Sandra-hunta
3

- Он… ладно, допустим. Все, кто знал Дэвида Кери, поймут, о чем я веду речь. Я…

-…Найджел любил его, но Дэвид ему не нравился. Совсем не нравился. Он даже близко не был похож на порядочного человека – по меркам Ная, и его это угнетало.

- Может быть, это и правда, может, я должен был принять его таким, какой он есть, и залить себе в уши всю эту мудохрень, но я... не мог. У меня не получалось.

- Они часто ссорились. Теряли контакт. Когда они только познакомились, ощущение было…

- …как перед грозой. Все мы ждали, что вот сейчас-то они и перегрызутся. Что-то должно было случится такое, чтобы один получил повод встать в стойку, а другой – наконец-то его покусать.

- Дэвиду пришлось очень нелегко – и на волне, и в редакции. Он вернулся домой – а его место было занято, жизнь без него совсем не изменилась, и хотя мы все были ему рады, у многих осталось что-то вроде… обиды.

- Старые счеты, претензии, неприязнь. Мерзенький такой осадок. То есть: он послал нас к чертям, а теперь король вернулся, поклонись город.

- Дэвид и правда был королем: в тот момент, когда он появлялся…

- …захватывало дух.

- Ты пошел бы за ним на край света, плакал у него на плече и целовал его ноги.

- Его шнурки от Кензо. Да чего там – я обнимал его, и даже думал чиркануть ему открытку под дверь, но каждый день – каждый день – я ждал, когда же он облажается.

- И это… произошло.

- Это случилось.

- Мне не хотелось бы говорить об этом, это скорее… моя история, чем история Дэвида, и я предпочел бы оставить… ее при себе.

- Они передрались, чуть не убились – с тормозами у них обоих всегда была уйма проблем. Мы из-за них пересрали и даже вызывали вагончик с крестиком, но к вечеру они уже были – кажется – лучшими друзьями.

- Я думал, что это дружба на века.

- Да, оно так и было, но по пути у них была масса колдоебин, и о каждую они спотыкались.

- Хотите знать, что я думал о нем?

- Найджел был очень… принципиальным. Действительно. По-настоящему. Человек… строгих принципов.

- Упертый козел.

- Он всегда очень остро чувствовал… несправедливость. Неправоту. Лицемерие. Жестокость.

- А я считаю, что проблема была не в этом.

- Дэвид в этом плане совсем на него не походил.

- Проблема в том, что они оба была абсолютно уверены – всегда – что не правы они быть не могут, по определению. Только Дэви никому не трахал собой мозг, а Най ловил от этого кайф.

- Нет.

- Правда, ему это нравилось. Последний оплот добра и нравственности.

- Он никого не поучал, он просто…

- Иногда казалось, что он сам старательно ищет, к чему бы прикопаться.

- …не понимал, как столько любви может доставаться человеку, в котором… не было ничего… хорошего.

- Было.

- Спорный вопрос.

- Ты с него слюной капал.

- О том и речь.

- Знаете, однажды… мы поссорились. Хреново поссорились. Дэвид… насвинячил, меня понесло, и мы оба… знали, что ничего нельзя поправить и что Дэвид останется Дэвидом, но он… не хотел уходить. Я помню, что он встал на колени. Я был ужасно смущен. Сконфужен – да. Я хотел поднять его или уйти в другую комнату, может быть, уйти на улицу, но… он расстегнул мне ремень. Я даже сперва не понял, что он делает. То есть – я умом понимал, что происходит, но это было… непредставимо. А потом он взял у меня в рот. И я был настолько… ошеломлен. Тронут. Благодарен, наверное. Я забыл, как меня зовут. Я забыл, из-за чего мы ссорились, и как мне нужно себя вести. Я гладил его затылок… держал его голову… а когда я кончил, он сполз на пол, он закашлялся и пытался продышаться, и мне было так стыдно… так неловко… он взял меня за живое, я не знал, что мне сделать, чтобы показать… чтобы как-то загладить свою вину – я действительно чувствовал себя виноватым. В результате, я снял с него ботинки, раздел его и уложил в кровать, укрыл одеяльцем и никогда больше не возвращался к теме, но это ведь не значило, что он был прав или что тема была исчерпана. Между нами ничего не изменилось – ну кроме того, что теперь он знал, как справляться с любым нашим затыком, и меня это… бесило.

- Если бы я знал, что он меня услышит, ну… и… мог бы поговорить с ним, я сказал бы, что нам его не хватает.

- Это слишком мелко.

- Я говорил ему сделать тест на отцовство. Он только пожимал плечами.

- Наверное, правда мелко, но это так. Нам очень его не хватает. Он… незаменим.

- Это точно. Свято место будет пусто, ничего не поделаешь.

- И я любил его. Я на самом деле любил его. Но мне никак... не удавалось с ним смириться.


