Sandra-hunta
5
Винсент вертит соломинку в стакане, мороженое тает, и белые трещины прорезают кисель. Густой кисель, густое мороженое, белое на красном. Это выразительно – и омерзительно, как крупные планы в «Черничном Пироге», и я спрашиваю:
- Ты столковался с Карваем?
Но Винсент твердо возвращает меня на лыжню:
- Нор. Мы говорим не об этом.
Я киваю. Сегодня мне хочется быть почтительным, вежливым и сердечным. Мои желания совпадают с необходимостью, и поэтому я доволен.
Я спрашиваю:
- Что ты мне скажешь по делу?
Я сам не замечаю сперва, как жру его взглядом. Его морщины, его седые волосы и мешки под тусклыми глазами. На Винсенте белый костюм – дороже, чем сам Винсент. На нем нет часов, его карманы пусты, за этот обед заплачу я – и я же посажу его в такси. На лицо все признаки: Винс в упадке. Он похож на заброшенный дом: где-то в буфете киснет варенье, где-то в спальне открыто окно, ветер распахивает его шире, дождь поливает неприбранную постель, дохлые сухие мухи валяются на полу, скрипят несмазанные петли, и где-то под шкафом пугается и мерзнет забытый плюшевый мишка. Я банально мыслю: ничего не поделаешь, сказывается загруженность и сценарные работы. Чем лучше тебе платят, чем чаще тебя ставят – тем сильнее портится твой слог. Ты утрачиваешь образность мышления, ты становишься ленивее и приземленнее: в конечном итоге, у тебя остается только то, в чем действительно есть смысл, от чего есть польза, и это гораздо больше похоже на упадок, похоже на одиночество.
Винс пожимает плечами.
- Я видел его всего один раз.
По-настоящему видел, это Винсент имеет в виду. Наедине, без прикрас, без подсветки и без светских условностей.
Винс говорит:
- Он… талантлив. Он хорош. Трудоспособен. Он сделает роль.
- По твоему голосу не скажешь, что это рекомендация.
Винсент кривит рот. Прикусывает губу. Он откидывается на спинку легкого раскладного стула, он смотрит на море – пресыщено и тоскливо. За этот год, мне еще ни разу не удалось искупаться, и я уверен, что ему – тоже.
Винс говорит мне:
- Мне его очень жаль.
У Винсента незабываемые глаза - при откровенно некрасивом лице. Я помню, что они снились мне: когда я был совсем молод, когда они действительно меня заботили. Когда он смотрит на Вас, Вы проникаетесь странным чувством. Как будто рядом с Вами происходит что-то очень и очень важное. Как будто Вас вот-вот постигнет божественное откровение. Как будто то, что Винсент только что сказал, имеет гораздо больше веса, чем в принципе может иметь.
Когда он говорит это – говорит, что ему кого-то жаль, - это значит, что Винс на самом деле испытывает сочувствие. Это отличает его от большинства людей, потому что обычно, когда мы говорим «мне его жаль», мы имеем в виду: «Я стою гораздо выше этого засранца, он не достоин лизать мне ноги, и он довел меня до бешенства, но на самом деле я очень хочу сделать вид, что мне на него плевать». Имеем в виду: «Он так и не удосужился меня трахнуть, но на самом деле это не я старею, это он – гребаный импотент, и я не плакала весь вечер, уничтожая подарочный коньяк!». Имеем в виду: «Я горжусь дырой в своем кормане и тупой овцой в своей постели, и этот ублюдок не смеет делать вид, что он лучше меня, хотя я завидую ему до смерти – до смерти – и сожрал бы на завтрак с яишенкой собственного первенца, чтобы с ним сровняться».
Да. Так о чем бишь мы?
- Мне его очень жаль. – Так Винс говорит. И я спрашиваю, я настораживаюсь:
- Что с ним не так?
Но Винсент снова пожимает плечами. Он пьет свой кисель – как большинство европейцев, он пьет через соломинку все, кроме вина и чистой крепкой выпивки. Он поддевает шарик мороженого десертной ложечкой. Наше благосостояние – совсем редко – внушает мне чувство беспричинного стыда. Это наше море. Наш песок. Наша еда – аппетитная, дорогая и правильно сервированная еда. Наша официантка с аппетитной маленькой круглой попкой, обтянутой черной юбкой-«классикой». Наша правильно сервированная официантка. Люди делятся на три категории: наши поклонники, неудачники, которых мы отымели, и люди, которым пожмем руку мы – и которые с удовольствием пожмут руку нам.
Винсент вздыхает – театрально и трогательно. В такие моменты, я понимаю, почему его любят дети, почему его не считают поддонком женщины – несмотря на все его старания, не бросают друзья и не отпускает Лиза. Винсент трогает языком зубы. Винсент поясняет:
- Он не торчит, депрессия не мешает ему делать дело. Если он и сопьется – то не на твоем проекте, а лет через десять.
- И все-таки?
- И все-таки. – Винсент вертит зажигалку между пальцами, он следит за ней так внимательно, как будто на ней встают и рушатся вселенные, и так равнодушно, как будто на новые вселенные ему плевать.
Он говорит:
- Почему-то.
Говорит:
- Мне кажется, что больше десяти лет… он не проживет.
Винсент причмокивает губами, вверху его лба появляется морщинка, он возвращается ко мне, он поднимает на меня глаза. Он спрашивает:
- Хочешь пари?
- Спасибо, я воздержусь.
Мы молчим: я хочу его дожать, а он явно не закончил говорить. Когда я слышу его голос, я чувствую себя так, будто отгадал вопрос на пятьсот тысяч в телевикторине.
