найджел улыбается – как дурак. А Дэвид выглядит так, как будто вот-вот сдохнет.
Они остывают. Найджел слышит, как шумит кровь в ушах, слышит, как заходится его сердце, вспоминает, насколько у него жирная задница, и думает о том, как глупо было бы сдохнуть от инфаркта – здесь, на своей кухне, после секса со своим бывшим соперником, бывшим другом, бывшим партнером. Дэвид Кери, человек-катастрофа. Дэвид Кери, смертельное оружие.
Через пару секунд, Найджел вспоминает, из чего сделаны они оба. Найджел вспоминает, как мало поводов у них, чтобы держаться друг друга – и чтобы друг другом гордиться. Найджел думает о том, как это зыбко. Как они одиноки. Как они оба далеки от того, чего они оба заслуживают. Они лежат на полу, в поту, в сперме и в пене от чистящего средства, и Найджел знает, что Дэвид думает о том же, о чем думает он. Дэвид думает – наверняка – что есть сотни мест, где он мог бы быть довольным и счастливым, и это место – не одно из той сотни.
Найджел мог бы сказать:
- Я всегда любил тебя.
Мог бы сказать:
- Всегда буду любить.
Мог бы сказать:
- Каким бы дерьмом не был ты – и каким бы дерьмом не был я. Ты всегда со мной – тем более, когда тебя нет.
Найджел говорит – прокашлявшись, продышавшись. Найджел говорит – когда Дэвид вытирает бумажным полотенцем сперму со своих коленей и бедер и выкидывает комок в мусорный бак. Найджел говорит:
- Думаю. Какое-то время. Нам не стоит встречаться.
И Дэвид отвечает:
- Полностью с тобой согласен.

Название: Hot story.
Рейтинг: NC-17.
Размер: мини.
Предупреждение: секс с несовершеннолетним.
Если бы однажды кто-нибудь спросил его, Бэйби бы ответил. Бэйби рассказал бы всю историю, от начала до конца.
Мистер полицейский, дайте мне какао и одеяло из Красного Креста. Я так подавлен. Мне так неловко.
Бэйби сказал бы:
- Знаете.
Он сказал бы:
- Редакция журнала The Beetle и студия записи The Beetle находятся в одном и том же здании.
Он объяснил бы:
- Ну, то есть, студия, в которой пишутся все эти интервью. Beetle Exclusive.
Бэйби. Он держался бы обеими руками за горячую кружку, чтобы не тянуться за сигаретами. Он рассказывал бы:
- Камеры, микрофоны, софиты. Павильон. И, конечно, там есть гримерные.
Бэйби. Подтянув колени к груди, поддернув на плече одеяло, он смотрел бы перед собой глазами бедного маленького раненого олененка. Он бы выглядел так, как будто боится собственного голоса – и, конечно, того, о чем собирается говорить.
- Мне было так тревожно. Так неловко. Столько новых людей, такое напряжение, столько громких имен, и… моя мама. Она многого ждала от меня. Вы понимаете о чем я, верно? Мистер полицейский? Сержант?
Бэйби. Он облизал бы свои сочные вишневые губы. Он опустил бы веки, прежде чем снова подать голос. И он сказал бы:
- В этот день съемок не было. Я остался в гримерной. Совсем один.
Он мог бы рассказать:
- Я чувствовал себя… глупо. Ужасно глупо.
Он сознался бы – по-прежнему смущаясь, слегка краснея:
- Я принял Кортни Лав за ее ассистентку.
Бэйби. Он покачал бы головой – и его губы тронула бы грустная, горькая и совсем взрослая улыбка.
- Они не… высмеивали меня. Но мне было плохо.
Бэйби. Маленькое представление, шоу в прайм-тайм – разница не велика. Его распахнутые глазки. Какой эффект. Штука простая, но срабатывает безотказно – и наверняка.
Бэйби. Он выговорил бы – с трудом, чуть севшим голосом:
- Когда он пришел… я был почти рад видеть его.
Бэйби. Он мог бы рассказать о том, как Дэвид улыбался. Когда он снял очки. Его улыбка была… лучезарной. Бэйби обязательно использовал бы это слово – и его голос дрожал бы.