- Отложи его на минуту и вспомни какую-нибудь рекламу. Вспомни песню. Что угодно – просто вымети это из башки.
Он измотан, он на взводе, он не спал больше суток, в его желудке батончики Mars плавают в Red Bull`е, и это самая длинная и самая бестолковая репетиция, которую ты можешь вспомнить.
- Я не могу, это важно, а у меня ни хрена не выходит…
Вместо двух слов он говорит десять: верный признак того, что нервы у него на пределе. Он взволнован. Он расстроен. Он не в себе. Для тебя это очевидно, для него, разумеется, незаметно.
Тебе не хочется видеть его таким. Тебя это беспокоит – кто бы знал, почему. И ты подбадриваешь его. Утешаешь его.
- У тебя получается отлично.
Ты говоришь ему:
- Лучше тебя никто бы не справился. Просто оглянись.
Для тебя это принципиальный момент. Для него – досадная мелочь. Тебе достаточно стоять на ступеньку выше других, он хочет влезть на ступеньку выше себя самого, и получается, что в эту самую минуту он лучше тебя. Самоотверженнее. Трудолюбивее. А это значит, что ты халтуришь. Значит, что ты должен заняться делом – немедленно. И ты вздрагиваешь, когда он сметает рукопись на пол.
- Это все чушь!
Он кричит, и ты вжимаешься в диван. Он трет виски, а тебе хочется поцеловать его в лоб и уложить спать. На секунду. Всего на секунду. У тебя проскакивает крохотная жалкая мыслишка о том, что он представляет угрозу и может тебя ударить – а значит, от него нужно держаться подальше.
Он повторяет:
– Халтура и чушь. Я не попадаю. Даже на дюйм не приближаюсь.
Кажется, это действительно много значит для него. Кажется, он в отчаянье.
Ты пожимаешь плечами и откидываешься на спинку. Ты поднимаешь рукопись с пола.
- Взялся за бетонный блок – теперь тащи. И выпей кофе: эта радостная мультяшка тебя сожрет, Николсон точно так не надрывался.
Он щурится, его ноздри расширяются, задирается верхняя губа. Выражение на его лице. Что-то среднее между недоумением, брезгливостью и сарказмом.
- Это говоришь мне ты?
- Я.
- Мистер «Дайте мне поддых, чтобы отписать дубль»?
- Угу.
Ты отдаешь себе отчет в том, что твоя безмятежная физиономия. Твоя невозмутимость. Твое нахальство и кирпичная кладка, которую ты спешно возводишь между вами… все это отвратительно. Да, ты знаешь об этом, но ты себе нравишься – потому, что ты держишь удар. Потому, что сейчас ты не вздрагиваешь. Война с миром проходит успешно. Война с ним идет просто блестяще.
Он говорит очень быстро. Он давится словами.
- Я не мешаюсь у тебя под ногами, когда ты работаешь, и ты не лезь в мою роль!
Он почти незаметно кивает – каждому своему слову. Хватает ртом воздух, закончив фразу, и ты вздергиваешь подбородок, ты снова пожимаешь плечами.
- Ушел бы – но позовешь обратно.
Он слышит в твоем голосе что-то такое, чего не слышишь ты сам. Он закрывает глаза и поднимает руки. Наклоняет голову и сутулится.
- Прости, прости.
Он просит:
- Послушай еще раз.
- Слушаю – и сейчас было неплохо.
Он хлопает ладонью по журнальному столику.
- Нет, плохо! Либо заткнись и слушай – либо выметайся отсюда и прекрати меня успокаивать.
Он снова орет на тебя, но теперь это звучит так… по-домашнему. В порядке вещей. Пожалуй, даже приятно: если взглянуть на это, как на свидетельство близости.
Ты делаешь широкий театральный жест:
- Прошу.
Он встряхивается, читает реплику про себя и отыгрывает:
- «О! Он хочет поиграть!».
- Ты не хочешь поиграть.
Он мстительно скалится:
- Я хочу тебя придушить.
- Не хочешь. Не хочешь поиграть и не хочешь придушить меня.
И ты чувствуешь эту махину из мороженого дерьма – твой ирландский акцент.
Это что-то вроде обмена колкостями. Обмена шутками. Вы не улыбаетесь – но вполне могли бы улыбнуться, так ты думаешь – пока он снова не закрывает глаза. Пока он не спрашивает:
- И что ты мне предлагаешь? Лечь отдохнуть?
- Тоже можно. – Заверяешь ты. И в нем столько тоски. Столько укора. Ему так сильно нужна твоя помощь, что ты можешь гордиться собой, и ты знаешь, что вы не пойдете спать, знаешь, что он не будет отдыхать, да и тебе отдохнуть не удастся. Тебе немного стыдно. Тебе немного не по себе. И ты должен согласиться с ним, потому что ему необходимо, чтобы ты с ним согласился.
Ты говоришь:
- А можно взять другой кусок.
И он сомневается, он мнется, он собой недоволен, но ты чувствуешь, что он доволен тобой, что он тебе благодарен, и это дает тебе больше сил, чем хороший сон или стоящий гонорар.
- Во вторник сцена в грузовике – я буду ни умом, ни духом…
- Во вторник – ты будешь на месте. Как всегда. – Ты не помнишь, когда в последний раз был таким уверенным и таким искренним. Ты говоришь ему. Приказываешь ему:
- А теперь возьми то, что ты хочешь сказать.
- Я могу сказать все, что угодно…
- Нет сомнений. Попробуй это.
Ты находишь страницу, протягиваешь ему, и он хмурится.
- Вечеринка? Это павильон…
- Попробуй.
- Хорошо, ладно. – Он зачитывает, - «…я только хотел, чтобы она улыбалась, а теперь она не может смотреть на меня…».
- Не страховку читаешь.
- Заткнись. Я только хотел, чтобы…
- …чтобы она улыбалась.
А потом ты видишь это.
- Я хотел, чтобы она улыбалась. И что теперь? Она не может смотреть на меня. Она ушла… - Он кашляет. Прерывается. Отмахивается: - черт, горло саднит. Попроси чаю?
Ты снимаешь трубку. Ставишь телефон к себе на колени. И пальцы у тебя деревянные, как будто ты зимой шастал в мокрых перчатках. Ты знаешь кое-что, чего не знает он. Ты знаешь о таланте, который есть у него, и которого у тебя нет.
Вы заканчиваете под утро. За окном – городской рассвет, серый с розовым, весь в дыму. Ты укрываешь его одеялом, когда он засыпает, и смотришь за тем, как он спит. Ты говоришь себе: «Я уже иду». Говоришь: «Сейчас считаю до десяти – и иду к себе в номер». Но ты сидишь рядом с ним, и просто не можешь поднять задницу от матраса, а утром приносишь ему завтрак в номер, и вместо «спасибо» он спрашивает:
- Вчера… - Он немного смущен, между бровями у него эта морщинка-палочка, и он с трудом подбирает слова, когда спрашивает: - ты что, ты… пел мне колыбельную?
- Нет. – Ты не моргаешь, когда врешь. Не запаздываешь с ответом, не краснеешь. Ты убедителен, тверд и готов к бою. И разумеется, он не затыкается.
- Но я слышал, ты что-то напевал… - Гренка в его руке. Чай в его кружке. Ваш маленький рабочий гостиничный мирок. Даже если он и правда что-то слышал, это…
- Нет. Это сон.
И он по-прежнему не оставляет тебя в покое. Не жрет свой завтрак.
- Я слышал, что ты когда-то писал песни, и…
- Тебе послышалось. Можно закончить?