- Он из другого мира, я не понимаю, какая заноза сидит у него в заднице.
Официантка интересуется, можно ли забрать мою тарелку, и я возражаю. Клиенты разговаривают, ей нельзя прерывать нас, поэтому со мной она общается жестами. Ей нужно завести себе глухонемого парня. И навык пойдет впрок, и ребята они благодарные.
Винсент говорит:
- Ты в курсе: я ведь неплохо знаю Дэвида – настолько, насколько он позволяет себя узнать. Мы одного возраста…
Мне кажется, я знаю, к чему он клонит, и я напускаю на себя покаянный вид:
- Прости, мне жаль, но я не мог тебя взять. Акцент, амплуа…
Винсент поднимает руку.
- Я в курсе.
Это звучит очень весомо. Очень веско. Настолько, что я даже начинаю сомневаться в своей правоте.
Кстати: тарелку я прошу не уносить, потому что я уверен, что Винсенту захочется доесть мой десерт. Эта привычка у него выработалась за десять лет брака с актрисой и топ-моделью.
- Так вот. О чем бишь я?
- О занозе в его заднице.
- Да.

- Первая порно?
- Каталог женского белья. Моя мать шила – ей нравились красивые вещи.

Винсент щурится, он опирается о столешницу обеими руками и подается ко мне. Он действительно в недоумении.
Винс делится своим недоумением со мной:
- Для него секс – это унижение, грязь и мозгомойка.
Он морщится, и тут уже моя очередь пожимать плечами.
- А что тебя удивляет?
- Во-первых, я этого не понимаю. Во-вторых, он похож на Дэвида, как сучок на воздушный шарик.
Винсент протирает глаза, и я вижу, что он устал. По-настоящему сильно устал – так, что мне самое время предложить отвезти его домой. В последнее время, он кажется ужасно измотанным, хотя не нем ни одного проекта, и я подозреваю, что дело как раз в этом: ему плохо без работы. Если я спрошу Винсента:
- Как Лиз?
- Как Ким?
- Как малышка?
Винсент мне не ответит. Во-первых, он не знает, как они, а во-вторых, о них троих он может говорить часами – и всегда чувствует, что я спрашиваю не затем, чтобы слушать.
Если я спрошу его, что он считает своим главным достижением. Винсент, который открывал Канны. Винсент, который женат на самой красивой женщине мире, Винсент, который сделал из себя бренд, и из своих питомцев – профи. Винсент ответит мне, что его главное достижение – его дочь. Он сделает это потому, что больше не считает себя произведением искусства. Потому, что больше не дрожит над каждым заголовком и не цепляется за фанатов, потому, что перестал видеть в своей жене первый приз, и начал видеть свою жену. Винсент пережил бурю, которая в американском английском называется Star. От него мало что осталось, но он выжил, и теперь он смотрит на ним из-за толстого бронированного стекла, а Эдриан Кейси кажется ему чем-то… непонятным.
Он улыбается. Его щеки так сильно ввалились, что я едва могу различить на них ямочки.
- Так зачем ты все-таки… Нор Арбатов… меня позвал?
Он крутит на столе салфетку, и я развожу руками.
- Я хотел повидать старого друга.
- Угу. – У него чертовски хитрый вид, и я продолжаю:
- Старого друга, который знает – неплохо – и Эдриана Кейси, и Дэвида Кери, и половину Голливуда, и вторую его половину, и сможет за пару дней собрать мне каст-лист – легко, как бабочка машет крыльями.
Винсент ухмыляется шире, его губы сжаты, его подбородок торчит, и он почти незаметно кивает мне: «Пусть будет так». Он тащит листик мяты с моей тарелки.
- Позволь дать тебе маленький… полезный совет.
Я всем своим существом показываю, что готов его выслушать, и Винс говорит:
- Не бери Лизу в фильм.
- Мог бы не подставлять ее – Кери все равно порекомендовал нам свою актрису.
Винсент выпячивает нижнюю губу.
- Правда? И ты съел?
Я закладываю руки за голову.
- Пришлось. По факту, он за меня написал добрую половину сценария: я сам себе кажусь халтурщиком.
Винсент снова нагибается ко мне, и это издевательство над самим понятием «интимность». Его прищуренные глаза. Его сочные губы. Он выдыхает, сложив их трубочкой, и спрашивает:
- Мне тебе посочувствовать?
Я смеюсь, Винс смеется вместе со мной, а когда мы заканчиваем, он спрашивает:
- Доедать будешь?
И я чувствую себя победителем.

- Страшно?
- Брак. Самая жуткая вещь на свете.
- В плане – семейная жизнь, рутина, сопли, дети?
- Нет. В смысле – брак.
- Вот черт. Я женат.

Вопросы, которые Бэйби задал Дэвиду, Бэйби всегда хотел задать своему отцу. Однажды – как это часто бывает – он почувствовал, что все, чего он в себе не знает, пришло оттуда, из другой половины. Все, что мама считала его недостатками, все, с чем он привык бороться, все, что не встречало отклика или узнавания. Все это принадлежало кому-то другому, и Бэйби – какой бы слабой не была надежда найти его отца – собирался разузнать о нем все, что о нем вообще можно было о нем разузнать. От любимых песен до наследственных болезней, от вредных привычек до соуса, с которым он ест картошку фри.