Дэвид улыбался ему. Он запер за собой дверь. Он вытер лоб – демонстративно. И он сказал:
- Убийственная жара.
Дэвид улыбнулся еще шире. Еще откровеннее. Еще доброжелательнее. Дэвид и его улыбка, похожая на божественный свет. Бэйби так и смотрел бы на него – не отрываясь. И он, конечно, повторил бы это, признался в этом. Для пущей драматичности момента.
Бэйби, семнадцать. Дэвид Кери, сорок два.
Дэвид. Он так занятно наморщил кончик носа, повел плечом. Дэвид всегда очень забавно кривлялся, ему это шло. И он признался:
- Я здесь прячусь. Время от времени.
Он как-то странно изогнулся, и посмотрел на Бэйби снизу вверх, и спросил, прищурившись:
- Ты тоже? – Как будто они оба были членами тайного общества или участниками какого-то заговора. И он улыбнулся. Он улыбнулся снова, а Бэйби не мог не улыбаться в ответ – потому что Бэйби был… счастлив. Потому что Бэйби впервые не хотелось сжаться в комок или залезть в картонную коробку: так, чтобы над ним заклеили крышку.
Дэвид прошел мимо него – очень быстро – и… сдвинул его. Положил руку ему на плечо.
Мистер полицейский. Это был первый раз, когда он коснулся меня.
Он сдвинул зеркало и достал бутылку виски. Он похлопал Бэйби по щеке, отхлебнул – и дал бутылку ему.
Мистер полицейский. Его пальцы. Они были сухими и теплыми – и они пахли табаком.
Таких историй сотни, и все похожи одна на другую. Бэйби, бедный мальчик с кружкой какао. Сначала он был слишком испуган и напряжен – а потом слишком расслаблен, чтобы соображать и спорить. Дэвиду было жарко, паршиво и скучно. Вечером, ему предстояла встреча со спонсорами, и перед этим он должен был хоть как-то себя утешить. Себя порадовать.
Он сидел на пустом столе – для костюмов, он так это объяснил, и Бэйби хотел спросить: «Для каких, к такой-то матери, костюмов? Это же не кино!», но забыл. Он сидел на столе, а Бэйби сидел на полу, вытянув ноги. И Бэйби рассказывал о маме. О школе. О том, что он не знает, куда девать себя дальше. О том, что он боится – он просто не найдет, куда приткнуться в жизни. Боится навсегда остаться Ее сыном. Богатеньким ничтожеством, медийным паразитом. А еще он боится, что никто и никогда не заинтересуется им – просто им. Может быть, ему нужно сменить фамилию – так говорил пьяный, грустный и глупо хихикающий Бэйби. Может, ему нужно перебраться в Европу. Он так бы и поступил, если бы не боялся самостоятельности. Если бы работал – да хотя бы в Макдоналдсе.
Бэйби – он сказал:
- Я чувствую себя… таким жалким.
У него не было девушки. У него не было секса. У него не было ничего, кроме бестолкового мокрого поцелуя – после игры в «бутылочку», в восьмом классе.
А Дэвид сказал…
- Херня, не убедительно.
И его улыбка была похожа на рай. Дэвид сказал:
- Дай мне бутылку.
И махнул ему. Бэйби пришлось встать на ноги. Ему пришлось подойти. Он качнулся, проморгался и потер переносицу. Он сказал:
- Кажется, мне уже хватит.
И Дэвид.
- Дай мне руку.
Дэвид.
- Дай – я не сделаю тебе больно. Клянусь, что не отрежу ее. Именем святого Амбросия…
Он не договорил – Бэйби… заржал. Он знал эту шутку, от Ника. Он ее уже… слышал, но все равно было смешно. И он протянул руку Дэвиду – почему бы нет. А Дэвид за нее взялся. И поцеловал ее. И взял в рот его большой палец.
- Эй…
Не то, чтобы Бэйби понимал, что происходит. Не то, чтобы он не понимал.
Дэвид встал со стола и положил ладони Бэйби на плечи. Они стояли лицом к лицу, и Дэвид смотрел на него – и Бэйби ему… не возразил.
Мистер полицейский. Просто не смог возразить.
Дэвид медленно, осторожно и вдумчиво наклонился. Поцеловал его щеку. Его подбородок. Уголок его рта.
