Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
13:57 

Feels Good

Sandra-hunta
Название: Feels good
Рейтинг: NC-17
Размер: макси
Статус: закончено
Примечание: некоторые персонажи перекочевали отсюда из Хрустальной Симфонии.

Пролог. Помехи на линии.

- Известная мысль, что на своем пути каждый встречает маньяка-убийцу. Иногда маньяк-убийца встречает тебя, и ты оказываешься на кладбище. В случае Эдриана Кейси, маньяков ему встретилось двое, а дорога к кладбищу затянулась.

- Двадцатого июля 2009 года был убит всемирно известный Эдриан Кейси, звезда голливудского и европейского кино. Трагедия произошла в Лос-Анжелосе, в центральном Голливуде, на Радео-драйв. Смерть наступила в результате обширной травмы головного мозга. Нападавший задержан и помещен под стражу…

- Этой ночью Теодор Корнальдс, обвиняемый в непреднамеренном убийстве актера Эдриана Кейси, предпринял попытку самоубийства. В настоящее время, Корнальдс госпитализирован…

- …скончался в больнице Сэн-Фьерис около полуночи. Напомним, что смерть его жертвы наступила практически мгновенно, актеру так и не успели оказать медицинскую помощь. Родственники не выразили каких либо пожеланий касательно похорон, и не исключено, что оба тела окажутся в одном морге…

- …похищено из окружного морга. Ведется поиск тела, полиция прилагает все возможные усилия, чтобы предотвратить…

- …так и не было найдено. Последние два года изобилуют бедами, кризисами и трагедиями, кажется, этот мир нарядился в траур. И все же случай Эдриана Кейси выходит за все представимые рамки…

- …после того, как таблоид Орандж Ньюс опубликовал присланный снимок. Как сообщает…

- …таблоид не был единственным изданием, куда похититель направил фотоснимки трупа…

- Эти забавные англичане. С их тонкими свитерами, V-образными вырезами и галстучками. А вы видели их зубы? Что важнее: вы видели, какие у них ноги и задницы? Я бы трахнул англичанина. С наслаждением.

- Давай-ка сделаем так. Сядь, посиди, высморкайся, успокойся. А я поставлю чайник - хорошо? Никто не умер. Все в порядке. Тебе двадцать лет. С остальным что-нибудь придумаем.


- Жиль Де Ре.
- Интересный… персонаж.
- Ты намекаешь, что я выбрал неудачную тему?
- Нет, я хочу сказать: тема отличная.
- Да?
- Да. Дерьмовая для намеченного квартала, жуткая для нынешнего положения студии, и просто отвратительная – для данного финансового года.
- Да?
- Именно.
- Бессовестный, ненасытный хапуга.
- Бессменный выручатель твоей задницы.
- Выручатель? Мальчик мой, такого слова нет в английском.
- В американском английском – есть.
- Говно, а не язык.
- Ты говоришь на нем.
- Надеюсь, что нет: и все же, мне очень стыдно.


- Я хотел любить тебя до конца моих дней. А потом воскреснуть - и любить тебя снова, если ты мне позволишь.

- Этот мир создан циниками – для циников. И чтобы циники могли со стороны на него посмотреть. И мы все очень сильно любим друг друга – но до тех пор, пока не подпишем контракт. Мы обнимаемся. Встаем в кадр. Вместе обедаем. И мы все знаем, что хорошо покусаем друг друга, если будет стоящий повод. Но ты – нет. Нужно быть конченым подонком, чтобы поступить так с тобой.

- Что я о нем знала? Да ни хрена – ровным счетом. Он был до безобразия знаменит, но никто не мог сказать, чем, и мне жутко нравился размер его члена.

- …выдающийся вклад в искусство…

- Своего рода, удивительный феномен. Ни таланта…

- Бездна обаяния. Сама сексуальность.

- В нем было что-то, что отличало его от пластиковых звездочек. Самоирония. Что-то вроде взгляда со стороны.

-…ни свежего взгляда, ни нового слова.

- Был ли он хорошим музыкантом? Не знаю. Считается, что у меня нет слуха.

- Красная дорожка, торжество посредственности.

- Он был таким классным. Нужно только… побыть, постоять рядом с ним – и ты его лучший друг. Ты влюблен. Ты на небе.

- С Дэвидом нужно было четко понимать: он в другой плоскости. Это не оправдание, но он действительно жил не в том мире, где живут порядочные люди.

- Был ли он хорошим актером? Да, был. По крайней мере, когда я увидела его. У себя на пороге. Я не захлопнула дверь.

- В этот печальный и… неправдоподобный момент…

- Он не знал, что причиняет вам боль. Нарушает правила. Поступает неверно, жестоко или подло. Он не всегда правильно копировал живых людей. В этом, по-моему, и крылась проблема.

- …я могу сказать только одно: я горжусь, что он был моим другом.

- Он такой… чудный. Сладкий ангел. Зайчик. Радость. Такой… ар. Секс.

- «Послушай, сука. Разве ты не знала, что я змея?»

- Я всегда буду любить его.

- …слишком долго винил его в том, что он разрушил мою жизнь.