Когда Дэвид Кери откусил от него кусок, Бэйби почувствовал, что поиски окончены. Что отец ему больше не нужен. Он не хочет больше понять себя, он не хочет дописать свою историю, он не хочет, чтобы о нем заботились, чтобы перед ним извинились, чтобы его просветили. Он принадлежит Дэвиду. Все, что он должен делать, это быть рядом с ним. И тем не менее: привычка брала свое. О том, кого Бэйби любил, он все еще хотел разузнать все, что в человеческих силах было разузнать.
Бэйби записывал свои наблюдения в блокнот. Сто фактов о Дэвиде Кери.
Факт номер один: когда Дэвид чистит зубы, он в другой руке держит секундомер. Он смотрит на стрелку. Круглый циферблат без ремешка лежит у него на раковине – куда бы он не перебрался, и Дэвид не теряет его. Не покупает новые часы. Всегда таскает штуку за собой.
Факт номер сорок один: Дэвид может вылизывать Бэйби по полчаса, и когда его горячий шершавый язык касается промежности Бэйби, Бэйби кажется, что наступил конец света, но Дэвиду нравится делать вид, как будто он вообще ничего не замечает.
Потрепанный блокнот, репортерская сумка на кожаном ремне. Бэйби по-прежнему носит их с собой. Бэйби приходит в редакцию не к Дэвиду – он приходит поговорить с Чиби, о подписях к снимкам. Бэйби остается в Нью-Йорке до уикенда, он планирует случайно попасться Дэвиду на глаза и надеется, что что-нибудь из этого выйдет. Когда Бэйби видит Эдриана Кейси в лифте, он изо всех старается не думать об этом – но, конечно, ни черта у него не получается.
Факт номер четыре: по утрам Дэвид пьет отвертку – пятьдесят грамм водки на стакан свежего апельсинового сока. Если утро совсем тяжелое, он выливает к кофе энергетик – и глотает залпом.
Факт номер двадцать четыре: Дэвид вообще всегда глотает. В принципе. Иногда Бэйби кажется, что вместо горла у него черная дыра.
Бэйби достает наушники. Спускается вниз. Бэйби идет обедать – и не думает. Бэйби пялится невидящими глазами в страницу свежего The Beetle – и не думает. Бэйби платит по счету – вяло поковыряв в тарелке. Это его задание на сегодня. Его работа. Его предназначение. Он не думает о том, с кем Дэвид будет спать. Не думает о том, что он скажет Эдриану Кейси, когда снова его увидит. Не думает о том, как он смешен – и не думает о том, как ему больно. Не думает о том, что это чувство похоже на нефтяное пятно – в его крови. Не думает о том, что порвал вторую салфетку. О том, что у него свело ладонь – так крепко он держался за ремень.
Факт номер семь: чем лучше Дэвид одет, тем ему дерьмовее. Чем лучше он выглядит – чем сильнее он старается выглядеть хорошо – тем ближе Дэвид к отчаянью. К испугу, к распаду и к одиночеству.
Факт номер двадцать семь: Сэт Канингем – это привычка. Это домашнее животное. Золотая рыбка. Каким бы крутым и талантливым он не был когда-то, сейчас он прокурил и мозги, и нутро.
На самом деле, Бэйби знает, что это глупо. Что он не имеет на это права. Что Дэвид ему, по сути, никто. Бэйби повторяет себе это – еще раз, еще раз и еще раз. Разумеется, дела это не меняет, и лучше ему не становится. Бэйби чувствует себя жертвой аборта – прямо сейчас. Его существование поставлено под сомнение. Его существование поставлено под угрозу.
Факт номер девять: у Дэвида есть хобби – просто он о нем не говорит. Он надевает наушники, берет гитарку и играет басовые партии – к приличным песням. Когда он чувствует себя достаточно уверено, он вырезает канал с басом и отыгрывает его сам. Тренировался он на панк-роке. И ему нравится возиться с песнями Стоунз, хотя он побаивается, что за это попадет в ад.
Факт номер сорок девять: если кто-то значит для Дэвида по-настоящему много – если это вообще возможно – Дэвид не встречается с ним. Старается не иметь с ним дел. И никогда о нем не заговаривает.
Бэйби хлюпает носом. Бэйби идет в сортир. Он вешает сумку на ручку кабинки. Он смотрит на себя в зеркало – забрызганное водой, закапанное жидким мылом. Вместо того, чтобы умыться горячей водой, подставить под нее руки, выдохнуть и успокоиться, Бэйби бьется об стену. Раз, и еще раз, и еще раз. До тех пор, пока плечо у него не станет болеть так же сильно, как болит все его существо. До тех пор, пока он действительно не сможет думать. А когда Бэйби с этим заканчивает, он открывает блокнот.
Факт номер сто первый: Дэвид Кери – жестокий ублюдок. Каким бы неотразимым, удивительным и великолепным он не был, он жрет живьем людей вокруг себя. Никто этого не заслуживает. Даже те, кто его любят. Он этого не стоит.

- Море?
- Корабль.
- Корабль?
- Пираты.
- Пираты?
- Радио.
- Радио?
- Найджел.
- Найджел?
- Жирная задница. Кажется, это уже два слова.

- Хочу покрутиться рядом. Посмотреть. Попробовать перенять кое-что. Вы… не против?
- Нет, но я… предупреждаю. Если Вы будете… крутиться рядом… кто-нибудь обязательно решит, что у нас роман.
- Любимая подружка?
- Я люблю их всех. Прошлых, будущих. Потенциальных.
- Книга?
- После колледжа почти не читаю. Не-а.
- До колледжа?
- Дайте-ка подумать… нет.
- Ну что-то же читаете?
- Письма от поклонниц.

- Знаешь… мне даже неуютно. Как будто я этого не хотел. И как будто закончится это все чем-нибудь… нелицеприятным.