Дэвид поцеловал его. Он целовал его долго, спокойно, беззастенчиво и с удовольствием. Держал его. Обнимал его. Дэвид… погладил его, и Бэйби даже не застонал – он… завопил ему в рот. Дэвид рассмеялся. Его глаза открылись, когда Бэйби постарался ответить на поцелуй, и закрылись снова – удовлетворенно.
Мистер полицейский. Я ничего не мог поделать – это было выше моих сил. А теперь мы должны прерваться, потому что у меня стоит. Прошу прощения.
Дэвид развернул его – спиной к себе, лицом к зеркалу. Старомодному гримерному зеркалу, в окружении стоваттных лампочек. Дэвид целовал его шею. Лизал его шею. Расстегнул ему ширинку и запустил руку ему в трусы.
Дэвид шепнул ему:
- Только погляди…
Бэйби стоял на ногах, но если бы Дэвид отпустил его талию – стек бы на пол, как растаявший шоколад. Дэвид прикусил его мочку. Он спросил – своим лучшим товарным голосом:
- Ты ведь не пьян, ммм? Ты в себе?
Дэвид сказал:
- Я не хочу, чтобы меня судили за сексуальные домогательства.
Его улыбка. Похожая на рай. И Бэйби ответил – глядя на себя в зеркале, на руку Дэвида между своих ног, на его поднимающееся и опускающееся запястье, на задравшийся рукав пиджака. Бэйби ответил – не моргая, не задумываясь. Словно во сне.
Он ответил:
- Я трезв.
И Дэвид проговорил. Промурлыкал.
- Тогда расстегни пуговицу.
Расстегни пуговицу, снимай штаны. Именно это он и сказал, мистер полицейский.
Это было похоже на танец. Медленный танец, с приглушенным светом, под Moody Blues. Это было похоже на фильм – на премьерный показ. Никто не знал, что будет дальше, хотя все было так… предсказуемо. И это происходило с ним – конечно, это происходило с ним, он чувствовал это каждой клеточкой своего тела, он чувствовал эрекцию Дэвида, чувствовал его прикосновения, его горячие поцелуи, его щетину, чувствовал спиной пуговицы на его пиджаке, чувствовал легкую тошноту от выпивки и от волнения… и все-таки он не чувствовал себя. Своего смущения, своего стыда, своего страха. Он был спокоен – совсем как Дэвид.
А Дэвид сгрузил его на стол и велел поднять ноги. Дэвид снял с него ботинки и стянул джинсы, и поднял его ноги к себе не плечи. Дэвид целовал его колени и его бедра. И Дэвид лизал его. Бэйби помнил, что слезы катились у него по щекам. Бэйби всхлипывал и вскрикивал, и просил:
- Пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, еще.
Избалованный испорченный мальчишка. По крайней мере, ему хватило вежливости правильно попросить.
А когда Дэвид взялся за него. Когда Дэвид начал его трахать. Наверняка, там было все, что должно было быть – и неловкость, и боль, и это мерзкое ощущение… вторжения, но Бэйби запомнил совсем другое. Это было неправдоподобно. Надуманно. И все-таки: Дэвид вошел в него, как нож в масло. Так, как будто Бэйби был для этого создан. Так, как будто всегда ждал этого.
Они занимались сексом долго. Сладко. Иступленно. Мощно. Может статься – по крайней мере, так казалось Бэйби – они занимались любовью. А когда они закончили, Дэвид прижимал его к себе. Бэйби плакал – и Дэвид уговаривал его…
- Тише. Тише, радость, сейчас пройдет.
Дэвид целовал его затылок. Его левое ухо и левый висок. Столешница была жесткой, жарко было невыносимо, одежда липла к телу и сбилась складками. И Бэйби. Дэвид и его колыбельная из поцелуев.
Мистер полицейский. Это лучшее, что случалось со мной.

Название: Good morning.
Рейтинг: NC-17.
Пейринг: Дэвид/Бэйби
Размер: мини.
Статус: закончено.
- Доброе утро, Америка.
Когда он говорит это, стандартное приветствие превращается во флирт. Когда он молчит – со всех сторон на тебя набрасываются маленькие гаденькие мыслишки. Они тыкают тебя под зад и вопят: ты недостаточно хорош. Они бьют тебя в пах, и ты мучаешься от нежелательной эрекции. Они стучатся в твое сердце, и ты понимаешь, что не сможешь жить без него.