1
Она позвонила около восьми утра и попросила позвать к телефону ребенка. Его не оказалось дома, и они немного поболтали о нем. Об его ногтях, о его тетрадках, о его забавном румянце и серьезной мине. Ближе к десяти, когда Дэвид выпил кофе, когда она выпила кофе, они побеседовали о деле, о съемках для журнала, о ее книжке, о промо, а возможности положительной рецензии. Потом она пошла в ванную, а он повесил гамак на втором этаже. Он спрашивал ее, как лучше вешать, и она смеялась. Она отвечала, что не имеет понятия. Спрашивала, не хочет ли он узнать, как запускать на орбиту спутник или печь слоеный торт. Ему пришлось сесть на пол. Она тоже хохотала на другом конце – она умирала со смеху, и был слышен плеск воды, было слышно, как вода из ванны проливалась на кафель.
Она спросила, был ли он влюблен. Он ответил, что – разумеется – был влюблен в нее. Что скучно и неприятно жить, если не чувствуешь этого. Он сказал, что уж что-что, а это она точно знает. И они снова вспомнила о слоеных тортах и спутниках на орбите.
Было около полудня, и они занялись сексом по телефону. Он – в гамаке, она – в ванне. Он уронил трубку, когда кончал, из нее вылетела батарейка, и связь прервалась.
Дэвид перезвонил. Она поделилась впечатлениями. Доверительно и задушевно. Она сказала, что он великолепен. Что ей нужно звонить чаще. Что ему нет равных.
Ему это польстило.
Они немного передохнули, их потянуло на откровенность. Мягкий желтый свет сочился сквозь шторы, и Дэвид закрыл глаза. Он сказал, что ему недостает ее запаха. Прикосновений. Он сказал, что всегда любил ее руки. Мягкое мясо, белую кожу. Он любил ту ее часть, которую ненавидит в себе большинство женщин. Эту отвисающую плоть на предплечьях. Кажется, она действительно удивилась.
Он спросил, как у нее дела. Она ответила, что ей грустно. Что ее последний ангелочек моложе ее сына, он пускает пузыри через соломинку в стакане с колой и слушает хип-хоп, у него красивые светлые волосы, во всех местах, и нежная свежая красота, но она никак не может запомнить, как его зовут. Дэвид ответил, что Сэт тоже делает эту хреновину с соломинкой, но у него есть музыкальный вкус, и, кажется, Дэвид всегда любил его. Теперь уже он удивился.
Он сказал:
- Назови его имя – я буду напоминать тебе. Время от времени.
И она сказала:
- Я люблю звук твоей улыбки.
Он признался ей:
- Как-то все бестолково.
И она ответила:
- Вот именно это слово. Это-то я и хотела сказать.
Она щелкнула пальцами и победно вскрикнула:
- Да!
Она повторила:
- Все очень, очень бестолково.
И он четко слышал в ее речи американский акцент. До тех пор, пока она не сказала:
- Это пугает меня.
Она тихо, раздраженно замычала, снова пытаясь подобрать нужное слово. Она объясняла:
- Потому что вроде ведь все…
- Хорошо?
- Убийственно хорошо! Я даже нервничаю.
И он задал ей вопрос, который совершенно точно не следовало задавать. Запрещено было задавать. Вопрос, на котором прерывались интервью, разрывались отношения и рушились браки. Он спросил:
- Может быть, мы стареем.
И она ответила:
- Засунь себе трубку туда, где никогда не светит солнце!
Он улыбнулся.
- Я люблю тебя.
Он напомнил ей:
- Я всегда буду любить тебя.
И она кивнула – он слышал этот звук… вода, спина, ванна. Она сказала:
- Я люблю тебя, Амаретто, Греми и секс.
Она сказала:
- Это надолго.
Вместо его всегда.
Они молчали – кажется, больше десяти минут. Потом она спросила:
- А ты не помнишь, зачем я звонила?
И они стали вспоминать. Оказалось, что мальчик пришел около часа назад. Он даже поднимался поздороваться, и они решили послать его.
- Позови его.
Попросила она, и Дэвид знал, что она надула губы.
Он выбрался из гамака. Она заливалась смехом – слушая, как он ругается, и он старался ругаться эмоциональнее и изобретательнее. Ему нравилось смешить ее. Ему нравились ее стоны. Да, он любил ее. Он все еще ждал, он все еще гнался за ее одобрением. С другой стороны, по этой шкале – он страстно и преданно любил весь мир.
Он спросил – по пути к ребенковой комнате:
- Я всегда хотел узнать.
Он спросил:
- Скажи-ка. Парень в твоей книге – который был невыносим, потому что смеялся, кончая. Это случаем не я?
И она промолчала – он знал, что у нее на лице озорная и виноватая улыбка маленькой девочки, которую никто никогда не расстроит и никто никогда не накажет.
Он сказал – постучав в дверь:
- Между прочим, ты тоже хихикала.
И она спросила – трогательно порывисто:
- Ты обиделся?
Дэвид ответил:
- Что ты.
Дверь открылось, малыш стоял перед ним, и Дэвид сказал в трубку – прежде, чем отдать ему:
- Это лучшее, что останется от меня.