- Что еще у нас есть?
- Доля в звукозаписывающей компании. Милое препирательство с Миком Джагером. Знакомство с Мадонной.
- Кроме нее есть какие-нибудь заметные бабы? Нам нужен женский персонаж.
- Здорово, что ты об этом подумал, потому что я как раз хотел тебе сказать.
- Потому что иначе будет Харви Милк.
- Да, или хуже.
- Нет, хуже быть не может.
- Зато получим Оскара.
- Оно того не стоит.

Он открывает альбом Сэта. Он лежит у себя в комнате – наверху. У Дэвида в доме нашлась для него комната, и это большая удача.
Потертая кожаная обложка нагрелась, из круглого слухового окошка на скате крыши льется свет, и Бэйби представляет, что солнечные лучи разрубают его тело надвое, разрезают, вскрывают его грудную клетку, отхватывают ему ноги, прожигают ему колени, оставляют зияющую рану – круглую, как слуховое окошко, - посреди живота.
Это горячая штучка на фото, а-ля Мерлин Монро. Ее грудь, ее торчащие соски, ее черно-белое тело и мягкие эталонные кудри. Он переворачивает страницу – и она засовывает в себя пальцы. Переворачивает страницу – и здоровенный толстый член торчит у нее изо рта. Снимок как будто засвеченный, капля катится по ее губе, повисает на подбородке. Ее пальцы нелепо растопырены, ее ногти накрашены – скорее всего, красным лаком. Так, по крайней мере, он себе представляет.
Бэйби переворачивает страницу – лесбийская оргия. Переворачивает страницу – голое тело на обшарпанном, старом алтаре, в окружении маленьких дешевых свечек. Бэйби вот-вот кончит. Он кусает губы. Сопит и судорожно втягивает носом воздух. Он цепляется одной рукой за спинку кровати, другой сжимает свой собственный член, он дергается, и альбом падает с матраса.
Когда Бэйби приходит в себя. Бэйби, расчлененный и изуродованный летним солнцем, Бэйби, с его пухлыми темными искусанными губами и румянцем на свежей тонкой коже. Бэйби, весь в поту, с ладонью, испачканной спермой. Он вытирается бумажным полотенцем. Он встает, хочет поднять альбом и поправить покрывало на кровати, и он видит, что из альбома выпала закладка. Салфетка с подписью. А надпись на салфетке… «Луиза, 1987». И Бэйби продирает озноб. Бэйби тошнит, у него подкашиваются ноги. Он дрожит, у него слезятся глаза. Он сползает на пол и забивается в угол – между кроватью и стенкой. Его уши совсем красные – и они горят. Это черно-белая крошка. Секс-бомба. Эта горячая шлюшка. Как-то между делом… как-то незаметно… оказалось… что это его мать. Его мама. Которая когда-то кормила его грудью. Которая пела ему колыбельные. Которая бросала его с няней из Пуэрто Рико и забывала про его дни рождения.
«Луиза, 1987». Его мама. За год до его появления на свет.
Миллионы людей по всему миру клянутся ей в любви. Тысячи дальнобойщиков на тысячах парковок мастурбируют на ее снимки. Девочки по всему миру оставляют влажные жирные поцелую на коробках с ее дисками. Выучивают песни наизусть и орут хором. Трудно найти кого-нибудь, кто не знал бы ее имени. И вся эта радость грохнулась на него раньше, чем он научился говорить. Гораздо раньше, чем он был готов ее выдержать. Его наследство. Его история. Его истоки и корни. Его трагедия. Его неприкосновенный запас и золотой фонд. Когда-нибудь – когда станет нечего жрать – он напишет книгу о том, какого было быть им, и она разойдется миллионными тиражами.
Бэйби. Следы ее матери, ее красные пухлые поцелуи, разбросаны у Дэвида по всему дому. Бэйби листает диски, ищет ужастик, чтобы занять вечер, а находит кассету с наклейкой. Надпись на наклейке: «Стадион, Джерси, «Наполним небо добротой». Бэйби смотрит запись. Музыкальный фестиваль, царство радостной попсы. Жалкие остатки армии хиппи. На сцене – команды, которых больше никто и никогда не видел. И она. У нее в руках бубен, господи боже. На ней малиновое платье, ее волосы забраны на затылке. Она босяком, и она задирает юбку, она подпрыгивает, она танцует, и, наверное, было бы лучше, если бы она вообще не открывала рот, но… она выглядит моложе Бэйби. И всех его сверстниц. Она – сама юность, веселье и радость. И, наверное, он не узнал бы ее – если бы не крупный план, если бы не поворот ее головы и не задравшийся подбородок. Его мать. Сказка Дэвида Боуи, «Девочка, тряси своим хвостиком». Женщина, которую он никогда не знал – и не хочет узнать. Которую он боится узнать.
Бэйби старается не думать об этом. Гонит эту мысль из головы. Бэйби разбавляет колой водку, разбавляет колой текилу, разбавляет колой коньяк. Бэйби затыкает уши наушниками и Дэйвом Ди с компанией, он находит себе уйму важных дел – вроде пополнения музыкальной коллекции или написания to-do листа. Через три дня он снова отправится в редакцию. Через три месяца он летит в Европу. И он не будет беспокоиться о том, что человек, в которого он влюблен. Человек, который его трахает. Человек, который лишил его девственности – так, между делом. Этот человек крутил роман с его мамочкой, занимался с ней сексом и, может быть, не против повторить – до сих пор.

