Sandra-hunta
2
- Нам нужен герой.
- Нам нужен герой.
- Есть кто-нибудь, кто идеально нам подходит?
- Кроме него самого?
- Не идиотничай – соображай.
- Рис Айфанс?
- Вокруг него слишком много шума – он недавно расстался с какой-то девицей, и теперь папарацци скачут вокруг них днем и ночью.
- Нор Арбатов. Ты лишен сочувствия и такта.
- На том и порешили. Следующий?
- Винс?
- Ты нарочно?

Он проснулся на дне пустого бассейна. Было холодно, и левая нога немного затекла. Он убрал чужую пятку со своего горла – и поцеловал чужую стопу. Чью-то маленькую чудную ножку. Девушка – та, чье лицо было с его на одном уровне, - беспокойно заворочалась, и он убрал прядь с ее лица, вытянул кончик из ее рта. Она поморщилась, прокашлялась и открыла глаза.
Он улыбнулся ей.
- Привет.
И она улыбнулась в ответ – сбросив чью-то руку со своей задницы. Эта девушка. На ней не было ничего, кроме небесно-голубого лифчика, а под пупком красовалась татуировка – G&D. Это было забавно, но элегантно. Она не походила на девушку, которая способна расписываться в вечной любви – тем более, на собственном теле.
Он спросил:
- Как тебя зовут?
И она погладила себя по животу.
- Габриэль.
Когда она улыбнулась, он заметил ямочку – одинокую, на ее правой щеке. И он сказал:
- Спасибо тебе.
Она подперла щеку кулаком, приподнялась на локте.
- Тебе спасибо.
Когда-то в ее аккуратный пупок было продето колечко. Когда-то серьги были в ее ушах, и кольца – на ее пальцах. От них остались тонкие бледные ободки. Она взъерошила свои волосы – нежно-русые, с парой выгоревших прядей.
И она спросила:
- А… ты?
И он рассмеялся.
- Я Дэвид.
Он наклонился и поцеловал татуировку на ее животе. Ее кожа пахла персиками, пахла здоровым женским потом и маслом для загара. Она засмеялась – куда громче, чем он. Она толкнула его в макушку:
- У тебя щетина!
Кто-то завозился рядом и заворчал сквозь сон. Дэвид проглотил улыбку и вполне серьезно поинтересовался.
- Скажи-ка мне, Габриэль. Моя вечная любовь. – Тут она рассмеялась снова. – Не знаешь ли ты, как нам… выбраться… отсюда? Ммм?
- Отсюда можно вылезти, только когда зальют воду.
Она наклонилась к нему поближе и театрально доверительно понизила голос:
- Но мы можем сложить кучку из тел и забраться по ним.

- Ок, Ок. Эдриан?
- Это кто такой?
- Он играл у Дэнни – ты его помнишь.
- Постой-постой. У Дэнни играл Киллиан Мерфи – и все об этом знают.
- Да, но Дэнни снял далеко не один фильм.
- К несчастью.
- Утрись. А к тому, о котором ты думаешь, он снимал сиквел. И пока Мерфи лежал в Лос-Анджелесе под автобусом?
- Мерфи лежал под автобусом?
- На съемках – цена вопроса была слишком сладкая, к Дэнни не выбрался. Так вот, в это время его играл Эдриан.
- А… а. В смысле, Эдриан Кейси? Так я его знаю. Отлично. Он играл тебя – в «…симфонии».
- Я не смотрел фильм.
- Много потерял.
- Хватит того, что я от тебя не ушел.
- Возьми медаль с гвоздика – за тобой висит.
- Так твой ответ?
- Нет.
- Нет?
- Категорически нет.

Он вытащил проигрыватель на крышу, он выволок туда матрас. Они занимались сексом больше суток – Дэвид и Сэт. С перерывами, с перекурами, в компании маленьких, славно забитых друзей и бутылки скотча. Завтракали – и трахались на кухонном полу. Чистили зубы – и трахались на полу в ванной. Мылись в душе – и занимались любовью в кабинке. Они лежали валетом на кровати Сэта, и Дэвид осторожно, нежно поглаживал его стопу. Целовал ее. Пока Сэт зачитывал ему из брошюрки врачебные рекомендации.
Они грелись на солнце. Поливали друг друга холодной водой. Они потягивали пиво и лениво охаивали новый альбом Franz Ferdinand.
А когда Дэвид заснул – притянув Сэта к себе и уткнувшись ему носом между лопаток – Сэт закрыл глаза и стал выбирать себе сон. Сэт листал в голове картинки, подбирал воспоминания, которые ему бы хотелось увидеть во сне.
Кажется, это было совсем недавно. Кажется, так.
Бека шла за тобой, она отставала и злилась, ты останавливался и оборачивался, и ей казалось, что ты до нее снисходишь.
