02:14 

Все еще 20 century boy

Sandra-hunta
Глава двенадцатая.
- Эй! Ты – да, ты. Ты мне на ногу наступил. Нет, это не случайность – это нанесение тяжких телесных повреждений, у тебя одна жопа весит больше, чем пушечное ядро!
Мы стоим на углу Вашингтон и Сорок Восьмой, у нас заказан столик в «Бальзаке», и я умиляюсь, глядя, как Энди срется с толстяком, которому не повезло пройти мимо. Я чувствую себя свеженькой, хорошенькой, гордой и не слишком утомленной заботами молодой мамашей, этот мир улыбается мне, и я наслаждаюсь кратковременным приливом счастья. Я обедаю с братом – у меня есть семья. Я пишу песни – мой голос услышан. Джаспер рядом со мной – я нашел свою любовь. Мне так хорошо, что было бы справедливо, если бы меня сбил автобус. Я так сильно люблю жизнь, что больше, чем когда либо, готов к смерти.
- Послушай, парень. А как ты проходишь в дверь? То есть, мне просто интересно. Потому что боком же уже не получится.
Я смеюсь и открываю дверь, я тяну Энди за край плаща, но парень, с которым он срется – жирдяй, с которым он срется, тут я с Энди согласен, - берется за створку и хочет зайти внутрь. Энди орет – он празднует победу:
- Эй! Ты обедать собрался? Куда ж тебе еще жрать?
Справедливости ради: толстяк, с которым он затеял срач, - не американская голытьба, живущая на минимальную зарплату и вынужденная питаться фаст-фудом. У парня дорогой костюм, у него важный вид и часы, за которые в Гарлеме ему перерезали бы горло (если бы нашли). Он в недоумении. Он в ужасе. Лошади пожирают друг друга, черти сношают младенцев, а какой-то накрашенный пидор осмеливается грубить ему – прямо на публике, на глазах у добропорядочных благонадежных граждан.
Я говорю Энди – моя солнечно-ласковая улыбка по-прежнему при мне:
- Выходи из роли.
Я говорю:
- Пойдем поедим.
И Энди бросает последний камень:
- Я после него уже не хочу!
Но мы, конечно, идем обедать.
Мы вполне довольны друг другом. Мы друг друга почти не раздражаем. Меню раскрыты, но каждый из нас знает, что он будет есть, а говорить нам особенно не о чем. Что я делал сегодня, что он делал вчера, как дела у группы, как идет компания. Если бы нас это интересовало, наверное, нам было бы проще, но и так, по сути, неплохо. Энди смотрит на экран за моей спиной, я смотрю на экран – за его. Мы знаем, что видим одно и то же, и Энди говорит – барабаня пальцами по странице из искусственно состаренного пергамента, выбирая между шнапсом и маисовой водкой.
- Очень грустно.
Дэвид Кери в клипе «Оазиса» танцует в конторе гробовщика, и я киваю:
- Да, жаль: он был забавным.
Я развиваю свою мысль:
- Хотя, конечно, это было очевидно, еще когда он пропал: его карьера была на пике, у него нет продукции, как таковой, поэтому инсценировать смерть было бессмысленно, так что…
И Энди прерывает меня – глядя мне за плечо и выстукивает по столу ритм:
- Нет, я о том, что они распались.
Я склоняю голову: со всем почтением, на какое способен, и Энди продолжает – примирительно и как-то очень по-родительски:
- Его тоже жаль.
Энди говорит – после того, как у нас принимают заказ.
- Ты пойдешь на похороны?
Он снимает перчатку с правой руки и трет переносицу. У него устали глаза, он не выспался, обедать он будет в основном алкоголем, но я не беспокоюсь за него. Я почти не беспокоюсь за себя.
Я говорю:
- Да, может быть.
- Да, нужно заранее найти места, народу будет прорва.
Энди. Он предлагает:
- Я знаю неплохую крышу, думаю, еще успею договориться об аренде.
Я хлопаю ресницами:
- Вечеринка?
И Энди протягивает руку, и Энди задевает кончик моего носа – своим указательным пальцем, и эти пальцы пахнут лаймовым соком.
- Приходи.
Энди. Он говорит – и его улыбка, его дружелюбие, его игривое настроение скисают, и я чувствую себя так, как будто отхлебнул кислого молока из пакета.
Он говорит:
- Братишка.
И мне становится не по себе, но я не придаю этому значения.
Энди. Поддерживая тему трагических событий и чужих трагедий, он говорит:
- Доминик жаловался, что пропустил 9-11. Люди пропускают 9-11, значит им плевать, значит я зря старался, когда хотел их шокировать.
Я, кстати, Одиннадцатого Сентября не пропустил: потому, что с утра зашел на сайт Энди, и искренни повеселился. Там висел огромный баннер: картинка с дымящейся башней сменяется глупенькой мордашкой Бритни Спирз, прижимающей ладони ко рту, сменяется еще одной фотография Башен-Близнецов, сменяется слоганом: «Ooops! I did it again».
Я говорю Энди – просто чтобы напомнить себе о том, какой я замечательный:
- А тебе не насрать?
Энди аккуратно уточняет:
- На что не насрать?
Нам приносят выпивку, и Энди опрокидывает в себя рюмку – отточенным движением заправского алкаша.
Я повторяю:
- На всю эту лобуду. На скорбь американского народа.
Я говорю:
- На 9-11.
Я продолжаю – как ни в чем не бывало – и чувствую себя потрясающе независимым, чувствую себя невероятно умным:
- Мои родители мертвы – но никто не вспоминает об этом каждый год и не жжет свечи.
«Мои родители». Я не говорю – «наши». Заметьте: я по-прежнему спокоен и счастлив, внутри меня – гармония и лень, но я продолжаю жалеть себя вслух, по инерции. Я привык к этому, это удается мне по-настоящему хорошо, и я не вижу повода останавливаться. Это чертовски приятное ощущение, к слову. Каждый, кого ты встречаешь, - твой должник. Все эти маленькие утешения, поглаживания и объятия, которые мир дарит обиженным, достаются мне, хотя обиды я почти не чувствую. Я не чувствую боли – но обезболивающее по рецепту я все еще могу получить. Смерив меня взглядом, Энди поворачивается к залу, ищет взглядом официанта и поднимает свою рюмку: еще по одной.