- Мне нужна начинка. Наверняка в его жизни чертова уйма событий, просто надо их правильно сервировать.
- Нор, но ведь родить я их тоже не могу, верно?
- Ну что-нибудь же еще есть в твоей папки – она вон какая жирная!
- Аресты. Романчики. Скандалы из-за политкорректности. Ну, вот тут есть материал… в него стреляли.
- Ага.
- Да, на шоу заявился оголтелый поклонник с пистолетом и сделал в нем дыру.
- Ага.
- Мне не нравится выражение твоего лица.
- То есть это лежало в кармашке – и ты молчал?
- Ну… да.
- Гнать вас отсюда ссаными тряпками…
- Что, прости?
- Так… это снимки… интервью в больнице… отлично… слушай, я хочу запись. Наверняка она сохранилась – стреляли ж в эфире? Может, даже задам ему пару вопросов…
- Нор.
- А! У нас в школе была уборщица. Тетя Паша, кажется, или Маня. Черт его помнит. В общим, каждый раз, как мы ей встречались и ходили по свежемытому полу, она вопила: «Гнать вас отсюда надо ссаными тряпками!». И замахивалась ссаными тряпками. А вот сейчас я стал ее понимать.
- С чего бы?
- С того, что ты не умеешь собирать материал.
- Я сплю по два часа и таскаю проект на своем хребте. Ступай-ка отымей самого себя.

Неоново-зеленый мячик ударяется о покрытие. Летит через сетку. Ударяется о покрытие. Летит через сетку. На корте, кроме них, никого, дверь – в железном контуре, из металлической сетки - закрыта. Зеленая сетка и бетонные блоки, темно-зеленые острые листья плюща в вишневых прожилках. Пустое судейское кресло – белоснежное. Спортивные сумки, футляры для ракеток и пластиковые банки с мячами.
Удары становятся неточными. Размах шире, одышка громче, лица в поту, мокрые футболки. Быстрее. Мощнее. Агрессивнее. Это похоже на секс – по-настоящему сильно похоже на секс, – но сравнение слишком легкое. Мяч перелетает через ограждение, и
- Твою-то матерь.
Дэвид улыбается, когда слышит это. Качает головой. Идет за новым. Его шаги. Звук, с которым Найджел постукивает ракеткой по подошве. Здесь такая классная акустика, что Дэвид мог бы просто швырять мячи в стену – и слушать. Удар. Эхо. Отзвук.
Он подбрасывает мяч на ладони. Он кричит Найджелу:
- Да-да, почти Ролан Гаррос.
Найджел разводит руками. Он ухмыляется:
- Должен же я получить свой «кусок пирога».
Он встает в позицию. Отклячивает свою жирную задницу. И Дэвид улыбается ему – так, как будто никогда в жизни не видел ничего лучше.
Он говорит:
- Чего-чего, а пирогов с тебя точно хватит.
Дэвид подбрасывает мяч на ладони.
- Порадуешься, когда утянешь брюхо.
Дэвид щурится. И по-прежнему улыбается – он просто светится улыбкой. И разумеется, Найджел улыбается в ответ.
Его выгоревшие волосы. Его бородка – того же цвета, что эталонные колосья на коробках с сухими завтраками.
Его жирная задница. Его брюхо. Его темная от пота футболка и мясистые волосатые ноги. Его бледные мягкие руки. Дэвид знает его так давно, что разучился его оценивать. Он так давно знает Дэвида, что Дэвид не может им не дорожить.
Дэвид подает. Найджел отбивает. Он краснеет и сопит от нагрузки, он то и дело утирается, сгибается и упирает в колени руки. Дэвиду неуютно без колец, без солнечных очков, и поэтому он не носит полоску для волос – челка закрывает его лоб, и она дает иллюзию уединения.
Мяч ударяется о покрытие. Перелетает через сетку. Ударяется о покрытие. Перелетает через сетку. Ударяется о покрытие. Пролетает над дверью.
Дэвид приставляет ладонь ко лбу – козырьком. Найджел делает то же самое. Они оба смотрят через зеленую сетку на мощеную дорожку, смотрят на мяч, скатывающийся в сочную и длинную траву.
И Найджел говорит – добродушно, как долбанный Санта-Клаус. Уместно и верно. Как старший брат.
Он говорит:
- По крайней мере, никто не проиграл.
Они оба не слишком хорошо знакомы с правилами игры в теннис. Примирительная улыбка Найджела. У него чертовски хитрый вид, и левый уголок рта задирается чуть выше правого.
Дэвид подбирает сумку. Идет к нему. Найджел не ждет его у двери – он подходит к сетке, встречает Дэвида на нейтральной территории.
Он спрашивает – прощупывает почву:
- Неплохо сыграли, по-моему.
И Дэвид спрашивает – отводя волосы с лица:
- Не подбросишь меня до станции?
Найджел. Он оглядывает его – демонстративно, с ног до головы. Он спрашивает:
- Не припомнишь, почему мы разбежались?
На плече у Дэвида висит сумка – и он придерживает ее. Другой рукой он обхватывает Найджела за шею. Целует его. Облизывает его губы. Прижимается к нему.
Мокрые, липкие и скользкие тела. Запах пота – свежего и въевшегося в форму. Полузаголенные тела. Раньше бы он почувствовал возбуждение и отвращение. Теперь были возбуждение и узнавание.
Найджел отстранился. Сумка упала у Дэвида с плеча, он кончиками ощупывает лицо Найджела. Его щеки. Его бородку. Найджел уточняет:
- А мне казалось, вы съехались и покупаете мебель?
И Дэвид чмокает его в улыбающиеся губы. Кончиком носа тыкается ему в щеку. Дэвид нагибается к его уху и шепчет – своим лучшим товарным голосом:
- Трахни меня – а потом я в подробностях расскажу тебе, как мы выбирали диван.
Недавние события, да. Маленькие истории. Обычно, Сэт не думает о них. Не вспоминает о них. У Сэта без того полно дел. И все-таки: он думает о том, что Дэвид мог бы умереть – если бы им обоим немного не повезло. Он думает о том, что что-то пошло немного… неправильно. И между делом: он думает о том, что Дэвид нашел на чердаке тетрадку-опросник, которую писал Бэйби, и послал в Лондон парню-киношнику. Нору Арбатову.