В холле, ты раздвигаешь шторы. Открываешь окна. Ты вытряхиваешь пепельницы и приманиваешь солнце. На безымянном пальце твоей правой ноги – его серебряное кольцо с изумрудом.
Ты варишь кофе «по-турецки», меняешь объектив. У тебя здесь есть комната для проявки – не потому, что ты желанный гость, а потому, что этот дом для него слишком большой.
Ты глушишь телевизор. Заглядываешь в спальню. В эту минуту – он почти Бог. Прямо здесь, прямо сейчас – он един в двух лицах. Он «в ящике». Он в постели. Миллионы экранов по всей стране. Может быть, по всему миру. Миллионы солнечных бликов – на его фотографиях с автографами, на его портретах, на обложках и постерах. Миллионы мальчиков и девочек.
Он спит на животе, свесив левую руку вниз – и правую прижав к груди. Он спит в коконе из миллионов поцелуев. Восторженный визг, нежный шепот, фанатские причитания и плохие стихи. Его колыбельные.
Тебе было восемнадцать, он целовал твою шею и запускал руку тебе в трусы. Ты цеплялся за столик для грима, ты был заперт в зеркало, он кончиками пальцев касался твоих губ, и ты боялся, что упадешь в обморок. Ты боялся, что будешь выглядеть глупо, ты боялся, что он неправильно о тебе подумает – и ты не знал, как о тебе следовало думать. Ты стонал и всхлипывал, и не мог отвести от себя глаз. И он тоже. Он посмеивался над тобой, но тоже не мог отвести от тебя глаз. Он звал тебя «Галерея Тейт», и «Мой сладкий мальчик», и «Детка», и «Крошка». Он зовет тебя малыш, и целует тебя в макушку. Он по-прежнему делает это – закончив с тобой, но в этом все меньше удовлетворения, все больше грусти. Все меньше нежности, так тебе кажется.
Его мальчики и девочки. Его обожаемое тело. Несравненный образ. Великолепный голос. Его улыбка – это выгодная сделка. Если он просто упоминает название, это уже дорогая реклама. Если он тебя похвалил – ты зачисляешься на небеса.
Он – не человек. Он магнит. Достаточно подобраться к нему поближе – и не успеешь оглянуться, как между вами вообще не окажется пространства. Он не трахает все, что движется. Просто его любовь принадлежит всему человечеству.
И вот тебе уже двадцать три, это совсем мало – но этого достаточно, чтобы перестать быть тонким и звонким, перестать быть отлаженным инструментом в его руках, не дрожать от возбуждения и напряжения. Ты летишь с верхней ступеньки, ты уже не такой забавный, с тобой не сокрушить основы, не заставить тебя кричать и кусать губы. И дело не в том, что ты его перерос. Дело в том, что ты по уши влюблен. Оргазм перестает быть синонимом радости. Стояк перестает быть синонимом магии.
Когда людей заботил секс, они говорили о любви. Любовь перестала быть модной, но мы в ней нуждаемся гораздо сильнее.
Умопомрачительно длинные пальцы. Ты снимал их, снимал их, снимал их, и ты чувствовал их в себе, ты до сих пор помнишь это удивление… изумление… когда эти самые пальцы – на которых он носил свои кольца, которыми поправлял воротник и микрофон, которых ты касался, пожимая ему руку… эти пальцы трахают тебя. И ты облизываешь их. Обсасываешь их. И ты против них бессилен.
Что ты знаешь о любви?
Запрыгивай, детка. Прокатимся до Парижа.
Ты ставишь чашку на тумбочку. Садишься на корточки. Ты трогаешь его за плечо. Ты хочешь обнять его. Целовать его плечи, его ключицы, его грудь. Целовать его колени и локти. Ты хочешь заниматься с ним любовью – лениво, долго, сладко. И это – именно это – твой вклад во всемирный сборник знаний о любви. Заниматься любовью – а не чувствовать любовь. Он хотел бы научить тебя этому, он пытался – но у тебя не получилось.
Давай назовем пару звезд на небе нашими именами. Мы останемся спать на пляже, и пусть волны щекочут нам пятки.