То, чем Алекс сейчас занимается, он называет прогнозированием. Я называю игрой «пальцем в небо». Сьюзан называет забавным хобби.
На столе перед Алексом – пустые обложки. Распечатанные «скелеты» таблоидов, от Sun до Star, с перерывом на Shock и Orange. Ничего, кроме логотипа, названия и разметки. Алекс занимается тем, что вписывает заголовки в пустые поля. Кладет фотографии на белые пятна. Алекс похож на строителя. Похож на девчонку, которая возится с кукольным домиком. Похож на Господа Бога, на мойру, сплетающую чужую судьбу. Алекс держит колпачок от маркера в зубах, а я жалуюсь на судьбу.
Я говорю:
- Мне не нравится каст-лист. Мне не нравятся слухи о проекте. И Роджер Перри набивается к нам в режиссеры.
Алекс выплевывает колпачок. Он пишет: «Сладкая жизнь сладкой шлюхи». Он пишет: «Красавица и чудовище». Он пишет: «Из собора в мотель».
Алекс говорит:
- Со слухами можем помочь – тем и славимся. А что не так с Перри? Я думал, он тебе нравится?
Я думаю: довольно странно, что Алекс не помнит, когда у меня день рождения, но точно знает о моих профессиональных симпатиях. Я заглядываю ему через плечо:
- А «Красавица и чудовище» - это о ком?
Когда он пожимает плечами – он задевает мой подбородок, и я благоразумно отступаю в сторону. Алекс объясняет:
- Понятия не имею – но у нас целая колода известных баб. Любого мужчину рядом с такой называют монстром.
И я киваю – с нарочито серьезной миной. Я соглашаюсь:
- Да. Пожалуй, к вам со Сьюзан это подходит.
Он кладет фотографию Лизу на обложку, и я делаю вид, что не замечаю этого. Я рассказываю:
- Штука в том, как он говорил об участии. Ему это очень нужно. Меня это настораживает.
Алекс пишет: «Это было у моря…». Он пишет: «Где живет Бугимен?». Он пишет: «Срочно! Скандал на съемках «Шерлока Холмса».
Алекс спрашивает:
- Думаешь… - он подравнивает фото, – он в долгах?
И я качаю головой. Запихиваю руки глубже в карманы.
- Не знаю. Но ведет он себя странно. Сперва рвался – потом пропал. И об этой новой… актрисе… я ни хрена не знаю. Пробы вроде приличные, но все равно беспокойно.
Алекс переворачивает фото Кейси, и пишет прямо на нем: «20 century boy, I wanna be your toy». На другом снимке Кейси стоит почти вплотную к моему объекту, и Алекс говорит:
- Выдохни – и принимай это… легче.
Алекс спрашивает:
- Скажи мне вот что.
Он поднимает снимок двумя пальцами и протягивает мне.
- Есть что-то… чего все пока не знают, но о чем ты будешь писать?
И я одергиваю его:
- Это незаконно.
- Разумеется. – Алекс оглядывает пол у себя под ногами. Стену у меня за спиной. – Разумеется, - повторяет он, и снова поворачивается ко мне спиной.
Я слышу:
- Если кто-то не обнародует это до тебя.
Я беру его за локоть. Мне нужно видеть его, когда он будет отвечать. И я спрашиваю:
- В каком смысле?
- Журналист… таблоид… еще с полсотни таблоидов.
Снимок у Алекса в руке. Я забираю его, и он отдает. Я сминаю фото в комок и убираю в карман.
- Нет.
- Нет?
- Разумеется, нет.

- Когда были моложе – были лучше?
- Нет. Хорошею с каждым новым годом. Почему Вы улыбаетесь?
- Не знаю. Это… забавно. Завидую Вам.
- Вам двадцать семь? В семнадцать я был похож на собственную младшую сестру девственницу. В двадцать семь только-только начал приходить в себя.

По сути, это должен был быть отдел. Кабинет. Ячейка. Барбаре он казался приютом для неудачников, и Барбара знала, что была права. Она спросила:
- И что Вы намерены делать? В случае…
- Успешного исхода?
- Да, чего-то в этом роде.
Двое агентов – вчерашние стажеры – и репортер. Пожалуй, этот парень был единственным, кто нравился Барбаре еще меньше ее самой.
- Сделаю материал. Издам сборник его фотографий с эксклюзивом. Поболтаю о природе популярности на национальном телевиденье.
Он сидел, вытянув свои длинные ноги, и перекатывал с пальца на палец железную крышку от бутылки колы. Барбара зябко передернула плечами. Жужжал кондиционер, было раннее утро, ей снова не удалось поспать – и ее знобило.
- А Вам не кажется, что с него уже… достаточно?
- С него достаточно уже пятнадцать дней – или Вы думаете, что сейчас его это заботит?
Иногда Барбара думала, что они ненавидят друг друга. Иногда – что она поступает правильно, что она отстаивает что-то важное – и что-то очень хрупкое. А совсем редко Барбара чувствовала себя усталой и глупой – и ей казалось, что она слишком измучена этим делом и впервые столкнулась с чем-то похожим на зло. Да, может быть, поэтому Барбара предпочитала сражаться с тем, что она считала злом раньше, с тем, кого легко было победить. Она нахмурилась:
- По-моему, Вы получили с него все, что могли.
Но он лениво пожал плечами:
- Это миф. Я ничего с него не получил.
Его звали Кларенс Фейл, он не подозревал о том, что костюмы и галстуки принято гладить, зато точно знал, как обаять ее босса, и поэтому Барбара оставалась в проигрыше. Она поджала губы:
- Конечно.