Эти люди. Их оболочка. Их имена. Шмотки, которые они носят, краска, которой они пользуются. Их маленькие повизгивающие собачки, их горячие поклонники, толпящиеся у студии.
Они все купаются в славе.
Они все приходят сюда, чтобы прославиться еще больше.
- Бэйби!
- Бэйби. Здравствуй, зайчонок.
- Рад тебя видеть. Бэйби…
Иногда они говорят:
- Бэйби. Здравствуйте…
Прежде, чем перейти к делу.
Они думают, что это его имя. Они все так думают. Никто из них не спросит, как его зовут, потому что это лишнее, потому что это невежливо. Их друг другу не представляли, но человек, которого он любил, звал его так на публике – слишком часто. Бэйби. Моя детка. И как-то между делом они решили, что они ничем не хуже.
- Бэйби, я сегодня до пяти. Ты справишься?
- Бэйби. Звонил Ее агент – просит перенести. Еще сорок минут.
- Бэйби. Я так много о Вас слышала. При последних событиях… я и правда надеюсь, что Вы сотворите чудо.
И он творит чудеса. Исправно, мастеровито, гладенько, за сходную цену. Он тащит их к синему экрану, он укладывает их, ставит их, сажает их. Его маленький кукольный дом. Том Круз и Дженифер Энистон, Фани Ордан и Джема Селкродж. Мальчики-звездочки. Пластиковый звездочки, так их звал Дэвид.
И Дэвид. Его фотографии, которые Бэйби до сих пор держит на стенах. Его самая надежная рекомендация. Его портфолио. Его пинок на орбиту. Называйте, как хотите.
Он смотрит, как ассистенты раздевают их. Переодевают их. Он двигает им руки. Иногда, он касается их лиц пальцами. Левый уголок рта немного выше. Чуть прищурить глаза. Нет, не так сильно. Вот так. А теперь голову на полдюйма влево.
Тот, кто увидит эти снимка, придет в восторг от искренности. От силы. Страсти.
Узнавание. Отражение любви. Слезы благодарности.
Бэйби говорит:
- Нос поправьте – не отрезать же мне его потом?
Бэйби говорит:
- Одну секунду… да, превосходно. Еще парочку.
Бэйби говорит:
- Я спал с твоей девушкой.
Говорит:
- Ну наконец-то. Не переживай, это… что-то вроде шутки.
Бэйби любит свою работу. Удавился бы на телефонном проводе, если бы не любил.
Когда он снимает их. Он чувствует это. Он чувствует, как их заливает свет. Он чувствует их растерянность, дискомфорт, мелкий испуг – и настоящий, крупный страх, чувствует их недоверие, их напряжение. Он знает, о чем они думают. Он знает, что если эти фотографии разойдутся хуже. Не помогут отвлечь внимание от материалов желтой прессы, от неловкого движения или прыща на носу, от неполиткорректного высказывания или сорокалетнего юбилея. Тогда страх сменится отчаяньем.
Лиза Фасетти нежно улыбается ему и просит:
- Снимаешь меня отдельно?
- Мне казалось, вы хотите пару?
И она кивает. Ее черные волосы блестят, стекают с плеча:
- Конечно.
Она объясняешь:
- Щелкнешь меня. Потом Винса. Потом склеишь.
И она протягивает руку, чтобы потрепать его по щеке. Просто для справки: она ровесница его матери. Вероятнее всего, они знакомы. Вероятнее всего, когда-то они даже соперничали.
И она просит:
- Сделай, как надо.
Она надувает губы.
Если ребятишки по всему миру не придут в восторг, не повесят новые картинки на стены, не побегут в магазины в первый же уинкэнд, чтобы купить такую же кофточку, те самые духи, ботинки, шляпу, бирюльку, тушь. Если их талант, красота и доброта себя не оправдают. Если спадет напор, и любовь будет сочиться тонкой струйкой вместо того, чтобы бить фонтаном. Тогда они окажутся раздавленными – его клиенты. Разбитыми, униженными, истерзанными и брошенными на краю мира, ускользающего из-под ног.
Это помогает Бэйби чувствовать себя в безопасности.
Кетрин стучит по циферблату сиреневым ногтем.
- Эдриан Кейси, десять минут.
Как будто в отместку: Бэйби зовет всех клиентов только полными именами. Его клиенты. Пластиковые звездочки. Американские Боги. Живые легенды. Золотые секс-символы. Он подпирает им фундамент – изо всех сил. Реставрирует фасад.
А бьющая фонтаном любовь. Фанатские вопли под окнами, обложки, постеры, сияющие софиты и напряженные улыбки. Мысль о том, что он делает эту любовь. Верит в эту любовь. Чувствует эту любовь – наравне с миллионами жестко трахнутых поклонников. Эта мысль помогают ему оставаться собой.