Он был таким чудесным. Таким классным. Он был само «Добро пожаловать». То, что он говорил, было только тем, что он говорил. Улыбка была улыбкой. Движение – движением. Когда он называл тебя радостью, и прелестью, и счастьем – он просто хотел сказать, что ты ему нравишься. Ты ему приятен. Когда он трахал тебя, это означало только одно: ему действительно нравится тебя трахать.
Когда он обнимал тебя, это означало, что вы рядом, но не значило, что вы вместе.
Детка. Этот мир принадлежит нам.
Да, тебе уже двадцать три. Тебе двадцать три, ты стоишь на крыльце его дома – на коленях, и чувствуешь каждую щель между досками. Ты обнимаешь его колени. Ты просишь его. Нет-нет, сладкий, радость, прелесть. Ты умоляешь его.
- Пожалуйста.
Ты всхлипываешь, ты дрожишь, тебя трясет, и ты больше не принадлежишь себе – но это совсем не так приятно, как у зеркала в его гримерке.
Ты говоришь:
- Пожалуйста. Разреши мне остаться с тобой.
«Пожалуйста, дай мне быть рядом с тобой».
И ты живешь в его доме, да. Время от времени. У тебя есть зубная щетка, у тебя есть коморка для проявки, своя кружка для кофе, своя пепельница. У тебя есть:
- Сладких снов, малыш.
И:
- Ты уже проспал, родное сердце, но еще можешь успеть.
И ты показываешь ему свои работы – время от времени. Знакомишься с его девушками – время от времени. Появляешься с ним на вечеринках – время от времени. Он встает на носочки и обнимает тебя за плечи, он притягивает тебя к себе, чтобы поцеловать в макушку, и говорит – язвительный засранец:
- Мой маленький Антон Корбайн.
Его насмешки. Его перекуры. Он мог остановиться – на минуту, на две, на три. Внутри тебя. Когда ты хватался за него руками и ногами. Когда простыни были горячими и мокрыми от пота, волосы лезли тебе в рот, на планете Земля заканчивался воздух, и тебе приходилось отпускать его – чтобы протереть глаза. Ты краснел и всхлипывал. Ты не знал, чего боишься больше – дать ему остановиться или попросить его продолжать. И ты был счастливым, потому что он делал с тобой все, что нужно было сделать с тобой. Потому что он не думал о тебе ничего страшного – потому, что он вообще почти не думал о тебе.
Он мог хохотать над одной старой похабной шуткой – сплошняком, по пять минут. Он мог убивать на тебя день за днем, ночь за ночью. Пока ты его веселил – он был счастлив оставаться с тобой. Ты, косячки, виски, портвейн. Шоу Криса Рока и Южный Парк. Rolling Stones и блондинки на каблуках, в легких летних платьицах. Малый набор для борьбы с тоской. С депрессией, тьмой и смертью.
Пока секс был для тебя подарком – в коробочке с бантиком, а не обещанием чего-то большего. Пока ты был счастливым и благодарным. Ты был его ангелочком.
Ты пытаешься разбудить его, и он отмахивается. На его руках – перчатки из тысяч «золотых» рукопожатий. В его окошке всегда горит свет, его дверь всегда открыта. Для него нет единственных, он не бросит якорь, он не остановится – он боится, что однажды придется оглядываться по сторонам и ждать, пока его догонит его тоска.
Довольно давно – да, довольно давно. Он сказал тебе:
- Ты не можешь быть со мной.
Конечно, ты спросил – почему. И он объяснил:
- Потому что каждый раз ты будешь надеяться на волшебную сказку, и каждый раз я буду разбивать тебе сердце.
Он сказал:
- То, что ты с собой воюешь, только поганит тебе жизнь – вдвойне.
Сказал:
- Я не хочу быть большим подонком, чем я уже есть.
На его крыльце. Ты рыдал, уткнувшись ему в шею, и шмыгал носом, и воровал его запах. На самом деле, он знал, сколько это стоит. Он знал, что это первый раз в твоей взрослой жизни, когда ты заплакал – и хуже того, кто-то увидел это.
Он обнял тебя. Он не любил тебя, но это не значило, что ему не было тебя жаль. Он не любил тебя – но это не значило, что он тебя не любил. Все верно.