Она спросила:
- Сколько раз?
Она обогнала тебя и встала на крыльце, уперев кулаки в бедра.
- Скажи мне только одно. Сколько раз вы уже пытались?
Ее темные полные губы, сердитые губы – так они выглядели. Ее «морщинка серьезности» между мягкими черными бровями. Пот на ее щеках, на ее груди – на майке, вокруг выреза. Ты сказал ей:
- Подержи, пожалуйста.
Ты отдал ей пакеты, и она сразу почувствовала себя глупо. Ты облизал ключ, вставил его в замочную скважину и нажал корпусом на дверь.
Ты ответил:
- Четыре.
И пропустил даму вперед. Бека с пакетами. Она была похожа на пингвина – с двумя пингвинятами. Она переваливалась из стороны в сторону – и ты улыбался ей в спину. Ты был привязан к ней, но она не видела разницы между привязанностью и почтением.
В последнее время, ей особенно сильно не хватало почтения.
Она огляделась и принюхалась. Пакеты плюхнулись на пол. Она сказала:
- Этому дому нужен ремонт.
И ты согласился:
- Может, и так.
Она обернулась. Она тыкала своим пухлым, загорелым пальцем тебе в грудь, а ты смотрел на нее сверху вниз. Тебя это забавляло. Ее это раздражало.
- Не две банки краски и не клейкая лента. Настоящий ремонт.
Ты поцеловал ее руку, и она развернулась к тебе спиной. Воздела руки к небу. Возмущенно рыкнула. Бека была твоей подругой с тех пор, как ты сыграл в Мэне первый спектакль. Она сыграла первый спектакль. Бека знала о тебе ровно столько, сколько хотела знать, - и думала, что знает все, и ты был ей за это благодарен.
Ты положил ей руку на плечо. Она спросила:
- Знаешь, почему в последние четыре раза ничего не вышло?
Ты пожал плечами и понес пакеты на кухню. Ты говорил:
- Люди меняются. Притираются. Мы привыкли друг к другу, мы многому научились.
Распаковывая ваши две банки краски. Ваши два кольца скотча. Ты рассуждал:
- В первый раз, мы не знали, как друг друга зовут.
И Бека поправила тебя – по привычке:
- «Имен друг друга».
Ты кивнул и покаянно прикрыл глаза.
- Имен друг друга.
Ты улыбнулся и отклонился назад:
- Не беси меня – помоги разобрать.
И она улыбнулась в ответ. Она посетовала – разрезая второй пакет, разрывая жесткую дешевую коричневую бумагу:
- Жаль, что ты больше не встречаешься с девушками.
Ты не мог ей сказать, что встречаешься с девушками – время от времени. Еще чаще, ты с ними спишь. Ты знал, что такая постановка вопроса не придется Беке по вкусу.
Бека и ее жирные черные волосы, перетянутые эластичной резинкой. Бека и ее крестик. Ее строгие принципы и широкие бедра.
Ты отдал ей свою лучшую нежную улыбку. Ты напомнил ей:
- Подумай только – если бы мы все еще встречались с тобой.
Бека вернула тебе улыбку – самую широкую и искреннюю. Она не была красивой, но казалась ослепительно белой на загорелом лице, и когда-то тебя это завораживало.
Она толкнула тебя в плечо:
- Это было ужасно.
Ты толкнул ее в ответ:
- Эй!
И она объяснила:
- Сплошная театральная постановка. «Ромео и Джульетта», второй акт.
Она посерьезнела и сделала глубокий вдох. Ее голос был совсем низким и она смотрела в пол, когда призналась:
- Ты был безупречен.
И ты погладил ее по подбородку.
Разбирая твое добро – пару рубашек, пару носков, пару сменных трусов. Бека казалась озабоченной. Пожалуй, ты мог бы сказать, что ей было за тебя больно, но тебе не нравилась такая постановка вопроса.
Она качала головой и прикусывала губу:
- Неужели это все твои вещи?
Неужели это все, что у тебя есть? – она это хотела спросить. Ты возразил:
- Еще обувная коробка с тетрадками и кредитная карточка.
Твоя лучшая оптимистичная улыбка.
Если бы она сказала то, что хотела сказать, ты бы объяснил ей: у тебя в избытке все, что может тебя порадовать, и хватает того, что может тебе пригодиться.
Ты осмотрелся. Побродил по комнатам. Взъерошил волосы. Ты сказал ей:
- Мне нужно здесь проветрить. Помыть. Подлатать кое-что – чтоб держалось.
Ты склонил голову к плечу:
- Вдруг ты хочешь помочь?
И она взяла в руки швабру – старую, от прежних владельцев. В эту минуту она была удивительно похожа на мексиканского чернорабочего, и ты прыснул со смеху.