Я сидел под дверью, и чтобы открыть ее, Элли пришлось постучать. Я подвинулся. Редко случалось так, чтобы Сен-Клер смотрел на меня сверху вниз, но тут я был беспомощен. Я был маленьким, глупым и жалким, я был самонадеянным и испуганным, я был истощенным и полным надежд, а он был почти богом. Он был моим первым читателем.
Мою рукопись он держал в руке. Края немного загибались к центру – мы оба сворачивали ее в трубочку.
Элли не был похож на человека, который пришел в восторг и пережил катарсис, и мне пришлось спросить его:
- Ну, как?
Парадоксально. Невероятно. И все-таки, во рту у меня пересохло. Ладони вспотели. Я нервничал, как будто был школьником на выпускном экзамене.
Элли вздохнул:
- Пойдем, выпьем чаю.
Тон Элли мне совсем не понравился.
Опустошенный я. Опустошенный он.
Опустошенный банковский счет.
На кухне, Элли спросил:
- Красный или тайванский зеленый?
Он встал на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки. Рубашка натянулась, и свисала складками, когда он опустил руки и обернулся ко мне.
- Нормальный чай. Человеческий. Черный.
Я нервничал. То, что он никак не желал переходить к делу, меня раздражало. То, что ничего не сказал сразу, раздражало еще сильнее.
В голове у меня вертелось слово провал, но я не хотел иметь дел с этим словом.
Элли поставил белый заварочный чайник между нами, из чайника торчал хвостик пакетика – как в лондонской забегаловке. Мою рукопись Сэн-Клер положил рядом, и мне сразу захотелось, чтобы он ее убрал. Мне неприятно было смотреть на нее, хотя я знал наизусть каждую страницу, и стоило мне закрыть глаза, как я видел ее. Строчки, абзацы, разрывы, пометки.
Элли глубоко вдохнул. Он сказал – быстро, убив разом и все предполагаемое значение своей фразы:
- Хороший сценарий.
Как будто его пихнули под холодную воду, или он подставил руку для укола.
- Хороший? – Переспросил я. Элли вертел между пальцами кубик рафинада и смотрел на сахарные крошки, падавшие на столешницу.
- Отличный. – Кивнул Сен-Клер – и часто, устало заморгал.
Морщинки вокруг его глаз. Вокруг его рта. Между большим и указательным пальцами.
Элли, мой светлый ангел, которому нужен был отпуск. Краска для волос. Поменьше рабочих улыбок. Элли, который стал походить на пару удобных, но слишком потасканных ботинок. Как бы ты их не начищал, как бы часто ты не таскал и в ремонт и не менял в них шнурки, они портятся – а все потому, что носишь ты их гораздо-гораздо чаще других. Что-то вроде обратной стороны популярности или взаимности. Что-то вроде обратной стороны успеха и обожания.
Элли сейчас стоял на ступеньку выше – потому, что он знал правду, которая от меня пока ускользала. С другой стороны, Сен-Клер врал – и поэтому на его лестнице я забрался на ступеньку выше.
Как бы сильно ты не любил человека. Как бы счастливы вы не были вместе. Избежать этого маленького соревнования вам не удается.
Что смотрим сегодня – Ричарда Кертиса или Гая Риччи? Новости или футбол? Кто идет мыть посуду и подходит к малышке? Что хуже – иракская война или кретинки-активистки? И кто сегодня даст слабину, кто проиграет, кто вместо туза вытащит десятку и устроит себе перебор?
Как бы сильно ты не любил человека. Как бы не дорожил им. Ты считаешь его проколы и мелкие обиды – которые легко можешь простить, но которые при случае обязательно вспомнишь. Ты считаешь его проколы. Мелочи. Вредные привычки, на которые тебе плевать – но которые, время от времени, начинают тебя бесить. Ты считаешь шансы. Тебе нужны преимущества. И один не подает другому руки, когда тот падает, нет. Лучшее, что ты можешь сделать – по правилам семейной жизни – это сыпануть сверху земли. Тогда он обязательно извинится. Уберет чашку из-под кофе. И, может статься, даже тебе отсосет.
- Отличный. – Повторил Сен-Клер, собравшись с духом. – Но для следующего квартала – тупиковый. С концами.
Он взглянул на меня. Он облизнул потрескавшиеся губы, взялся за чашку, но пить не стал и поднял на меня взгляд.
- И просто отвратительный для этого финансового года.
Потом Элли выпил чаю. Элли съел печенья. Элли рассказал, как именно ему понравился мой вариант «Жанны Д`Арк», нарисовал на физиономии радостную улыбку, когда я сообщил, что Винс согласился снова играть сьера Де Ре, и предложил приготовить ужин.
Я спросил – по-русски:
- Значит, кина не будет?
Моя малышка Жанна.
Слово огорчение. Оно, как правило, не используется – ему не хватает выразительности, не хватает мощи. Оно не отражает накала эмоций. Отчаянье, ужас, тоска, горечь. Горе. Так мы говорим. «Огорчение»… это не самый подходящий вариант, но именно его я и чувствовал.
И Элли ответил мне:
- Боюсь, что нет.
Орлеанская Дева, шестнадцать эпизодов, плюс вставки, плюс местность, плюс персонажная проработка, плюс эскизы, плюс режиссерские схемки, плюс смета. Мертвый проект.
И я ответил ему:
- Мне нужно немного передохнуть.
Я взял свою сумку. Свою куртку. Кошелек и ключи. И я ушел, потому что мне действительно нужен был отдых.
Мне нужно было время, чтобы подумать.