Он выпрямился на стуле, повернулся к ней толком и даже сощурился. Кажется, его это действительно беспокоило. Кажется, ей удалось задеть его за живое.
- Вы когда-нибудь задумывались, почему мы пользуемся такой ненавистью? И почему те же люди – ровно те же – охаивают репортеров и покупают таблоиды?
Он скривился, он жадно и сосредоточенно вглядывался в ее лицо, и в его взгляде было что-то вроде надежды, что-то вроде признания, когда он говорил:
- Мы нужны вам. И нужны вашим звездочкам.
Он произнес это так ревностно, так убедительно, что Барбаре невольно захотелось с ним согласиться. А потом он снова откинулся на спинку стула и ухмыльнулся:
- Половина популярности героя – «приватные фото». Эффект присутствия. Подглядывания. Публике это нравится.
Он вертел в руке ее карандаш. Прикусил кончик. Барбара выговорила – старательно подбирая слова и глядя на пустую столешницу:
- Знаете… если Вас вдруг собьет грузовик… я обрадуюсь.
Он вскинулся – больше шутки ради:
- Ну почему в каждом сценарии есть девица, которая читает другим мораль?
- Наверное, чтобы зрители не впадали в отчаянье.
Он оценил ее ответ и даже кивнул в знак уважения. Им обоим было нечем заняться, и Барбара чувствовала, что просто не способна выполнять свою работу, не способна разобраться с этим делом, что нельзя относиться к нему, как к довеску, что кого-то оно должно волновать… но все, что Барбара могла сделать – Барбара, с ее горячим сердцем и влажными глазами, - это приходить в управление по утрам.
Она не поверила своим ушам, когда он подал голос:
- Знаете, чему радуюсь я? – Это не похоже было на издевку или провокацию, и Барбара поймала себя на том, что слушает его с каким-то болезненным вниманием. – Его сыновья слишком маленькие, чтобы запомнить эту историю. Это все.
- У Вас есть дети?
- Трое.
- И что они… ваши дети… должны чувствовать?
- То же, что и его: я в разъездах, значит не с ними, значит не их печаль, чем я занимаюсь, - главное, чтобы скорее вернулся и привез им гостинец. И так у всех.
Ей нечего было на это ответить. Казалось бы, Барбара должна была привыкнуть к тому, что люди бывают с ней не согласны, что люди бывают не правы – и что сделать с этим ничего нельзя. Это положение казалось ей… нелепым. В глубине души, Барбара никак не могла понять, почему одних сажают в тюрьму за то, что они не правы, а другим принято говорить: «Я уважаю Вашу точку зрения». Она выбрала эту работу потому, что хотела менять мир, и ей казалось ужасно несправедливым то, что по закону не караются жестокость, цинизм или бездушие.
Этот человек. Ей трудно было представить, что у него такая же… реальная жизнь, какая могла бы быть у нее самой. Что у него есть женщина, которая его любит, у него есть семья, есть друзья, коллеги по работе. Барбара всматривалась в его лицо, и это лицо было ей ужасно неприятно, хотя в нем не было ничего уродливого. Тем не менее: она думала о нем так часто, что он стал ее частью.
Барбара вздрогнула.
- Вы снова это сделали.
- Что – «это»?
- Губами. – Она коснулась своего лица, как будто пытаясь его вытереть. - Как он.
В последние две недели, Барбара отсмотрела несколько десятков интервью, пересмотрела множество снимков. Барбара посмотрела все фильмы Эдриана Кейси. Она не надеялась, что это поможет найти его тело, но хотела убедиться в том, что ей не плевать на него. Он этого заслуживал.
- А. Это в порядке вещей: когда долго работаешь с объектом, перенимаешь мимику. Хорошо, когда это мужчина и с более-менее приятными чертами.
Кларенс улыбнулся.
- А бывает?
- А бывает так, что месяц снимаешь Мерил Стрипт.
Это было похоже на приятельскую беседу, и Барбару бы это напугало, если бы у нее было время подумать. В кабинет ввалился Тим и шлепнул коробку на стол.
- Жуть. – Тим утер рукавом несуществующие сопли и расплылся в дурацкой защитной улыбке. До ушей. - Наш труполюб прислал очередную посылку.
Кларенс закопошился, снял с коробки крышку и принялся перебирать снимки.
- Аллилуя. – Вздохнула Барбара, но Тим услужливо дал ей понять, что у них снова не было шансов:
- По почте. Ненавижу этого старомодного ублюдка.
Кларенс резко, театрально отклонился назад, его передернуло:
- Уф.
Барбара нагнулась к нему, и он показал ей фото.
- Меня сейчас стошнит.
Тело начало разлагаться – конечно, это было вполне ожидаемо. Голое мертвое тело, эта мраморная кожа, этот омерзительный влажный блеск. Колени, разведенные в стороны. Пятна. Грязь. Кукла, набитая мукой, которой придали верную позу. Эта кукла совсем недавно была живым человеком. А Тим по-прежнему улыбался:
- Теперь мы официально можем называться охотниками за привиденьями.
Кларенс снова причмокнул губами – точно как Эдриан Кейси, и Тима это явно впечатлило.
- Оба. А похоже.
- Проф. Деформация.
- Только губы не крась.
- Ты посмотри на это. – Кларенс ткнул пальцем на в свой рот. Губы у него были совсем тонкие. - Что здесь вообще можно покрасить?
Кларенс замолчал. Он как будто растерялся, замер на пару секунд, а потом его снесло с месте.
- Постой-ка…
- В чем дело?