Она набрала воду в треснувшее ведро. Закатала рукава. Она смотрела на тебя с укором, потому что ей казалось, что ты не ценишь себя. Она проворчала:
- А что сделает он?
И ты ответил – беззаботно и непринужденно:
- Он купил этот дом.

- Почему?
- Ты закрыл на второй замок?
- Закрыл. Почему нет?
- Отлично. Если что вдруг – ключ у Кори есть…
- Нор.
- Мелкая дрыхнет, кроватка закрыта, пробки я вырубил…
- Почему. Нет.
- Ростом не вышел.
- Ни хрена себе дискриминация.
- В герое – все девяноста. В нем – семьдесят. Куда это годится?
- Нет, погоди-погоди. То есть мы отказываем парню в роли – потому, что он маленького роста?
- Выходит, что так.
- Не потому что он бездарен, не потому что он страшный, не потому что много берет – а потому, что недостаточно высокий?
- Точно так.
- Акстись.
- И не подумаю.
- Акстись немедленно.

Совсем не давно, да. Совсем недавно – кажется – к ним заглянул ребенок. Бэйби. Он постучал в дверь – и толкнул ее. Он помялся на пороге – и дошел до гостиной. Сэт лежал на диване, курил косячок и смотрел шоу Криса Рока. Сэт отдыхал, у него был трудный день, у него была выматывающая ночь. У него немного болело горло, и он предсказывал реплики Криса, а это было не к добру. Его не тянуло смеяться, а скрип, звук чужих шагов был убийственно… резким. Громким. Ужасно раздражающим – хотя обычно приход звуки глушил.
Сэт был занят – он… лежал. Он никак не мог отвлечься.
И этот мальчик сказал:
- Простите.
Он сказал:
- Извините, я…
Сказал:
- Я ищу Дэвида. – Он не назвал фамилии, чтобы, в случае ошибки, не привлекать лишнего внимания. Он, наверное, краснел, когда говорил это. Ему было мучительно неловко. И он проговорил – жутко сконфуженно:
- Я думал… он обещал… говорил, что… я могу здесь побыть.
И Сэт ответил:
- Конечно.
В смысле: конечно, можешь. Располагайся.
Бэйби. Он подобрался чуть ближе. Он спросил:
- А ты не знаешь… когда он будет? Ну… когда появится?
Сэт представил, как Дэвид материализуется в воздухе, а хихикнул. Крис Рок говорил о прыжках через турникет – с пушкой в штанах и косяком в зубах. О том, что таким экстремалам действительно стоит огрести от полиции. И Бэйби тоже хихикнул – скорее всего, вежливости ради.
Сэт заворочался.
- Тебя… отвезти в школу?
- Сейчас лето. Ну, в смысле… каникулы.
Сэт слышал, как ребенок улыбнулся. Сэт протянул – задумчиво и вяло:
- Дэвид в Нью-Йорке…
И мальчик спросил – понизив голос:
- А это… это не гашишем пахнет?
И Сэт поднял косяк. «Присоединяйся».

- Элли.
- Нет.
- Элли.
- Отдзынь.
- Элли, я понимаю, в тебе говорит солидарность…
- Пошел на хер.
- …и все члены клуба коротеньких ножек поддерживают друг друга в трудную минуту…
- Козел.
- Элли! Элли, мне нравятся твои ножки! И твой рост. И мне нравишься ты.
- Не будь подонком – просто задумайся над тем, что ты несешь.
- Не допустим.
- Это анти-профессионально.
- Это крайне профессионально! Миллионы людей знают, как выглядит наш герой.
- Майкл Шин играл Тони Блэра – трижды. У них разница… раз, два, три… сколько это в сантиметрах? Двадцать?
- Да всем плевать, как выглядит Тони Блэр.
- Хрен.
- Не хрен. Это мировой секс-символ, люди расстроятся…
- Кейси тоже мировой секс-символ.
- То есть ты встал на конец, да?
- Встал. И постою – с меня не убудет.

Было солнечное, сладкое воскресенье, и Бэйби перебирал пластинки наверху, а Сэт сидел на кухонной стойке и хрустел яблоком. Смотрел, как сок пузырится и шипит на красной рябой кожице, на светлой рассыпчатой мякоти. Болтал ногами. Дэвид чинил посудомойку, ругался и курил. Он колдовал с подачей воды и весь измазался: маслом, ржавчиной, всем остальным техническим дерьмом.
На столе лежал вопросник – тетрадка, исписанная зеленой ручкой. Ребенок так долго с ней трахался. Так старательно раздумывал, о чем Дэвида стоит спросить. Может быть, он так серьезно относился к своей первой работе и к первому боссу – мальчику разрешили покрутиться в редакции. А может быть, он действительно верил, что Дэвид может оказаться его папочкой.