Если бы кто-то увидел его – сказал бы, что ему нужно поспать. Ему нужно проспаться. Он оттолкнулся от одной стены и привалился к другой. Белый служебный коридор был пуст. Он старался идти вперед, ноги подкашивались.
- Кто-нибудь…
Его хриплый голос. Ни страха, ни мольбы, ни опустошенности. Кто-нибудь действительно придет. Ему действительно помогут. Все действительно пройдет удачно. Нужно только правильно делать свою работу, нужно идти вперед.
Он медленно повернул голову. На стене оставалась ярко-красная, волнистая линия. Выходила у него из-под ладони. Он подумал, что где-нибудь это можно использовать.
- Эй.
Другой рукой он закрывал живот. Он не знал, куда его ранили. Болело все. Смотреть он не стал.
- Эй!
Его ноги переплелись, подогнулись, и он плавно опустился на пол. Он пополз – загребая окровавленными пальцами короткий ворс офисного ковра.
- Кто-нибудь!
Пульсирующий коридор. Больше белого. Меньше белого. Больше. Меньше. Красная линия извивалась на стене. Липкая горячая кровь вытекала наружу.
- Кто-нибудь.

Поцелуй меня.
Люби меня.
Молись на меня.
Дрочи на меня.
Живи для меня.
Чтобы создать эффект сексуального голода, добиться блеска в глазах – лучше не завтракать. Лучше даже не ужинать. Чтобы позировать для фотосессии – лучше забыть о том, кто ты. О своей жене. О своем отце. О людях, которые тебе не безразличны. О тех, перед кем тебе было стыдно: о тех, кто тебе дорог. Тебе лучше забыть о том, что ты мужчина. О том, что у тебя есть мозги. О том, что ты выбираешь. О том, что ты принадлежишь самому себе.
На лестнице, у черного хода, ты встречаешь Монику Белучи. Она улыбается, она кивает тебе. Ты киваешь в ответ: улыбаться ты уже не можешь. Почему-то женщины проще переносят эти процедуры.
После съемок у дворца герцога Мальборо, ты работаешь только в павильоне. После того, как фанат с пластмассовым ножом поцарапал тебя до крови, все твои съемки – закрытые.
Обожай меня.
Боготвори меня.
Спаси меня.
Возьми меня.
Верь в меня.
Купи коллекционное издание моего диска – и порекомендуй друзьям.
Ты прикусываешь нижнюю губу и засасываешь ее в рот. Ты сосешь ее – сорок секунд. Потом тоже самое делаешь с верхней. Ты просишь проветрить: воняет шоколадными батончиками. Ты меняешь двадцать пар одежды за два часа.
Тебя спрашивают:
- Эй! Делаем перерыв?
И ты мотаешь головой. Ты что-то мычишь. Твои губы – омерзительно жирные, твои волосы трогать нельзя, твои глаза подведены, твое лицо, твоя кожа – они больше не принадлежат тебе.
Тебя фотографируют. Ты – сама эротика, само вдохновение.
Найди меня.
Поймай меня.
Насилуй меня.
Заставь меня кричать.
Фотограф, вроде бы твой приятель. Он кидает в тебя вешалкой, ты ловишь, ты зачерпываешь руками одежный ворох.
- Переодевайся!
У тебя звонит телефон. Подходит девица, которую ты видишь первый раз в жизни. Она прижимает трубку к груди, к голубому свитеру, натуральная шерсть. Она говорит, неуклюжая и медлительная. Такая глупая.
- Его жена. – И Кетрин, ассистент фотографа, вырывает у нее трубку. Она натягивает улыбку до ушей. Энергично и бодро, она выдает:
- Ивон! Добрый день. Как дела? Он не может – работает. Конечно. Ты же знаешь: он перезвонит. – Она стучит девицу по черепушке, своими коричневыми пальцами с ярко-розовыми ногтями. Она объясняет, она тихо раздраженно шипит: никогда не говори здесь о его жене, не мешай ему сосредоточиться.
Трахай меня.
Лапай меня.
Кончи на меня.
Я совсем рядом. Я ко всему готов.
А когда они закончат, он, наверное, пойдет в церковь.

Птица ударилась в окно.
Это был городской голубь – жирный, взъерошенный и грязный. Раз за разом, он отлетал от стекла и снова бился об него. Сэт проснулся от стука.
Он думал, что, может быть, это постучал мальчик. Ребенок, так Дэвид его называл. Бэйби. Или кто-то зашел в гости. Или пришли из полиции.
Сэт сидел на кровати, упираясь кулаками в матрас, он сонно моргал и ощупывал языком десны. Во рту было кисло, губы слиплись. Жалюзи были опущены, и тень голубя – кусок темной тени, да, ничего больше, - врезалась в окно. Раз за разом.
Это было классическое послетраховое утро. Ни неги, которая наступает после оргазма, ни тоски или легкой грусти, ни сонливости, ни вялости. Только саднят царапины на спине и в заднице свербит. И не плохо бы опохмелиться – для начала.
Сэт толкнул Дэвида – вслепую, и ему жутко не понравилось это чувство. Дэвида не было рядом, он свалил на шоу, и в этом не было ничего странного. А вот то, как его рука мазнула по матрасу. То, что там было пусто. У Сэта засосало под ложечкой и неприятно екнуло сердце.