- Щетина. – Он включил проектор, распотрошил дело, он перебирал новые фотографии и что-то очень быстро, лихорадочно бормотал себе под нос. Он скомандовал: - Ну-ка покажи первые снимки.
Снимки приходили раз в три дня. Сперва Барбару тошнило – их всех тошнило. Потом они впали в депрессию. Барбара плакала, когда просматривала их. После депрессии была апатия. Парни пытались разогнать ее жестокими плоскими шутками, но Барбаре это не помогало. Все становилось только худе, и вслед за апатией пришла тоска.
Эти больные фантазии. Это ужасное чувство. Как будто все, во что ты верил. Все, что должно было спасти мир. Любовь, красота, восхищение и близость. Все это сгнило. Мухи и черви облепили гнилье, бархатная плесень была на том месте, где когда-то были надежда и… чистота. Кусок мяса. Секс-игрушка. Скисший фрукт. Барбара ненавидела эти фотографии всей душой.
Барбара вывела их на экран.
- Увеличь. Нет, сильнее.
Пит осторожно вмешался:
- Я вижу, что к тебе пришла мысль, но пока не понимаю, какая… так что, может быть, ты меня просветишь?
И Кларенс объяснил:
- После смерти волосы и ногти некоторое время продолжают расти. У него на «приватках» щетина хуже, чем у тебя. Ты видишь следы бритвы?
- Он мог быть аккуратен.
- Аккуратно каждый день брить труп и не оставить никаких следов?
- То есть это все – одним днем?
- Или качественный грим.
Этот… ублюдок. Он обкладывал тело цветами. Возвел что-то вроде алтаря. Он нацепил на него костюм, прицепил на крюки и изобразил… что-то вроде фотосессии. Раздел его и… отымел. И все это отснял. А впереди у него было еще много-много съемочных дней.
- Профессиональный стилист?
- Фотограф.
- Все-таки он накрасил его под Киттен. И здесь грим смазан.
- Нет, он так нарисован.
- Не может быть.
Этот ублюдок мазал его косметикой. Красил ему губы. Расчесывал его волосы. Он любовался им, любовался собой, и больше всего Барбару пугало то, что это псих был… искренним. Это была его любовь. Это была его красота. Это были его восхищение, желание и надежда.
- Помнишь Пфайпфер на обложке «Sun»?
- Я помню.
- Она сделала это сама. Аккуратно и спонжем.
- Не может быть.
- Женские хитрости.
Потеки спермы – и нарисованный румянец там, где румянца больше быть не могло. Черные губы и склеенные ресницы. Сморщенные гениталии и фиолетовые ногти. Сколько не прикрывай искусственными цветами и тряпками, это все равно смотрелось… отвратительно. И Барбара ненавидела себя, потому что он… Эдриан… он ничего не сделал. Он не заслуживал отвращения. Он не был ни в чем виноват.
- Значит, нам нужен фотограф. Гей.
- Никогда. Я потом объясню, если…
- Одинокий, без партнеров. Я поняла.
- Умница-девочка. И недавно взял отпуск?
- Нет, уволился. Вряд ли он собирается жить дальше.
- Представляешь, сколько их по стране?
- Не по стране, а в Лос-Анджелосе. Посчитай по времени: он смотрел местные новости, на четверку сюжет вышел почти через час.
Да, конечно, он не был виноват. И вот поэтому Барбара не могла спать. И у нее бешено билось сердце, у нее перехватывало дыхание при одной мысли, что они все-таки смогут продвинуться, она готова была повиснуть у Кларенса на шее, но она знала, что ей это… не поможет. Она видела то, чего не должна была видеть. И это было абсурдно, это было… преступно, бесчеловечно и ужасно, но ей казалось… что Эдриану нравится то, что с ним произошло.
- Американец. Лос-Анджелес. Фотограф-натурал. Искать затрахаемся.
- А вдруг найдем.
- Да, пора бы это уже найти, а то оно гниет.
- Прекратите звать его Это.
- Я не могу и не буду звать по имени разлагающийся труп в помаде и сперме.
- Раз уж мы – охотники за привидениями, называй его Каспер.
- Почему мужчины так любят эвфемизмы?
- Не больше, чем женщины.

- Я слышала, что Роджера Перри арестовали. Представляешь? Фотограф-маньяк.
У нее сережки-вишенки и крупные светлые кудри. Она приподнимает юбку на пару дюймов и спрашивает:
- Так?
Поднимает чуть выше:
- Может быть, так?
Это девочка в дорогом платье и на высоких каблуках. Эта девочка играет его мать, и Бэйби немного не по себе.
- У нас проблема?
Даже если девочка его старше, даже если опыта у нее больше, даже если она неплохая актриса. Она явно слишком замахнулась, и для Бэйби она останется наивной высокомерной дурочкой. Несчастной дурочкой.
Она чешет голову и ерошит волосы:
- Где я… должна быть? Куда мне встать?
Она нервничает, потому что привыкла нравиться – и никак не может понравиться ему. Еще она привыкла грызть ногти, но маникюр портить нельзя, и она каждый раз с досадой отводит руку ото рта.
И Бэйби говорит:
- Нет.
Говорит:
- Вряд ли ты будешь выглядеть лучше.
Он объясняет:
- В смысле: у каждого свой потолок, и ты не дотягиваешь.
Он хочет быть грубым до конца, он хочет задеть ее, но она улыбается, она позирует ему – и даже строит глазки. Кажется, она вообще его не слышала.
Она спрашивает:
- С кем ты идешь на премьеру?
Бэйби щелкает. Бэйби спрашивает:
- Ее первый альбом?