Наверху заиграло Piece Of My Heart Эммы Франклин, и Дэвид застонал.
- О, господи боже!
Дэвид затушил сигарету. Он поднялся наверх – его штаны были закатаны до лодыжек, он сам был босяком. Сэт слышал, как Бэйби убавил звук. Слышал, как Дэвид сказал – ухмыляясь:
- Это была любимая песня моей матери.
- Правда?
- Правда.
И Сэт крикнул – запрокинув голову:
- Она пела тебе вместо колыбельной?
- Нет, она пела мне Sounds of silence, - отозвался Дэвид с готовностью.
Он порылся в пластинках. Пошуршал. Он ласково и отрадно протянул:
- Да…
И сообщил:
- А вот это – любимая песня твоей матери.
И в голосе Бэйби было слишком много любопытства. Удивления. Недоверия. Когда он переспросил:
- Правда?
И Дэвид подтвердил:
- Правда. По крайней мере, когда-то был.
Он поставил пластинку. Заиграло вступление к «Gmme» АББы, и Сэт еще расслышал голос Дэвида:
- Она считала, что это лучший подход к отношениям.
И Сэт знал, что Дэвид скрестил руки на груди и привалился к стене. Знал, что он смотрит на Бэйби чуть исподлобья. Сэт знал, что Дэвид мог бы рассказать ребенку.
Что его мама носила сережки-вишенки и красные туфли. Что мечтала быть похожей на Мэрлин Монро. Что ни одной ночи – если сама не хотела – не провели в одиночестве.
И Дэвид сказал:
- Глуши.
Сказал:
- Пойдем-ка вниз.
И ребенок потащился за ним хвостом.
Дэвид приклеился к посудомойке. Бэйби приклеился к вопроснику. Бэйби спросил:
- Твой лучший отпуск?
И Дэвид ответил:
- Италия.
Он отложил отвертку и полез за стойку руками.
Бэйби спросил:
- Песня?
Дэвид надел перчатки. Оттянул резинку – так, чтобы она щелкнула.
- «Angie». «Hi Ho Silver Lining». «Christy, are you doing okay?».
Что-то хлюпало в трубе, и Бэйби спросил:
- Твой лучший момент? Самый счастливый?
Бэйби держал тетрадку перед собой – как будто не помнил вопросов наизусть. Цеплялся за нее обеими руками. Этот славный мальчик, с его острыми коленками и трогательной челочкой, с его розовыми скулами и сосательными губками. Он носил рукава до середин ладоней и конверсы, шапки-гандоны и худи. От него пахло молоком.
Дэвид прикрыл глаза, раздумывая над ответом. Отвертка повисла в его руке.
И он ответил:
- Тур Offspring. Нью-Йорк, Феникс, Портленд. Я был на басу.
Подкрутил, подвертел, подвинул. Он засыпал порошок – пока Бэйби шуршал страницами. Стянул перчатки. Сидя на корточках, возле посудомойки, между инструментами, бутылкой с очистителем и пакетом с порошком. Между грязными перчатками и банкой с машинной смазкой. Он сказал своим лучшим товарным голосом:
- Врубай.
И Сэт повернул рычаг – дал воду. Сэт смеялся. Машинка заработала.




Они насиловали тебя.
Долго. Упрямо. Болезненно.
Швыряли твое тело друг другу – как будто ты был банкой пиво или волейбольным мячом.
Кто-то похлопал тебя по бедру – рукой, перепачканной в его крови. Звук получился влажным, сочным и мерзким.
Тебе сунули член в рот – и ты сосал, так, как твои ребятишки сосали свои бутылочки.
Тебе загнали глубже в горло, и ты давился. Ты не мог дышать. А потом они бросили тебя – на куче холодных и мокрых, подмерзших листьев, посреди парка, куда ты выходил на пробежку. Ты слышал, как вороны каркали над тобой. А потом ты почувствовал птичьи лапы, птичьи когти на своем теле. И ты по-прежнему не мог хлебнуть воздуха.
А эти птицы. Они стали клевать тебя.
Ты проснулся, и на щеках у тебя были слезы.

- Итак. Чем прославился?
- Начнем с простого?
- «Приступим, мой зайчик».
- Один из создателей, редакторов и колумнистов журнала «The Beetle».
- Плюс всемирный секс-символ.
- Радио-станция.
- И близкая дружба с Найджелом Дели.
- Собственное ТВ-шоу.
- И марка парфюма.
- Кроме того, три актерских работы – снимался в клипах.
- «Гостил у друзей», оплата – по чеку на доллар.
- Плюс – группа. Продюсерский проект, он – звукорежиссер.
- Группа на редкость дерьмовая. Он купил все пластинки…
- …чтобы никто этого не услышал, верно.