- Что мы сейчас можем снять?
Я позвонил Сен-Клеру через три дня. Я слышал шум вокзала, робо-голос, объявлявший о задержке поездов, называвший номера платформ и новое время отправления. Я слышал, как слегка попискивали колесики его сумки. Слышал, как шуршит его пальто. Я слышал его неровное, сбивчивое дыхание. Его шаги.
На всякий случай, я спросил:
- Как Берлин?
- Стоит на месте. О чем мы говорим?
У разговоров на ходу есть свой особый шарм. Спешка. Деловитость. Рабочий ритм. Динамика. И их чертовски удобно писать.
- Мы говорим о новом проекте. Который начнем делать – вместе. Сейчас.
Я положил персик обратно на прилавок, отвел ото рта трубку и попросил шесть штук. Нет. Нет, сказал я. Лучше восемь. Малышка обрадуется.
- Так.
Сен-Клер упорно не хотел мне помогать, но и на хрен меня не послал, что можно было считать настоящей удачей: то есть, я бы послал – если бы меня бросили без объяснений, а потом сделали вид, что так и следует поступать.
- О чем я могу снимать – сейчас, под правильные деньги, чтобы не тошнило?
Сен-Клер помолчал. Он не разъединился, но трубку убрал в карман. Я сделал то же самое, расплатился и пошел искать мед. Я хотел попросить Сюзан спечь пирог для мелкой. Сюзан нравилось печь пироги – она часто жаловалась, что не видит реального результата своей работы, что ее силы, ее время, ее жизнь уходят в смыв, и ей не узнать, чего она стоит. С пирогами все было проще. Они вкусно пахли, аппетитно выглядели, и крошка ими объедалась, а значит, Сюзан совершенно точно справлялась с задачей на ура.
К тому же, ей нравились дети. Алекс не хотел детей.
- Star.
- Чего?
Я чуть не уронил трубку.
- Тебе нужна звезда. – Заявил Сен-Клер. Я хотел сказать ему что-нибудь грубое, из разряда «Охереть прозрение!», но что-то было в его тоне… приятное. Правильное. Обнадеживающее. Что-то, что вселяло уверенность.
И я попросил:
- Поясни.
Звуки стали чуть тише: Сен-Клер или убрался с вокзала, или зашел в туалет поговорить.
Я поймал такси.
- Нужна звезда. Не в кадре. Нужна сладкая острая тема.
Пирог с персиками и медом.
Я сказал таксисту:
- Отель «Виктория». Южный Кенсингтон.
На всякий случай, я уточнил:
- В смысле – Мэрлин Монро?
- Нет.
Я буквально видел, как Элли замотал головой – энергично и рьяно.
- В смысле Перис Хилтон.
Элли буквально видел, как я позеленел, и бросился объяснять:
- Мик Джагер. Кила. Диана.
Он сказал:
- Портрет в рамке – живой.
И я действительно начал понимать, о чем он вел речь.
Я спросил:
- Реконструкция?
Я слышал, как на другом конце кто-то спустил воду. Кажется, с сортиром я не ошибся.
- Смотрибельная.
- Пластиковая звездочка?
- Золотая звездочка.
У Элли был голос продюсера, который чувствовал запах денег – даже сквозь запах общественного туалета, лимонного чистящего средства и мятного мыла. Поскольку внутренний детектор груды бабла Элли никогда не подводил, я стал судорожно вспоминать знаменитость, не вызывающую у меня отвращения.
Я сказал ему:
- О, погоди секунду. У меня второй звонок.
- По поводу твоего интервью для The Beetle? – Журнал The Beetle, разумеется.
Мы заткнулись. Мы призадумались. И раньше, чем Элли успел заговорить, я ухватил инициативу.
Я спросил:
- Напомни, кто его создатель?


- Люди, с которыми он спал? Не понимаю – а что Вас удивляет? Все актеры с кем-то спят. И очень часто – друг с другом.

- Он был… ну, знаете… как самая аппетитная фантазия юности. Все, что ты прятал под матрасом от мамы. И не важно было, какой у тебя тип, какая ориентация и вкусы – ты встречал его и не мог пройти мимо.

- Одно время… господи, это смешно. Одно время – да, правда – я была влюблена в него.

- Он мне казался изумительно красивым. Мы поцеловались однажды, но, мне кажется, это все из-за моей героини. У наших персонажей был такой живописный роман.

- Чушь. Никогда он не был красивым. Зверски неприятное лицо. И глаза убийцы.

- У нас был очень, очень, очень…

- Вы видели его без косметики?

- …очень, очень, очень короткий роман. У него фантастический рот.

- Не понимаю этого общего сумасшествия.

- Он был восхитителен, он был прекрасен, он был невероятно талантлив и великолепен, и мне так и не удалось переспать с ним.