- Мистер Без Агента, Без Показухи вылетает в Лондон?
- У него двухнедельный отпуск, он собирается сократить его или отказаться вовсе.
- Самоотверженно.
- И он очень хочет увидеться…
- Со мной, я в курсе.
- Шиш. С Винсентом.
- А причем здесь Француз?

Говорят, что к хорошему привыкаешь быстро. Рано или поздно, ты привыкаешь ко всему, и привычка становится синонимом хорошего.
- А, мать твою!
Ты давишься, плюешься и кашляешь. Этот ублюдок. Ты полез бы в драку, если бы был уверен, что сможешь прочистить ему мозги. Он по-прежнему думает, что доминация – его призвание. Он считает это ловким трюком. Его сперма – кислая на вкус, и у тебя разом пропадает эрекция. Тебя тошнит. Секунду-другую, ты сидишь на коленях, а он смотрит на тебя сверху – и не может решить, на каком вы свете. Он не знает, продолжать ли игру, звать ли тебя своим мальчиком и маленькой шлюшкой – или начать извиняться. А потом ты обхватываешь руками унитаз, подтягиваешь к нему свое тощее облапанное тело и блюешь.
И ему приходится сказать это. Нехотя, сконфуженно и через силу, он выговаривает:
- Прости.
В Каннах, тебе паршиво от одной мысли, что придется вернуться в отель, и еще хуже от мысли, что придется спать одному. Ты ищешь кого-нибудь, с кем можно было бы заняться любовью – не уронив планку. Ты стараешься найти кого-то, кто мог бы тебя размазать, чтобы тебе не пришлось делать этого самому.
Больше, чем когда-либо, ты чувствуешь себя отвергнутым. Ты чувствуешь себя бесполезным, брошенным и униженным. Что бы не написали завтра в обзорах, твоя работа… она ни черта не стоит. Сколько бы улыбок и комплиментов ты не собрал в свою копилку, никто из этих людей не заметит, если ты вдруг – между делом – сдохнешь.
Тебя выворачивает на изнанку, тебя трясет. Резь в носу, больное небо, этот омерзительный привкус. Белая муть в унитазе. Тебя снова тошнит, но блевать уже нечем, и эта сухая рвота… пустые спазмы… это по-настоящему мучительно.
Он трет ладонью шею. Переминается с ноги на ногу. Его ремень застегнут, ширинка расстегнута, член свисает и касается брюк. Пачкает брюки. И он говорит:
- Я… принесу тебе воды?
Это парадоксально. Невероятно. Это так забавно, что даже не смешно, но он действительно рассчитывает на продолжение, и ты спускаешь воду. Ты открываешь кран и полощешь рот. Опираясь о раковину и стараясь дышать глубже, стараясь оставаться на ногах, ты поворачиваешься к нему и говоришь:
- Просто вызови мне такси.
Может быть, тебе нужна еще одна пальмовая ветвь. Может быть, тебе нужны любовь и покой. Может быть, тебе нужен Крокодил Данди. Может быть, тебе нужно, чтобы тебя хорошенько оттрахали.
Как правило, ты делаешь ставку на последний вариант, но сегодня у тебя облом даже с ним.
Этот парень. Он уверен в том, что он – твоя судьба. Что он – все, что тебе нужно. Он верит, что еще пара минут, и он поставит тебя на правильную полку. Заставит тебя раскрыться и признать, что ты появился на свет ровно за тем, чтобы подставлять ему задницу. И как не странно: он совсем не одинок. И как не странно: ты можешь назвать пару имен… пару людей… которым это действительно удавалось, но и они – рано или поздно – отправлялись в унитаз.
Он говорит:
- Я отвезу тебя. Куда ты хочешь?
И ты отвечаешь:
- Выйди вон.
Плевать, что это его квартира. За такие дерьмовые выходки он должен тебе как минимум – обед, и как максимум – путешествие.
Утро проходит еще хуже, чем ночь, и ты понимаешь, что если не сбежишь в Америку, то просто свихнешься.
- Компания «купите – а то нам не продать» представляет. – Ты хлопаешь в ладоши и прикусываешь губу. Нужно подумать. Обстоятельно, хорошенько подумать, и придумать средство, которое позволит увеличить объем продаж до конца сентября. Как минимум, на десять процентов. Иначе самый вкусный пункт контракта полетит на небеса к светлым ангелам, а ты привык зарабатывать деньги.
Мы выбираем то, что выбираем. И платим за это. И, разумеется, найдутся люди, которые скажут тебе: хочешь двенадцать миллионов до конца года – отрабатывай. Получишь – не жалуйся. Но никакие деньги не окупят того, что на лбу у тебя проставлен штрих-код. Никакие деньги не помогут тебе спрыгнуть с весов. Избавиться от желания сбежать. Избавиться от страха перемен. Избавиться от стремления нравиться – и от тошноты, потому что так же, как ты нравишься миру, этому миру нравится лесбийское порно про японских студенток. Этот мир на тебя кончает. А тебе остается либо поглупеть, либо плюнуть – ни того, ни другого пока не удается.
- В таких случаях, мы предлагаем ряд… - у человека, который это говорит. У него нет тяжелых очков или мышиных прядок, сбоку зачесанных на лысину, но парик у него отвратительный, и ботинки дорогие сверх меры. В такие минуты, ты радуешься, что не завел агента. В такие минуты ты хочешь подвесить к нагрудному карману бейджик: «Выпускник юрфака».
Ты думаешь о том, что самое время ввязаться в другой проект – крупный, многообещающий, дорогой проект – и публично об этом заявить. Ты вспоминаешь о том, как совершенно незнакомый мужчина поил тебя холодным чаем в Каннах и говорил с тобой о твоей работе. Тебе пришлось идти в отель пешком, и ты встретил его на дороге. Он курил и предложил тебе сигарету. Он был так мил, что постоянно вызывал у тебя недоверие.
И он говорил о фестивале. О прогнозах. О наметках – на будущий год. В числе прочего, он говорил о BRS, «на реальных событиях». Он посадил тебя на край бассейна и вызвал тебе такси. Он советовал тебе заретушировать синяк на скуле театральным гримом и сетовал на то, что не увидится с Дэвидом Кери – хотя они оба проторчат в Каннах еще две недели.