«Его жена». Когда Ивон видит эти снимки – что думает она? Усердный сложный труд. Вопрос купли-продажи морды и жопы. Ты должен появляться на обложке по крайней мере раз в две недели. Ты не можешь себе позволить дать о себе забыть. Ты не можешь давать им мусолить свою личную жизнь. Свою жену. Своих детей. Своих любовников. Своей детство. И ты плохо даешь интервью – так что остается показывать ножки.
Ладонь на бедре. Подбородок в плечо. Оттянутый рукав. Голый торс. Белая спина. Родинка, которую тебе неловко было показывать. Когда-то было не ловко.
Через три смены, через четыре часа, ты уже не ловишь вешалку. Твой фотограф – отличный парень – он подходит к тебе, ты лежишь на белом листе. Он берет тебя на руки. Он поит тебя водой из бутылки. Он гладит большим пальцем твой подбородок.
- Хороший мальчик.
Тебя раздевают. Потом одевают. Ты дремлешь, пока тебе заново красят глаза, пока подкрашивают губы и удаляют скопления пота, пока заново накладывают тон. Ты – беда любого гримера. В первый раз, нужен час, чтобы сделать из тебя достойный крупный план. Тебя заливают светом – и все на виду, черные волоски, темные веснушки, пробивающаяся яркая щетина. Воспаленные уголки губ, дефекты кожи, раздражение, покраснение. Мелкие отметины и шрамы. Вены.
Ты лежишь. Тебя фотографируют лежа. Все, чего тебе хочется – темная тихая комната. Все, чего тебе хочется – поскорее вернуться домой.
Шоколадные батончики. Шампанское «Кристалл». Кнопка под свитером. Тазик со льдом. Введенный вибратор. Лимонный сок. Маленькие хитрости, которые дарят миру большие шедевры.
Неподражаемая Шерон Стоун.
Великолепная Моника.
Гэри Олдман и его виски.
Джонни Деп и его «прозак».
Кристиан Бейл – и тридцать отжиманий.
Лео Ди Каприо – и иголка в кармане.
- Как насчет команды «stop»? – Лицо над тобой. Светлое пятно под темным соусом. Оно расплывается.
Ты шепчешь непослушными и удивительно твердыми, жирными губами:
- Нет. – Ты убедителен и настойчив. Ты истинный святой мученик.
Ты говоришь:
- Нет. – Что-то скрипит, что-то скрежещет у тебя в груди, когда ты выдыхаешь. – Погнали по новой.
Твоя птичка-жена. Она ждет тебя дома и щелкает клювом. Ты знаешь ее, ты любишь ее, ты рассчитываешь на нее – и ты чувствуешь себя восьмилетним мальчишкой, стащившим деньги из отцовского кошелька. Ты думаешь: когда она догадается? Не когда она узнает о количестве твоих сексуальных партнеров, соберет чемодан и уедет к маме – она так не сделает, это не про вас. Но когда она догадается о том, что ты есть. Что ты такое. Она не останется с тобой, и ей будет плохо, а тебе перед ней – стыдно.
Ваша доска для записок. SMS-ки в четыре часа утра. В Лондоне – теплый ужин в микроволновке. Спящие мальчики, спящая девочка. Ты садишься на кухне, пьешь кофе из кружки с пожелтевшим краем. Однажды, Ивон сказала, что пьет из этой кружки, когда ты в отъезде. Поворачивает ее другой стороной и смотрит на отпечаток твоих губ. На тень отпечатка, на желтый след – который тебя раздражает, который прочно связан для тебя ни с нежностью и ни с семейными узами, а с твоей неполноценностью. Халатностью. Муж на полставки, отец в полсилы. Если бы ты мыл за нее посуду, по крайней мере, когда приезжаешь домой, она бы не выглядела такой усталой. Она родила двоих детей, не нанимает няню. Она лезет из кожи вон, она старается, с утра до ночи – в детских соплях, пеленках, подгузниках и сосках, а потом, когда она выходит в магазин через дорогу, ее фотографируют, и сотни девочек на нескольких языках склоняют ее фигуру, черты лица, ее прическу и домашнее платье, а ведь она была красивой – по-настоящему красивой, человечно красивой. Совсем не так, как ты. Она красива по-прежнему. В ее лице есть любовь, доброта и искренность, и ты бы носил ее на руках, если бы нашел время.
Ты не слушаешь сообщения с родительского номера. Ты три года не был в Ирландии. Письмо твоей сестре написала Ивон, а ты отправил, не читая. Тебе кажется, что твоя семья – твоя большая настоящая семья – по праву может дать тебе по шее, и ты от них бегаешь. А Иви. Она неслышно спускается по лестнице, встает у двери и смотрит на тебя. Она может стоять так десять минут, может двадцать, она стоит так обычно до тех пор, пока ты не заметишь ее краем глаза или не встанешь, чтобы снова поставить чайник.