Детка, что ты знаешь о любви?
Он сказал:
- Пойдем-ка на задний двор.
Он похлопал тебя по плечу и стер слезу с твоей щеки. Сказал:
- Там крыльцо для рыданий удобнее.
Он улыбнулся тебе. Он сказал это очень тихо – очень-очень тихо:
- Что же нам с тобой делать, малыш…
Да, он открыл для тебя свою дверь. Почему нет. Первое фото, которое ты продал, - его фото. Он – твой фундамент, твой якорь, твой мир и твой бог. Вы будите друг друга по утрам, вы целуетесь, вы занимаетесь сексом. Ты никогда не будешь его жизнью. Он никогда не будет твоим прошлым. И он позволит тебе остаться поблизости – если ты оставишь при себе свою безмерную любовь.


Название: Baci.
Рабочее название: Римские каникулы.
Жанр: романс, флафф.
Размер: мини.
Рейтинг: R.
Пейринг: Сэт|Дэвид.
В подарок для uxare - со свинским опозданием.
- Эти конфеты называются «бачи».
Они стоят на белой лестнице, и японская туристка сует Дэвиду фотоаппарат.
- Как?
Дэвид подносит мыльницу к глазам, понимает, что что-то не так, задирает на лоб очки и щелкает вспышкой.
Он говорит:
- «Baci».
Он объясняет:
- «Поцелуйчики».
Он отдает женщине фотоаппарат, он показывает ей всемирный жест «мир тебе», и она улыбается, она кивает. Она хочет сделать то же самое, но вместо «мир тебе» у нее получается британский жест «пошел на хрен», и Дэвид давится смехом. Сэт хохочет.
Они обходят перила, они спускаются по лестнице вниз, и Сэт вслух считает ступеньки.
Дэвид рассказывает:
- Каждая конфета завернута в фольгу - и в записку. В записке – фразочка.
Он обгоняет Сэта – без особого труда – и ждет его на двадцатой ступеньке. Смотрит на него, приложив руку козырьком ко лбу. Говорит:
- Что-то вроде китайских пирожков с сюрпризом.
Дэвид морщится и щурится на солнце. Сэт подходит к нему – и опускает его очки на место. Дэвид улыбается – чуть поджав губы:
- Спасибо.
Он обнимает Сэта за талию. Он спрашивает – его губы в дюйме от чужого лица:
- И что мы должны сделать теперь?
Они целуются. На двадцатой ступеньке. На белой лестнице. Морской еж в море туристов, голубей, итальянцев, карманников и торговцев.
Сэт отрывается от его губ. Отстраняется. Он говорит:
- Теперь – мы должны съесть мороженого.
И он спускается вниз – быстро-быстро. Дэвид кричит ему вслед:
- Эй!
Он разводит руками, Сэт оборачивается через плечо, облизывается и посмеивается. И Дэвид бросает ему:
- То, что у меня есть задница, еще не значит, что ты должен все время за нее хвататься.
Просто для справки: Сэт возвращается – бегом. Прихватывает его за задницу. И удирает за мороженым.
Дэвид остается сидеть на ступеньке. Ему весело. Легко. И немного неловко. А еще у него слегка болит бок, но об этом думать не стоит.
Они едят мороженое. Сидя на ступеньках, капая под ноги, капая на штаны, на салфетки и на манжеты. Мороженое тает, вафельные рожки текут, но они стараются изо всех сил – стараются доесть его до конца, потому что это ритуал, а с ритуалами нужно быть очень острожными. Очень ответственными. Очень серьезными.
Дэвид не знает, кто делал это до них. Может быть, Одри Хепберн. Может быть, Мадонна с Гаем Риччи. Может быть, кто-то легендарный и мертвый. Может быть, кто-то чуть менее известный – но живой.
Это здорово – притащить на свадьбу чемодан с женским бельем.
Это круто – бросить микрофон в зал.
Поцеловать в щеку Курта Кобейна. Подержаться за сиську Кортни. Прикоснуться к следам Джона Ленона. Скопировать обложку. Сунуть ладони в слепок – на аллее звезд. Ради этого – ради этого тоже – они и живут.