Ты вспоминаешь об этом, и жить становится чуть приятнее. Ты думаешь об этом человеке, и хочешь узнать его имя, вспомнить его адрес, чтобы послать ему письмо с благодарностью или цветочки, что-то вроде этого мусора. Ты думаешь о нем, это правда. Но гораздо напряженнее ты думаешь о свежем проекте. Конечно, ты знаешь, кто такой Дэвид Кери. Весь мир – кроме папуасов и эскимосов – знает о нем.
И ты знаешь, что ты будешь делать. Ты знаешь, чем ты займешься. Больше того: ты почти уверен – это поможет тебе отвлечься от проблем, даже если не поможет их решить.
Как бы хорошо все не было – все все равно не может быть хорошо.
Каждый раз – ты засыпаешь и успокаиваешь себя. Ты убеждаешь себя в том, что все прошло не так уж плохо, что ты выглядел не так уж жалко. Каждое утро ты просыпаешь и понимаешь, что что-то ты все-таки упустил. Раз за разом ты прокручиваешь в голове последние события. Снова и снова. Раз за разом ты цепляешься за новые крючки. Это что-то вроде супер-крупного плана. Все твои недостатки. Твоя неловкость. Твоя развязность. Твоя холодность. Твое отчаянье.
Ты вспоминаешь свои стоны, и думаешь – дешевая шлюха.
Ты вспоминаешь одинокий вечер, и думаешь – тебя не существует.
Если тебе не удается вовремя выдать ответную реплику, ты – безмозглое ничтожество.
Если кто-то задирает тебя, и ты его отшиваешь, значит, ты – злобное маленькое дерьмо.
Когда ты отказываешься от кого-то, кто недостаточно хорош для тебя, ты – жестокий высокомерный ублюдок.
Когда ты ложишься под кого-то, кто недостаточно хорош для тебя, тебя от себя тошнит.
Если тебе хорошо, если ты смеешься и засыпаешь счастливым, значит, утром будет повод для угрызений совести. Если тебе не нравится секс, музыка и чужие шутки – значит, ты мороженая рыба. Если они тебе нравятся и ты к кому-то тянешься – выходит, что ты навязываешься.
Это не считая твоего акцента. Твоего бедного словарного запаса. Твоего отвратного чувства юмора. Твоей заторможенности, твоей отстраненности, твоей эмоциональной фригидности.
Ты омерзителен. Нелеп. Беспомощен. Тебе так хочется нравиться. Тебе так жутко хочется, чтобы кто-нибудь погладил тебя по головке и потрепал по щеке. Ты так боишься быть славным маленьким мальчиком. Ты так стараешься им быть. Ты так редко им бываешь.
И как бы ты не старался. Как бы не бился. Ты ничего не можешь с этим поделать – ты не можешь перестать себя ненавидеть. Каждый день – с новыми силами. С новой страстью. Каждое утро начинается с витаминок – ты травишь себя кислотой. Грызешь себя. Уничтожаешь себя. И даже если все идет хорошо – все все равно хорошо быть не может.
Просто к вопросу о.
Ты бренчишь на гитарке, и он заходит в твой номер. Ты спрашиваешь, откуда у него ключ, и он улыбается, он помахивает это гребаной карточкой:
- Одолжил у горничной.
Может быть, ему это и кажется забавным, но ты уронил гитару, тебя прошиб холодный пот, и ты вытираешь о штаны ладони. Наверное, ты почувствовал бы себя так же, если бы мама застала тебя за мастурбацией – но, конечно, такого ты не допускал. Ты дожидался, пока родители уедут из дома, и подпирал стулом дверь. Включал Rolling Stones. С тех пор, ты не можешь их слушать.
- Я слышал музыку.
Он прислоняется к дверному косяку. Блондин с белоснежной улыбкой и светлыми кудряшками. Само великолепие. Само очарование. Для меня ты вполне ангелоподобна, Азраэль.
И ты отвечаешь:
- Да, прости. Я знаю, что уже поздно.
Ты поднимаешься со стула, а гитару тебе хочется спрятать. Не стоит возить ее с собой, но это помогает расслабиться: особенно, если ты точно уверен, что твоя работа – твоя тяжелая работа – ни хрена не стоит.
А он делает, что не понимает, о чем речь. Он просит:
- Ты не сыграешь для меня?
Его тон. Что-то между тоном заботливого психиатра и тоном парня, флиртующего в баре с девушкой лет на десять-пятнадцать младше него.
- Это не лучшая идея.
То, как он двигается. Даже когда он стоит вот так, его тело переполнено этим текучим плавным движением. Тебе нравятся его широкие плечи, и ты почти уверен, что если он обнимет тебя, ты прижмешься к нему.
- Почему?
Когда он вот так улыбается, ты понимаешь, почему у него проблемы с женой, и ты хочешь сказать ему об этом.
- Мне неприятно, когда кто-то меня слушает.
Ты говоришь ему: «Отпусти душу на покаяние». Он отвечает:
- Я нашел в сети альбом твоей группы. У вас были неплохие песни.
Ты говоришь ему: «Мне больно дышать». Говоришь: «Ты зацепил мои потроха рыболовным крючком – прекрати сматывать леску».
Ты говоришь – глядя на свои носки:
- С тех пор, как я снимаюсь в кино, я не выступаю на сцене.
Максимально четко, раздельно и медленно: чтобы он, не дай Бог, не переспросил. Образок у тебя на шее нагрелся и прилип к коже на груди, цепочка кажется неправдоподобно тяжелой, твои большие пальцы всунуты в передние карманы, тебе хочется сжаться в комок.
И он шутит:
- Боишься, что тебе растерзают фанатки?
Ты вот-вот сблюешь себе под ноги. Ты смотришь на него, и он затыкается. Улыбка сползает с его лица.
Ты отвечаешь:
- Я боюсь, что на концерт кроме фанаток никто не придет.
«Я боюсь потерять последнее, в чем я уверен. То, чего они не знают. То, что им не принадлежит». Вот что ты хочешь сказать. Ты надеешься, что разговор окончен, но все плохое, что могло случиться с тобой сегодня, уже случилось, и ты спокоен.
Он молчит. Потом он кивает. Он поднимает с кресла твою гитару и протягивает тебе.
- Я не похож на девочку-фанатку. У меня хороший вкус. Я не люблю тебя. Ты не откажешься для меня сыграть?
И ты делаешь так, как он говорит.