Бэйби спрашивает:
- Хорошо – первый сингл?
Он снимает ее. Он меняет пленку. Он почти в отчаянье:
- Ее любимый напиток? Сорт мороженого?
Ему неловко произносить это, но приходится:
- Любимая поза?
Бэйби снимает ее руки, ее плечи, ее колени и икры, ее грудь, ее спину, ее кудри, ее мордашку. Бэйби снимает все, что в ней плохо, все, что можно в ней презирать, и он спрашивает:
- Что-нибудь?
Спрашивает:
- Ну хоть что-нибудь?
И она наматывает на палец ниточку жвачки, а он фотографирует ее – хотя бы потому, что от этого его тошнит.
Она спрашивает:
- У тебя есть девушка?
Спрашивает:
- А когда ты… когда ты начал снимать?
Бэйби спрашивает:
- Ты хоть что-нибудь знаешь о ней?
Бэйби снимает ее каблуки, ее запястья, он включает вентилятор и делает дубль под Мэрлин Монро.
Бэйби спрашивает:
- Зачем ты вообще в это лезишь?
Бэйби делает перерыв и отпускает команду. Через десять секунд, эта девчонка пересекает студию – сбросив каблуки и выплюнув жвачку на пол. Через пятнадцать секунд, она целует Бэйби, этот интимный обмен слюной, обмен краской, обмен агрессией, обмен запалом. Через минуту, она его трахает. Когда они заканчивают, Бэйби кончиками пальцев гладит ее живот, ее татуировку. Он спрашивает:
- D&G?
- Я Габриэль.
И он улыбается.
- Я Джеймс.
Габриэль садится на него верхом и гладит его плечи. Она спрашивает:
- Повторим?
Спрашивает:
- Так ты пойдешь со мной на премьеру?

Когда Сэту было пятнадцать, он впервые сменил колесо. Он работал в автомастерской, в Вест-Энде, это была ночная смена. Покрышка была прострелена, а хозяин машины сильно торопился, и пока Сэт менял колесо, он сам прикручивал другой номерной знак. В гараже не было никого, у кого Сэт мог бы попросить помощи. Когда он управился, он закурил – и сразу выронил сигарету. Клиент улыбнулся ему. Он заплатил – и отдал Сэту свою коженку. Под курткой была наплечная кобура, и Сэт старался не смотреть клиенту в лицо, чтобы избежать неприятностей. Эта куртка была Сэту велика, но он надел ее – и носил, с той самой ночи. Почему Сэт вспомнил об этом теперь? Может быть, потому, что его куртку носил Дэвид – Дэвид надел ее однажды, был холодный декабрьский вечер, и Дэвид ушел в ней, и, разумеется, не сподобился вернуть. А совсем недавно, Дэвид ее выбросил, потому что она… вышла из моды. Или вошла в моду.
В мужском туалете кинотеатра «Шарпс» пахло моющим средством, одеколоном и розовым мылом. Сэт присел на корточки и заглянул под ряд кабинок. Дэвид был в крайней. Дэвид стоял на коленях, его рвало, и он раз за разом нажимал на кнопку смыва. На всякий случай, Сэт постучал. Голос Дэвида был глухим и затравленным, когда он ответил:
- Все в порядке.
И Сэт взломал замок на дверце: это было легко, он просто вставил уголок кредитки в центр и повернул, дверца открылась.
Там, на дорожке. Дэвида облепили репортеры, он улыбался и сдвинул темные очки на кончик носа, вспышки облизывали его, девчонки пищали, и журналисты спрашивали:
- Что Вы скажете о фильме?
- Это бомба. – Дэвид. Его лучшая товарная поза. Его лучший товарный голос.
- Вас не смущает вторжение в Вашу личную жизнь?
- Это история, которую я всегда хотел рассказать.
- Что Вы можете сказать о Дэвиде Кери?
- Он прелесть.
- Что Вы можете сказать об Эдриане Кейси?
- А он еще лучше.
Теперь Дэвид стоял на коленях, волосы свисали по обеим сторонам его лица, он сгорбился и подбородком опирался о сидение, и он вздрогнул, когда Сэт вошел, но даже не обернулся. Его достал новый рвотный спазм. Блевать было больше нечем, он дернулся пару раз, выгнулся и закашлялся. Он обеими руками цеплялся за унитаз, он дрожал – и Сэт положил ладони ему на плечи. Сэт дождался, пока он свыкнется с прикосновением, и осторожно потянул его к себе, помог ему подняться. Сэт взял его под руку, приобнял за талию – так, что сам шел чуть позади. Помог ему добраться до раковины. Когда Дэвид прополоскал рот и умыл лицо, предложил ему фляжку.
Это толпа. Ощущение события. Рождение легенды. Никто не заметил, как трейлер на экранах сменился надписью R.I.P. Даже переходи на снимки они заметили… не сразу. Конечно, пару секунд спустя все снимали Дэвида на фоне рекламных плакатов, рекламные плакаты на фоне разлагающегося трупа. Ребята из службы безопасности рванули к экранам, потеснили фанатов, драпанули в здание – но репортер уже совал Дэвиду микрофон под нос. Диктофоны. Камеры. Дэвид и его очки, опущенные на кончик носа. Дэвид и огромный экран. Мертвый Эдриан Кейси, трупная бледность, влажная кожа – как на жабьем брюшке, сухие цветы и потеки спермы, смазанный грим и длинные тени.
- Как Вы можете прокомментировать события…
- …что Вы почувствовали…
- …касательно любовной связи между…
- …вызывает у Вас?
Проблему уладили, и снова пошел ролик.