Эта женщина. Она отдала тебе свою жизнь, свое тело и душу, а ей приходится перемывать за тобой посуду, потому что ты всполаскиваешь чашки одной водой и не можешь себя перебороть: привычка. Сувенир из Ирландии. Так же, как твой акцент. Твои корявые руки, твой корявый выговор – и твой рот, в который по последнему опросу на may-space вставило бы член больше двадцати миллионов мужчин по всему миру.
А ты целуешь свою жену этими губами.
Ты поднимаешься и подходишь к ней. Кладешь ей руку на плечо и целуешь ее немытую голову (Иви моет волосы под краном, чтобы не возиться долго и чтобы всегда быть во всеоружии, бедная девочка).
- Иди спать. – Это ты тоже говоришь по привычке. Она улыбается. Она почти всегда улыбается, когда говорит с тобой: люди немного смущаются, встречаясь после долгой разлуки, но ты разучился смущаться, а она теперь всегда слегка смущена, за вас обоих.
- Какое спать? Я почти лишний час пролежала – спасибо деве Марии Благодатной, что сурок сегодня тихий. – Сурком она прозвала твоего младшего сына. Вашего младшего сына. Днем он все время спит, а когда не спит, зевает или трет глазки. А еще он верещит по ночам, чтобы днем мама хотела спать так же сильно, как он.
Ивон утыкается тебе носом в горло, в шею, в плечо. Она трется об твою застиранную, вылинявшую и мягкую футболку. Она шутит:
- У тебя духи лучше, чем у меня. – И подводка для глаз, дорогая.
Твой дом. Место с живыми лицами, живыми запахами и задернутыми шторами. Конечно, после выхода пятой работы ты попросил убрать адрес и телефон из справочников, но остались старые варианты. И Интернет. И фотографы. А еще есть девочки-фанатки в Гайд-парке. И снова Интернет. И журналисты без аккредитации. Конечно, они редко узнают тебя, они часто промахиваются, но двоих-троих в день ты встречаешь, и день кажется тебе испорченным.
И дело не в том, что они тебе мешают или тратят твое время. Бог с ними. Дело в том, что они – не люди. Потребители и посредники. И ни одна из этих девочек не любит тебя. Они порвут тебе глотку и раздавят хребет, если ты наденешь на премьеру не тот пиджак или плохо получишься на приватном фото. Такова жизнь. Ты стоишь на восемь ступенек ниже любой прыщавой школьницы, пускающей не тебя слюни. Потому что ты – ее тварь. Муравей под стеклом. Ее персональная мечта. Потенциальная коллективная собственность. И тебе больно – но об этом, конечно, никогда и никто не узнает.

- Глянь-ка сюда.
- Это снова он?
- Нет, его друг. У них куча общей недвижки – очень может быть, что они партнеры.
- Обожаю закрытую информацию. И что с ним?
- В Лондоне, делал неплохую музыку. Ушел из команды.
- Обгадились?
- Наоборот, встали на ноги. Он играл в театре, в молодежках. Закончил курсы при Великой КА. Потом попал в ди-джеи.
- Клубные?
- На Уэтфорд.
- И что потом?
- Классный рейтинг, для ночного ди-джея – сахарок-рафинад.
- Судя по твоему тону, все было не так уж сладко.
- Сладко было так, что жопа чуть не слиплась. И он убрался в Америку.
- Логично.
- А вот и нет. Он поехал не в Нью-Йорк. Не в Калифорнию…
- Да, общая идея ясна.
- …а в штат Мэн. В самую глубь.
- И осел?
- Получил контракт со студией Стивена Кинга – полгода спустя.
- И?..
- Ушел еще после восьми месяцев работы. Что примечательно: станция начала окупаться – впервые с момента основания.
- Куда сунулся?
- В местный театр.
- Что сейчас?
- Женат на Беке Арванто. Получил…
- Не хочу знать. Но ты прав, любопытно. Похоже на побег от известности.
- Не похоже – это он и есть.

Ты видишь его впервые и думаешь: еще одна звездочка на нашей елочке. Ты думаешь: соберись, это важно. Думаешь: будь осторожен.
Ты держишь оборону – до самого конца. Что бы он не делал, что бы не говорил. Ты стараешься. Ты работаешь. Придумываешь в меру смешную шутку. В меру уместную реплику. Ты конструируешь первое впечатление. На всякий случай: подмечаешь его слабые места, характерные черты. Ты собираешь материал. И просто в порядке проверки: ты прикидываешь – стоит ли спать с ним.
Когда ты видишь его во второй раз. В третий. В четвертый. Вы проникаетесь чем-то вроде симпатии. Пока вы работаете вместе. Пока вы вместе обедаете. Сталкиваетесь в павильонах. Вместе курите на ночной.