Элли звонит в Нью-Йорк. Я просматриваю видео на ю-тубе. Элли готовится к разговору с Доджи и делает заметки в моем блокноте. Я просматриваю видео на ю-тубе. Элли варит кофе. Приносит мне чистую рубашку. Напоминает побриться. Элли забирает у Кори бутылку, он просит:
- Ди.
Говорит:
- Давай-ка поставим это на место, хорошо?
Он укладывает нашу принцессу спать, снимает с нее каблуки. Кормит малышку завтраком.
А я просматриваю видео на ю-тубе.
Элли дает мне подзатыльник и говорит, что мы опаздываем. Он говорит:
- Уже даже не пора идти – пора бежать бегом.
И я показываю в экран. Возвращаюсь к началу. Нажимаю на play. Вместе со мной, это видео посмотрело больше двадцати миллионов человек, и я боюсь представить себе, что чувствует Дэвид Кери. Увидеть свою фотосессию – значит уже открыться миру в большей степени, чем мир того заслуживает. Увидеть свое обнаженное тело на порно-сайте или в желтеньком таблоиде… это коробит. Увидеть, как в тебе проделывают лишнюю дыру, как течет твоя кровь, увидеть себя жертвой насилия… я стучу по лаптопу пальцам. Я думаю о том, что это видео Дэвид Кери попросту не смотрел.
Элли прикусывает губу. Он выдыхает:
- Жестоко.
Тоном подростка, который в Интернете снафф заедает Южным Парком.
Элли выключает компьютер, я одеваюсь – и еще раз прокручиваю сцену в голове. Вот они поворачиваются – одновременно, на звук. Вот в кадр заскакивает ассистентка – по-прежнему с папкой в руках, с ракушкой на ухе, с ошалевшим видом. Потом этот парень стреляет в воздух. Дэвид вскакивает на ноги. Он запихивает девицу себе за спину. Он оглядывается. Он не в панике, нет, но ему нужно очень быстро соображать – и очень верно действовать. Он смотрит на этого парня. Мы его не видим. Он протягивает руки вперед. Нагибается. На него смотрят по меньшей мере двадцать миллионов человек. Он говорит:
- Спокойно.
Он повторяет:
- Спокойно, спокойно.
Он буквально отпинывает от себя ассистентку – и она драпает вместе с гостем в тех. часть. Дэвид говорит:
- Все хорошо. Скажи мне, чего ты хочешь.
Посторонний шум. Возня. Публика из зала организованно сваливает в оба выхода. Охраны нет. Полиции – тем более. На Дэвиде – что-то вроде френча, вся эта мишура вроде эполетов и галунов. Когда в него стреляют, дыра в этой штуке выглядит… обезоруживающе. Ошеломляюще. Дэвид падает.
Нет. Нет, говорю я себе, садясь на заднее сиденье. Нет, не так. Сначала Дэвид только пошатнулся, качнулся и постарался выпрямиться. Он открыл рот, чтобы еще что-то сказать, и вот тогда парень выстрелил еще раз. Он попал в кадр. Его спина и затылок. Он подхватывает Дэвида, когда тот падает, и прижимает к себе. И стреляет еще раз, для верности. Дэвид сплевывает кровь ему на плечо. Этот парень выпускает его, и Дэвид тяжело, некрасиво грохается на пол. Парень стоит неподвижно – секунд тридцать. Потом он поворачивается. Он смотрит в объектив. Он выглядит изумленным и немного сконфуженным. А потом он поднимает ладонь – окровавленную ладонь – чтобы помахать. На этом видео заканчивается.
Насколько я знаю, потом парень выстрелил себе в голову. Последний патрон из барабана был продан на аукционе E-Bay за двести пятьдесят три тысячи долларов. Дэвид Кери был госпитализирован – через сорок минут после происшествия. Я не спрашиваю себя о том, что он чувствовал. Запертый, как муха в коробок, брошенный, давящийся болью и кровью и выставленный на всеобщее обозрение. Я не спрашиваю себя о том, насколько этично будет это снимать. Я точно знаю, что с Дэвидом переговоры я буду вести сам.

Его жена говорит:
- Я беременна.
То, как она произносит это. Угрожающе. Предостерегающе. То, как сходятся ее брови, как двигаются ее губы. То, как она сгребает скатерть в две горсти, сжимает кулаки. Сэту кажется, что она ненавидит его.
Она стоит по одну сторону сушилки. Он по другую. Если она захочет уйти, весьма вероятно, что он успеет вовремя ее догнать. Сэту нужно время, чтобы выговорить это. Ему нужно время, чтобы заткнуть крик в его голове. Чтобы ответить:
- Здорово.
Прежде, чем она тронется с места, прежде, чем бросит «забудь» и выйдет отсюда навсегда. Бека. Его немного пугает эта мгновенная перемена. Ее лицо – моментально озарившееся улыбкой. Тот же снимок, негатив сменили на позитив. Ее увлажнившиеся глаза. Чуть вздернувшиеся плечи. И она спрашивает – мягко, смущенно. Беззвучно шмыгнув носом. Она спрашивает:
- Правда?
- Конечно.
И Сэт наклоняешься через сушилку, чтобы ее поцеловать. Бека. Его жена. Ни брачного свидетельства, ни службы в церкви, и вряд ли он будет хорошим отцом, но с этого момента она и правда его жена. Мать его ребенка. Его семья. Та, кому он должен помогать, та, кого он должен оберегать. Сэту кажется, что это будет правильно.