Эдриан Кейси – Дэвид Кери. Эдриан Кейси – разлагающийся труп. Эдриан Кейси – зацелованный вспышками. Дэвид Кери – зацелованный вспышками. Дэвид Кери – живой мертвец. И Дэвид обернулся к ним, он смотрел на них, он не мог произнести ни слова. Это было гораздо мучительнее. Это было гораздо страшнее. Дэвид и его приоткрытый рот. Дэвид и его бессмысленный взгляд. А потом он моргнул, облизнулся и выдохнул:
- Прошу прощения.
Конечно, он ответил на вопросы. Выдержал «прилив». Вошел в кинотеатр. Он был мил, улыбчив и вежлив. А теперь он стоял в пустом сортире, его держался на ногах и по-прежнему дрожал, сам того не замечая. Сэт спросил его:
- Я могу обнять тебя?
Дэвид, пожалуй, даже не выглядел испуганным. Он оказался в незнакомом месте, в незнакомой ситуации, и то, что он чувствовал, больше всего походило на недоумение. Растерянность. Неуверенность. Он коротко, быстро кивнул: «Делай, как знаешь» - потому что сам он действительно не знал, что должен был делать и как должен был себя чувствовать.
Сэт обнял его. Посчитал до десяти – и сжал покрепче. Сэт даже не сомневался в том, что это был запланированный скандал. Даже Дэвид не сомневался бы – если бы его беспокоил скандал, если бы он не был так напуган. Дэвид гнал от себя страшные мысли – это была полезная привычка. А когда его опасения сбывались… это шокировало его. Это было больно.
Сэт кончиками пальцев погладил его по волосам. Дэвид растерянно, вяло и неловко начал трогать его, но Сэт поднес его руку к губам и поцеловал. Он сказал:
- Тебе ничего не нужно делать. Я никуда не денусь.
Дэвид напрягся в его руках, и Сэт попросил:
- Давай-ка постоим.
Сэт сам не заметил, как стал его уговаривать. Сэт говорил:
- Спокойно.
Он говорил:
- Медленно…
Сэт говорил:
- Сюда никто не войдет. У нас полно времени. Времени – хоть залейся.
Дэвид уткнулся носом ему в шею, а Сэт говорил:
- Сделаем то, что ты делаешь всегда. Было бы славно, правда?
Конечно, Сэт знал, в чем дело. У Сэта Канингема нет страшных тайн и уродливых воспоминаний. У Сэта Канингема нет СПИДа и опыта инцеста. У Сэта Канингема есть Дэвид Кери, из которого Сэт регулярно делает выводы. О том, что Бэйби – наверняка – кем-то Дэвиду приходится, Сэт догадался, как только увидел его. У них не было ничего общего, так мало общего, как может быть только у отца с сыном. И Сэт не знал, что Дэвид болен, но всегда допускал эту мысль.
Сэт говорил:
- Давай уедем.
Повторял:
- Давай уедем.
Сэт рассказывал:
- Ты помнишь остров, куда мы плавали на пароме, когда были в Италии? Давай купим там дом. Обживемся. Отдохнем.
Да, можно сказать, что выводы Сэт сделал верные. Почему он не сбежал? Потому что не Сэт не видел повода для бегства.
Сэт говорил:
- Будет купаться. Ездить в горы. Репетировать, возиться с серфингом.
Сэт говорил:
- Персиковая «Маргарита», пляжные красотки, француженки, гречаночки, теннис, местное вино.
Сэт мог бы сказать ему, что пара общих хромосом – это слишком мало для преступления или извращения. Сэт мог бы сказать, что – в конце концов – Дэвид с Бэйби ведь не детишек собирался плодить. Еще Сэт мог бы сказать, что всегда будет любить его. Будет хотеть его. Будет смотреть на него. И что они могут трахнуться прямо здесь – как только Дэвид этого захочет.
- Свалим – как только надоест. Как только захочешь.
Конечно, он врал, но за эти годы он получил право быть мягким, он получил право вовремя врать. Он не мог сказать Дэвиду: «Давай найдем место, где ты сможешь умереть, не боясь, что твой труп будут разглядывать слишком пристально». Он не мог сказать: «Давай сбежим и спрячемся подальше, потому что иначе это сожрет тебя».
Дэвид хотел что-то вставить, но Сэт прервал его:
- За вещами можно не заезжать. Двинем в аэропорт – и пусть они хоть в розыск подают.
Сэт улыбнулся и подзадорил его:
- Может быть, ты хочешь попрощаться?
И Дэвид обошелся без второй попытки: Сэт знал, что Дэвид хочет сказать, Дэвид знал, что Сэт не хочет этого слышать. Даже если бы они поговорили о семье Сэта, о Беке, о ребятишках и родительском долге, это ничего бы не изменило.
Дэвид улыбнулся в ответ и шмыгнул носом:
- «Детка, волны будут лизать нам пятки»?
И Сэт ответил:
- Звучит неплохо, правда?

Дэвид заплатил таксисту, Сэт ждал его на тротуаре. Дэвид улыбнулся – своей ослепительной, обезоруживающей улыбкой. На нем снова были очки. Кольца на его пальцах, его замшевый пиджак и его шляпа. Дэвид – в лучшей из своих упаковок.
- Так когда мы вернемся?
Он убрал кошелек в карман, и Сэт пожал плечами.
- Когда опять почувствуем себя хорошо?
И Дэвид прошел мимо него. Дэвид сказал это достаточно тихо – но, конечно, его было отлично слышно:
- Не помню, чтоб я когда-нибудь так себя чувствовал.

@темы: мое