Ты протягиваешь ему мятую пачку, и он берет. Он говорит:
- Вообще-то, я бросил.
Ты отвечаешь:
- Я тоже.
Иногда, он стучится к тебе, чтобы узнать: когда выходные? Что с камерой? Будет ли утром простой?
Иногда, вы вместе злобно постебываете Криса. Делитесь жареной картошкой. Треплитесь о детях. О фотографах. О старых школьных учителях. Эти пенопластовые прокладки – лучшее средство избежать близости, лучший способ ее сымитировать.
Вы ждете, пока можно будет писать, вы сидите в студии, и он делает большие глаза.
- Кира Найтли?
- Да.
Он выдыхает – как будто ему жарко. Он ухмыляется. В его глазах, ты – приятель. Может быть, даже друг. В твоих глазах, он – еще один человек в мире, где слишком много людей.
- Она на вид горячая штучка.
- Не знаю, наверное.
Ты не притворяешься. Тебя действительно не беспокоит Кира. Тебя давно не беспокоят горячие штучки. Ты стараешься не спать с партнерами по съемкам: это существенно затрудняет рабочий процесс.
- Скажи прямо: тебя не тянет зазнакомиться с ней… поближе?
- Нет. Мне важно, чтобы она умела играть. Сиена забавная, но она не умеет, это осложняет дело.
У тебя темнеет в глазах, и на секунду - только на секунду – тебе становится страшно. Ты держишься за пульт. Тебе дают отмашку – можно, но микрофон снова капризничает.
Ты выдыхаешь:
- Твою мать. – Почти с облегчением. Ты наконец-то можешь разглядеть собственные руки.
Ты поясняешь:
- Как я хочу выспаться.
Он всегда готов поддержать эту тему.
- Мне бы твои проблемы: я лопаю таблетки, как карамельки, а сплю по часу в день. Полное дерьмо.
- Нет.
- Что – нет?
- Нет, я так не думаю. Тебе не нужны мои проблемы.
Техник выходит. Ты включаешь микрофон. Тебе нравятся записи без звукорежиссера, тебе нравится, когда можно побаловаться с героем. Скорее всего, это не попадет в фильм. Большая часть не попадет. Но это важно.
– «Это не он»! – Щелкнул, выключил. Прокашлялся. – «Это не он!» – Воспроизведение. - Либо я себя не слышу из-за эффекта, либо все совсем плохо.
Да-да, именно так. И ты говоришь:
- Послушай.
Ты предлагаешь:
- Ты можешь меня ударить? В солнечное сплетение, один раз?
Это вполне в порядке вещей, но он хмурится – сводит свои безупречные светлые брови. Он кажется обеспокоенным и неприятно удивленным, когда спрашивает:
- Дать тебе поддых?
- Да.
- Зачем?
- Ты не лечишь легкие, чтобы эффектнее звучал голос, так что не смотри на меня, как на мазохиста.
Его брезгливость. Твоя брезгливость. Его презрение. Твое презрение. Может быть, тебе все это мерещится, а может быть, вам обоим сейчас одинаково паршиво – потому, что вы чувствуете это друг к другу.
И он объясняет:
- Я не хочу платить неустойку, потому что шлялся в мокрых носках: это мелкая трудность.
Он объясняет, да, но на самом деле, это не объяснение. Это оправдание. И ты просишь:
- Помоги мне. Будь добр.
Ему приятно слушать твой голос: это видно по тому, как он подбирается. По вниманию и сосредоточенности в его лице.
Тебе приятно смотреть в его лицо. Это видно по тому, как редко ты моргаешь. По тому, как цепким становится разом твой взгляд.
И он язвит:
- Попробуй сыграть.
- Ты не выглядишь умнее меня. Мне нужен голос на два тона выше. Помоги мне.
Но он не слушает тебя. Кажется, он считает, что есть вопрос поважнее – и он задает его. Вопрос, который не дает ему покоя.
- Какие такие у тебя особые проблемы, которые могут меня напугать?
- Ты сделаешь или нет?
- Какие.
- Ох. Это не твое дело, Крокодил Данди, мы оба об этом знаем.
Да, детка, продолжай. Побудь дерьмом, поставь его на место.
Тебе нравится то, что ты чувствуешь. Тебе нравится то, как ты выглядишь – и как звучишь. Где-то глубоко у тебя внутри. Где-то там, где затхло и сыро. В эту самую минуту там зарождается маленькая гаденькая мыслишка – о том, как было бы здорово, если бы он отодрал тебя на синем студийном ковре, остервенело и жестко, если бы он размазал тебя, заставил тебя заткнуться. Как же, как же здорово что он не знает, что там – в твоей голове.