Моменты, когда ты чувствуешь себя глупо. То, что не дает тебе заснуть по ночам. То, что ты вспоминаешь на утро.
Ты выходишь из студии, и он догоняет тебя. Он спрашивает:
- Что с тобой не так?
А ты огрызаешься:
- Тебе пинок под зад нужен – или сам сообразишь?
Ты облизываешь губы – и ему становится неловко. Он держит тебя за руку, ты не вырываешься, и ему приходится тебя отпустить.
- Я просто старался быть дружелюбным.
- Будь добр: прогуляйся. Или роль поучи. Или повесься в номере. Только больше не старайся, сделай мне приятное?
Он поднимает в верх руки. Он разворачивается. Он уходит. И вместо того, чтобы самому повернуться, воспользоваться другой лестницей и пойти своей дорогой, ты окликаешь его.
- Постой.
Ты говоришь:
- Пожалуйста, постой.
И тебя убивает твой треснувший голос. Ты, неискренний, раздавленный, истеричный и беспомощный – в слишком ярком свете, слишком маленького роста. Он останавливается. Он оборачивается. Ты идешь к нему.
Ты почти бежишь к нему.
Ты хочешь коснуться его лица, и твои ладони замирают в воздухе. Ты говоришь:
- Прости меня.
Тебе не нравится его лицо. Что важнее: тебе не нравится твое лицо. И ты сам не знаешь, почему так получается, но ты… ты встаешь на колени. Ты стоишь на коленях, посреди коридора, он не знает, что с тобой делать и куда себя деть, и ты готов поцеловать его ботинки. Ты его ненавидишь, совсем чуть-чуть. Но ты не переживешь, если он больше не заговорит с тобой – так, как он говорит с тобой.

Конечно, Найджел знает эту старую шутку. Он знает все местичковые старые шутки.
- Что отличает Дэвида Кери от волшебной сказки?
Конечно, Найджел знает ответ.
- В нем нет ничего доброго.
Он знает другой вариант:
- Он слеплен из дерьма.
И другой вариант:
- У него не будет счастливого конца.
Шутка не смешная – но только если с Дэвидом ты не знаком.
Найджел знаком с ним. Больше, чем знаком – хотелось бы надеяться. Найджел говорит ему время от времени:
- Я тебя знаю на три метра под тобой.
Когда Найджел говорит это, Дэвид улыбается. Дэвид опускает голову. Опускает взгляд. Когда Дэвид смотрит на него, Найджел старается выпрямить спину и сделать лицо посуровее.
Пара вещей, который Найджел знает. Пара вещей, которыми Найджел мог бы поделиться. Вот например: чем меньше они занимаются сексом – тем лучше у них идут дела. Чем меньше Найджел думает о сексе – тем ему легче Дэвида выносить.
Или вот еще: даже если Дэвид Кери обгадился и сам об этом знает, раньше, чем через сутки, извинений от него ждать не стоит. С Дэвидом полезно драться. Полезно прочищать ему мозги. Кто-то должен говорить ему – время от времени – что Дэвид обеими ногами стоит на земле, и для него те же правила, что и для всех.
Начинать жизнь без Дэвида – это все равно что обещать себе начать худеть с понедельника. Всегда приятно делать, никогда не работает толком. Чтобы подольше стараться, чтобы сразу не впадать в ностальгию и не начинать скучать, лучше всего посматривать по сторонам. Из окна глядеть на аварию, чтобы самому вовремя не идти на обгон.
Дэвид Кери, катастрофа. Дэвид Кери, лекарство от тоски. Они пожимали друг другу руки. Они спрашивали друг друга: «Как ты?», когда всему наступал звездец. Они напивались вместе. Спорили о музыке. Травили байки. Когда они в первый раз переспали… Найджел сознательно убедил себя в том, что не помнит, как это было. Он проснулся рядом с другим теплым телом, и чуть не побежал блевать, когда понял, что это Дэвил. У них ушел блок сигарет на обсуждение ситуации. Потом была паршивая неделя. Настолько паршивая, что Найджел рискнул его поцеловать. Отрежьте мне голову, чтобы перестал болеть зуб.
Получился этакий детский чмок: сжатыми губами по сжатым губам, и Дэвид очень быстро отклонился, он выругался, потому что бородка у Найджела кололась. А потом Дэвид поцеловал его в ответ. Что-то вроде: «мне не слабо». Что-то вроде: «я могу круче». Найджел всегда подозревал, что до добра их это меренье концами не доведет, но остановиться не мог.
Дэвид был постоянным ожиданием чего-то заоблачного. Достойного. Сильного. Дэвид был регулярным разочарованием. На вскидку, лучше всего им было, пока Найджел пахал в Нью-Йорке, а Дэвид крутился в Бостоне.
И все-таки: когда в него выстрелили, Найджел был в Британии. Он сорвался с места, как только услышал. Он был первым, кто оказался в больнице: забавно, правда? У Дэвида была куча друзей по всему миру, этот мир любил его. В его палате были цветы, там были открытки и письма – и ни одной живой души. Найджел не мог смотреть на него – размазанного по койке, бледного, как больничные стены, в этих трубках, с пакетом для переливания крови… но, конечно, Найджел не мог оставить его одного. Очередная попытка расставания накрылась медным тазом, и Найджел решил, что с понедельника он начинает худеть.

@темы: мое