Людям нужны герои. Кто-то должен склеивать вместе их маленькие пестренькие мечты, кто-то должен населять идеальный мир, в который им так хочется верить. Кто-то должен появляться на первой полосе и в ящике, чтобы завтрак не был таким скучным и грустным, а время до обеда – до конца рабочего дня, до остановки поезда, до уикэнда, - не тянулось так безобразно долго. Жизнь – слишком неприятное место, чтобы испытывать сильные чувства. Не стоит слишком любить мужчину или женщину – лучше завести комнатную собачку. Не стоит слишком сильно любить свое дело – лучше купить приставку и найти себе хобби. Не стоит слишком сильно любить жизнь – лучше посмотреть, как это удается другим.
Пластиковые звездочки. Американские боги. Герои, которых мы выбираем. Все – в одном котле, кипят в собственном поту, потому что конец мая в Каннах чертовски жаркий, а дизайнерские костюмы и платья не рассчитаны на то, что их будут носить живые люди.
Малый пантеон. Большой пантеон. Околоплавающий народец. Персонал – все эти очень полезные и очень занятые люди, о которых вы не услышите, но которые делают для вас шоу.
Бедняжка Анита, которая сбилась с ног, чтобы приклеить сиськи местной богине плодородия и убрать с носа прыщ у богини любви и красоты.
Марион, которая за последние трое суток видела столько ног и столько ногтей, что Квентин Тарантино на ее месте сдох бы от обилия оргазмов.
Иза – сладкая чудная Иза – которая обзвонила больше пятидесяти европейских агентств, чтобы собрать в этом милом местечке у моря достаточно высококлассных нянек и бэбиситеров: потому что каждая жирная кретинка (так Иза зовет клиенток) норовит притащить на фестиваль ребенка – чтобы подставить его под объективы и доказать всему миру: у нее есть семья, любовь и уют.
Волонтеры, которые разобрали больше десяти тысяч коробок с дисками. Редакторы – первый, второй, третий уровень, - которые отсмотрели все это барахло, прежде чем оно попало в руки к более ли менее именитым кинематографистам.
Садовники, которые ставят стремянки и привязывают к пальмам добавочные листья, чтобы пальмы смотрелись в кадре достаточно представительно.
Шоферы. Парковщики. Ремонтные рабочие. Механики. Работники пресс-отдела. Детишки, если бы вы знали, сколько стоит этот вожделенный олимп. Ваши мечты, сны и бредни. Сколько народу трудится, не покладая рук, чтобы вы могли посмотреть трансляцию и похрустеть кукурузными чипсами.
Я видел, как Сюзан плачет от усталости. Да что там, я видел, как Алекс плачет от усталости.
Я знаю, что крошка Энни – маленькая партнерша Великой Мэрил – тренировалась почти три месяца, чтобы эффектно и правильно пройти красную дорожку.
Я знаю, что дважды до начала фестиваля успел смениться глава службы безопасности.
Здесь, под пальмами у пляжа, собирается ровно четыре категории людей: те, кто работают на фестивале, те, чья работа связана с фестивалем, тем, кто работу ищет или налаживает, и те, кто беззастенчиво пинают воздух. Пожалуй, впервые я отношусь к четвертой категории.
Я и Элли. Мы сидим на шезлонге, он снял ботинки, засунул в них носки и загребает влажный грязный песок босыми ногами. Элли нравится здесь. Ему предстоит отсмотреть всю конкурсную и специальную программу, а потом мы вместе пойдем в архив, будем листать каталог, кормить шоколадками студенток-волонтеров и смотреть фильмы, которых не видел никто кроме нас, создателей и редакторов. Фильмы, которых никто кроме нашей компании, скорее всего, так и не увидит.
Я люблю эти архивные дни. Мне нравится интимность. Нелегальность. Мне нравится это ощущение – ощущение, которого не испытывают члены настоящего жюри. На меня не смотрят камеры, на меня не смотрят поклонники по всему миру, мне не настучат по голове продюсеры и спонсоры. Я решаю, будет кино жить – или исчезнет. Его судьба действительно в моих руках. И мне немного грустно оттого, что чужая работа, чужая любовь, радость, мечты и сны, печали и страхи попали в руки такого крупного засранца, как я.
Мы сидим на шезлонге. На нас пялятся во все глаза почетные гости. На нас пялятся туристы, и загорелая женщина в дурацкой розовой кепке дергает за край юбки женщину потолще – потому, что узнала меня и хочет подойти.
Я звоню Винсу – Винс не снимает трубку. Это ничуть не странно: Винс в этом году Maestro Carimonie, и не ответит, даже если хлопнуть его по плечу. Он дирижирует этим оркестром, каждый сортир в Каннах должен спускать воду, каждое кресло должно быть удобным, каждый механик должен быть трезвым, и каждый фотограф – довольным. Винс однажды сказал мне, что это каторжный труд, что, если бы он отвечал за все эти каемки на приглашениях, за цвет ленточек, дизайн постеров и шутки во вступительных речах, он бы удавился. Это, конечно, не заставило его отказаться, когда его пригласили.