И ты говоришь:
- Нам с тобой предстоит общаться не больше месяца, это капля в море. Потом мы разойдемся и забудем друг о друге. Может быть, я скажу в интервью, как потрясающе приятно было с тобой работать.
Ты говоришь:
- Ты мне никто. Я тебе тем более. Я предлагаю закончить на этом беседу.
И на секунду – только на секунду – ты теряешься, потому что, кажется, ты и правда его задел. Дело не в том, что ему хамят, что он – золотая звездочка, что ты посягаешь на его самооценку, его достижения, на все его три статуэтки, на его обложки, гонорары и строчки в титрах. Дело в том, что ему действительно обидно слышать это от тебя – именно от тебя.
И он снова хмурится:
- Ты со всеми так?..
Он немного ссутулился, он хотел сказать еще что-то, но попридержал – потому что решил, что неправильно будет задеть тебя в ответ.
И едва ли не чтобы его утешить, ты отвечаешь:
- Да.
Он кажется опечаленным. Он поворачивается к микрофону. Прикрывает глаза. Открывает и закрывает рот. У него липкие губы. В уголках – коричневые следы от кофе.
А потом он поворачивается к тебе снова – и ты видишь, как блестят его глаза. Ты видишь, что действительно задел его за живое.
- Скажи, что у тебя за проблемы. Давай, скажи. Я чувствую боль каждый раз, с каждым словом, и не завожусь, как будто у меня в заднице фунт песка, так что мне до смерти хочется знать – какие такие у тебя сногсшибательные проблемы?
Он раскидывает руки в стороны. Он тяжело дышит. Его челюсти. Его ноздри. Он выглядит так, как будто вот-вот двинет тебе в морду.
Ты ждешь, пока он пожалеет и остынет. Ты знаешь: он вот-вот почувствует, что это глупо, подсчитает последствия и решит, что конфликт ему ни к чему. Он поднимет стенки загончика, установит рамки, и вы вернетесь к работе.
Но так он не поступает. Он не делает того, что ты ждешь. Он снова говорит тебе – всем своим видом – что ты ошибся. Что ошибаешься ты подозрительно часто.
И ты опускаешь веки. Ты выдыхаешь. Ты делаешь ему одолжение:
- Ок.
Ты разъясняешь – довольно холодно, не без дерьма:
- Мне нужно лететь в Торонто, из Торонто – в Лондон, я работаю с двумя звездочками, кумирами подростков, я не хочу снова играть ирландца.
Оно из тебя так и льется:
-Я забыл поздравить сына с днем рожденья, но ни он, ни Ивон ничего мне не сказали, и мне стыдно, потому что они…
Ощущение такое, как будто ты впервые на коньках, лед слишком скользкий, а тебя об этом не предупредили, и ты вот-вот сядешь на задницу. Ты договариваешь – и с удивлением обнаруживаешь, что никому не мог этого сказать. Что тебе было необходимо это сказать.
- Они дрожат над моей работой, а я не работаю, я ничего не делаю, мне хочется только спать. Кстати.
Ты лезешь в карман и шуршишь помятым тонким бланком:
- Это рецепт на снотворное. Его лучше не пить с антибиотиками, но оно хорошо действует.
Ты отдаешь бланк ему, он уже берется за него – на автомате, и тут до него доходит. До тебя доходит. Ты прикусываешь губу и отводишь взгляд – хотя знаешь: это худшее, что можно сделать, и давно стараешься с этим бороться.
Он говорит чуть тише обычного. Он говорит так, как будто ему не хватает воздуха.
- За каким хреном тебе банка снотворного, Мерлин Монро?
Очень осторожно. Почти бесчувственно. Пожалуй, даже с хитринкой.
Он уже догадался, но еще не поверил себе, и вместо того, чтобы его переубедить, ты спрашиваешь:
- А как ты думаешь?
Твои прищуренные глаза. Твои полные розовые губы. Твоя маленькая хитрая мордашка и маленькая бледная задница. Полный комплект.
И его голос звучит так, как будто за окном – стихийное бедствие. Как будто ему сообщили о смерти любимой бабушки или посреди Гарлема он остался с пустым бензабаком.
- Приехали. – Это все, что он может сказать.
- Забудь об этом.
Ты снимаешь наушники, собираешь свое добро в ранец. Фрагмент сценария, таблетки от кашля и обручальное кольцо, которое стянул с пальца. Он просит тебя – ошарашено, мягко и немного жалко:
- Эдриан, постой…
- Закройся.
- Нет, я…
Ты вешаешь ранец на плечо. Поднимаешь раскрытые ладони на уровень груди. Твои глаза закрыты. Твои уши – фактически – заткнуты. И ты говоришь:
- Прости. Давай на сегодня закончим.

@темы: мое