У Колизея, они фехтуют на пластмассовых мечах. Довольно азартно. Довольно активно. И боль довольно сильная, когда Сэт тыкает его мечом. Конечно, Сэт знает, что делает. Конечно, знает. И они оба знают, что он имеет право время от времени причинять боль человеку, который причиняет боль ему. Дэвид. Если кто-то не будет вовремя заставлять его страдать, грязную работу придется делать самому – и он перестарается, будьте уверены.
Они счастливы. Они улыбаются. Дэвид не держится за бок, он хватается за бедро. Он хрипит:
- Мое сердце!
И валится на асфальт. Сэт закуривает. Сэт упирает конец меча в грудь поверженного противника, и Дэвид отшучивается. Дэвид поднимает руки. Дэвид говорит – не к месту:
- О да, мистер капитан.
Он кривляется:
- Теперь я поняла. Вы мой герой.
Теперь кто-нибудь будет повторять за ними. Кто-нибудь придет однажды на это место, кто-то будет сражаться на пластиковых мечах, хвататься за задницу, валяться на земле и истекать настоящей кровью. Кто-то будет стараться изо всех сил – надеясь, что если он правильно выговорит заклинание, подпрыгнет трижды на одной ножке и не будет думать про белых обезьян, зубная фея пошлет ему контракт на пару миллионов фунтов и безбрежную фанатскую любовь.
Потом, в общественном сортире, Дэвид расстегивает рубашку. Дэвид делает комок из салфеток, бумажную розу, и смачивает его под водой. На его лице – брезгливость и недоверие, когда он оттягивает влажную и липкую рубашку. Замывает пятно. Клеит новый пластырь-заплатку.
Сэт сцеловывает грязные капли и мокрые дорожки с его тела. Застегивает его рубашку. Поправляет его воротник. Садится на корточки и завязывает ему шнурки. Это тяжелый момент – хотя бы потому, что они слишком серьезны. Слишком печальны. Слишком многое могут сказать – и не чешутся, потому что оба знают, что оба знают, что оба знают, что оба знают…
И они выкуривают по косячку и отправляются на виртуальную экскурсию по Риму. Не сговариваясь, кладут ноги на ограждение. Одновременно затягивают «In the jungles». Когда они выбираются под вечер в город. Когда решают, что неплохо бы выпить. Они идут в «Симметрию», и – просто для справки – они шагают в ногу. Они смотрятся чертовски эффектно. Чтобы не было скучно, они перелезают через забор. Влезают в клуб с черного хода. Врываются – с криком:
- Всемирная музыкальная полиция!
Они находят знакомого знакомого знакомого чьего-то близкого друга, и Дэвид слушает его звездеж о музыкальном бизнесе, а Сэт дымит с видом самого матерого зайца на полянке. Чтобы не было скучно, они устраивают текила-войны. Чтобы не было скучно, они заключают пари – на пять баксов, десять баксов, полтинник. Сколько девиц они смогут снять. Перецеловать. Перетрахать. Они назначают цели, расчетное время и особые условия. Они делают все, чтобы не заскучать. Дэвид просыпается в пустом кинотеатре, на американской комедии, и понимает, что у его из глаз текут слезы. Он не чувствует тоски, нигде поблизости нет депрессии, и он ни в чем не виноват. Просто он немного устал, и у него небольшие проблемы с алкоголем. Он спускает ноги на пол, и чувствует что-то мягкое. Сэт лежит на полу. Он спит. У него под головой – смятый кулек от попкорна.
Дэвид думает о том, что ему нужно протрезветь, выпить чайку и купить обезболивающее по рецепту. Ему нужно навестить какую-нибудь частную клинику и сделать приличную перевязку.
В него стреляли.
Дэвид не думает об этом – принципиально. Он решил, что он не будет с этим возиться, и он не будет. Все закончилось хорошо. Он сохранил жизнь, сохранил дееспособность, сохранил работу, приумножил популярность. Он просто отправился в короткий отпуск. Решил немного поразвлечься. Передохнуть. А потом он обязательно вернется, и все будет, как раньше.
В него стрелял его фанат.
Маленькие ритуалы, которые соблюдают неглупые люди. В студии было двести человек публики, плюс техническая свита, плюс координатор, плюс гости. Камера работала. И он мог умереть в прямом эфире. Господи, это было бы так…роскошно. Незабываемо. Незыблемо.