- Как насчет Кима?
Предлагает Элли.
- Мудрая и верная мысль.
Винсент мне очень нужен. Винсент нужен нам. Во-первых, я хочу побеседовать с ним по поводу накрывшегося проекта. Во-вторых, узнать, есть ли у него деньги. А в-третьих – и это важно – не хочет ли он поучаствовать. Конечно, я не предложу ему главную роль, главный герой должен быть британцем или американцем, но… в фильме полно ролей, кроме главной, не так ли?
Элли протягивает мне свою трубку. Идет дозвон. У Элли гораздо более меркантильные интересы.
Дело в том, что у Лизы и Винса в Каннах есть дом – чудная маленькая вилла с двенадцатью спальнями, теннисным кортом и балконом, выходящим на море. Одну из двенадцати спален Элли хочет занять.
Я помню, как этот дом выбирали. Покупали. Я помню, что Винсент и Лиза были единодушны в принятии решения, и это было редкостью. Дом – и это тоже странно – принадлежит им обоим. Они останавливаются там исключительно во время фестиваля, но их это вполне устраивает.
Ким снимает трубку. Он вежливо рекомендует мне…
- …обратиться к секретарю супруги мсье Кайва или к администрации фестиваля. К сожалению, мсье Арбатов, больше ничем я помочь не могу.
Это вместо того, чтобы – как обычно – поискать под собой и позвать к телефону.
Элли стучит по моей голове. Элли делает глаза. Он напоминает мне, что у Винсента опять воссоединение с семьей. И видимо, всерьез.
- Боюсь, у нас нет выбора. – Говорю я. – Придется отправиться пить кисель с мороженым.
И Элли кивает. Элли улыбается мне и поправляет мне волосы. Он берет ботинки в руку и идет по набережной босяком – рядом со мной.
Винс не приходит в украинский павильон, чтобы выпить киселя – хотя это дело он любит. Мы находим его в гримерке, за сорок минут до открытия.
Шум зала здесь гораздо громче, чем шум моря. Я вспотел, как свинья, а на лице Винса – не капли пота, на его белоснежном костюме – не пятнышка, но я не спрашиваю, что он принял.
Алекс приносит ему исправленный вариант речи, Винс пробегает ее глазами, Винс протягивает руку – и Сен-Клер сплевывает жвачку ему в ладонь. Винсент. Белоснежное наваждение. Честь и слава французского синематографа. Он лепит не огромное, прекрасное и легендарное зеркало листок с речью – на жвачку, он красит ресницы, гримера он выгнал, он запивает таблетку прозака молоком, запивает таблетку викадина виски, он поправляет губы, мажет тоном руки – они будут в кадре, они должны хорошо выглядеть. Он застегивает манжеты. Опускает рукава.
Я говорю с ним о своем проекте, а его губы беззвучно шевелятся – он раз за разом повторяет речь. Кажется, он действительно нервничает.
Я спрашиваю:
- Как Лиз?
И слышу в ответ:
- На хрен Лиз.
Я спрашиваю:
- Как малышка?
Почему-то, ему кажется, что я над ним издеваюсь. Я не издеваюсь над ним. Ладно, я делаю это – но только слегка.
Алекс допивает виски, и я говорю, что он герой. Я говорю:
- А давай снимем про тебя фильм, и тебя сыграет Марк Базелей?
Алекс ласково берет меня за плечо. Алекс говорит мне:
- Иди и отсоси у самого себя – не до тебя сейчас.
Я посмеиваюсь над ними: даже если Каннский фестиваль начнется вообще без вступительной речи, хуже он не станет. Может быть, станет лучше. И, надо признаться, я немного завидую Винсу. Так же, как ему – мне не нужно все это дерьмо. Так же, как ему – во все предыдущие годы – мне тоскливо оттого, что мне это дерьмо не вручают в коробочке с бантиком.
Элли обнимает меня. Встает на цыпочки и кладет голову мне на плечо. Элли спрашивает:
- А можно двум ленивым проходимцам у вас переночевать?
И Винс ему улыбается. Для Винса Элли – что-то вроде славной, забавной пушистой зверюшки. Винсент с него умиляется – но никогда не будет его любить.

2
shworlddown.diary.ru/p198314638.htm
3
shworlddown.diary.ru/p198314655.htm
4
shworlddown.diary.ru/p198314712.htm
5
shworlddown.diary.ru/p198314731.htm
Зарисовки и мини, по тем же героям:
shworlddown.diary.ru/p198314773.htm
запись создана: 22.06.2014 в 13:39

@темы: мое

URL
Комментарии
2014-06-26 в 03:27 

Sandra-hunta, спасибо!

2014-07-19 в 03:41 

Sandra-hunta
april
Вам спасибо!

URL
2015-08-13 в 16:41 

Привет, прочитала на днях "Хрустальную симфонию", очень зацепил ваш Элли, я его полюбила :) Спасибо вам, автор!
Пробежалась потом по "Филь гуд", порадовалась там тоже каждому его появлению, даже
"- Нет, со мной говорил Элли Сен-Клер. Он всегда такой лучезарный или это была издевка?
- Элли? Всегда."
:)

2015-08-15 в 23:00 

Sandra-hunta
annavit,
Очень рада, что Вам понравилась история, Элли - один из моих любимых героев, он большая прелесть)

URL
   

World capital of sisterfucking

главная