Он едва не погиб. И все, о чем он думал – всю дорогу… то, о чем Дэвид думал… его маленькие ритуалы… его герои, отблески на постерах и пластмассовые ковбои. Дэвид думал о том, что почти-почти стал Джоном Ленноном.
На рассвете. Когда его бьет озноб, когда Сэт пускает пузыри через соломинку, когда над чашкой чая поднимается уютный пасторальный пар. Дэвид говорит в трубку:
- Микки.
Он улыбается – широко и добросовестно. Сбивает пепел.
- Да, мы в Италии. Послушай… может быть, мы к вам приклеимся?
Он делает затяжку и выдыхает в сторону – как будто не видит разницы между телефоном и реальным собеседником. Как будто человек на другом конце может почувствовать запах дыма.
- В Риме? А… когда? Нет. Прости, чувак, в Европе я тебя не увижу. Нет. К воскресенью мне нужно быть дома и пить молочко с печеньем. Да. И тебе удачи.
Дэвид. Он набирает номер. Он курит. Он задерживает чай во рту, греет горло. Он спрашивает:
- Луиза?
Он говорит:
- Не лучший момент?
Он пожимает плечами, его пробирает дрожь.
- А что я могу поделать – я для тебя слишком стар. И недостаточно монохромен.
Он улыбается. Он кивает. Сэт – только сигарета и темные очки. Сонливость и похмелье.
- Да… как насчет встречи? Влезем в автобус с технической свитой, сидеть будем тихо, как мыши? Ммм?
Дэвид. Он говорит:
- Ну, брось. Я знаю, что «Только Один Раз – Только Один День» - это не про тебя. Нет, нам в Милан.
Дэвид. Он набирает номер, набирает номер, набирает номер.
Он говорит:
- Да. Да, роскошно. Роскошно.
Он говорит:
- Sweeeet.
Он давит в пепельнице окурок. Забирает у Сэта самокрутку.
- Нет.
Он резко выдыхает, уголки его губ опускаются вниз.
- Нет, Милан – это не в Австрии. Это Италия, двоечник.
Он размешивает в чашке сахар.
- Не грусти, Петти. Обещаю – по Австрии мы с тобой еще покатаемся. Обязательно.
Его записная книжка. Воскресные чарты, первые строчки. Списки-подборки MTV. Сэт берет его трубку. Он зевает:
- Я так понимаю…
Зевает.
- …нам нужен билет… на самолет?
Да, им нужен билет на самолет, но до отлета им многое нужно успеть.
Прыгнуть в фонтан. Трахнуться в примерочной D&G. Заглянуть на концерт Луизы – если он состоится. Сунуть руку в рот той хреновине из Римских Каникул. А когда римские каникулы закончатся, им обязательно – непременно – нужно забыть все лишнее.
В аэропорту, Дэвид выбирает граппу. Дэвид гораздо лучше разбирается в выпивке, а Сэт скучает, потому что у него нет денег, и нет желания помериться концами, и нет возможности покурить. Он берет в руки банку с конфетами. Надпись на этикетке, посреди синего звездного неба, «Baci». И Сэт открывает ее. Разворачивает конфету. Сэт читает:
- Chi e amico di tutti non e amico di nessuno.
Сэт жует. Сэт читает:
- Se mai due furono una cosa sola certo quelli siamo noi.
Сэт жует. Сэт читает:
- Ogni grande amore comincia con un bacia.
И девушка из отдела одергивает его:
- Что Вы делаете?
Она говорит:
- Теперь Вы обязаны это купить!
И Сэт делает невинные глаза. Делает правильное лицо. Сэт протягивает ей записки на ладони. И он спрашивает:
- Это значит то, что я думаю?
Это значит:
«Друг всем – не друг никому».
Это значит:
«Если двое когда-либо были одним, этими двумя были мы».
Это значит:
«Каждая великая любовь начинается с поцелуя».
И девушка в форме говорит:
- Baci значит kizes. Чмок. Поцелуи.
Маленькие ритуалы. Маленькие пророчества. Сэт прячет их в карман. Может быть, все это он знал и раньше. Может быть, они изменили его жизни. А может, он все-таки не смог их прочесть.

@темы: мое