Предваряя возможные расспросы: да, это я написал тексты для песен с первого альбома «Thick or treat». Я уволился со всех своих работ, я даже бросил свои заметки – не могу найти ни одной страницы, которая совпадала бы с тем периодом. Я был ленив, успешен, и все, к чему я прикасался, превращалось в золото, любое мое признание, любая моя мыслишка – самая крохотная – принималась, одобрялась, магическим образом превращалась в песню, и потом вы учили ее наизусть. Я до сих пор получаю отчисления. Каждый раз, когда вы покупаете диск, вы оплачиваете мои мудовые страдания.
Мои тексты не были хороши. Даже песни Джаспера не были хороши. Мы вообще никогда не были хороши – по-настоящему. Мы не были новым словом, мы не были талантливы, мы были чуть более искренни, чем все остальные, чуть менее озабочены успехом, а кроме того – нам везло. Мальчики и девочки, засыпающие каждую ночь с мыслями о красных дорожках, благодарственных речах, ленточках, которые вы будете перерезать, фанатах, которые будут заливать вас своими сладкими слезками, и улыбках, которые будут сверкать ярче, чем вспышки фотокамер. Я не могу дать вам авторский рецепт, я не смогу объяснить – с толком и поэтапно, как мы стали популярными. Мы… просто стали. Я был влюблен. Джаспер был влюблен. Джаспер был обаятельным. Мы умели играть – точнее, они умели, Джаспер, Шона и наш новый клавишник, которого пришлось искать в авральном порядке после того, как обнаружилось, что толку от меня совсем мало. Это обидно, это ужасно, это несправедливо и это бесит, но так обычно и получаются: ребята, которые всю свою жизнь мечтали прославиться и рвали жопу, пролетели мимо кассы, а четверо раздолбаев как-то незаметно оказались на VH-1.
Что примечательно: Джасера его успех совсем не радовал. Я знаю, обычно это кажется притворством, мол, разумеется, этот козел пролез на вечеринку, теперь ему кажется, что в «Кристалле» не хватает пузырьков. Я всегда говорил себе – и в таких случаях я себе верил – что Джаспер был очень и очень ординарным. Правильный мальчик из Индианаполиса, он смотрел только вперед, как лошадь с зашоренными глазами, он был упрям, немногословен, недекларативен и непрошибаем. Он не хотел, чтобы его любили все, он даже не хотел, чтобы его любил зал, и в этом не было ни грамма кокетства. Играл он для себя, я никак не мог с этим смириться и доставал его одним и тем же вопросом, я спрашивал:
- А на хрен ты тогда выпираешься на сцену?
Я спрашивал:
- Ты можешь мне объяснить?
И Джаспер объяснял, меняя струны на своей гитаре или делая пометки в своем «черновике»:
- Мне нравится.
И я, конечно, оживлялся, я пер вперед и напролом:
- Тебе нравится, когда с тебя тащатся – давай, признай это, это не так уж трудно!
Но Джаспер улыбался мне:
- Нет.
Джаспер ерошил мне волосы, как будто был моим отцом, а не таким же мелким самовлюбленным ублюдком:
- Мне нравится музыка – и я хочу делать свое дело хорошо.
Я помню, как он сидел без рубашки – в один из таких споров. Его кожа была удивительно здорового, приятного цвета, и на нее хотелось смотреть как можно дольше, а у меня во рту пересохло от того, как сильно меня тянуло потрогать ее. Джаспер пожал своими голыми плечами – и уничтожил меня, особенно не напрягаясь:
- Когда никто не слышит, не так заметно, что у тебя хуже, а что лучше.
Джаспер. Он сказал мне:
- Я просто хочу знать.
Его согнутая спина, этот плавный изгиб. Его густые кудрявые волосы. Высокое качество – это не просто слова. Джаспер был очень дорогим и очень натуральным продуктом, ни дизайнерские шмотки, ни визажисты, ни клипмейкеры, ни менеджмент не смогли бы этого изменить. Мне было обидно, что такой безупречный продукт не желал продаваться. Зал был для него лакмусовой бумажкой, и для меня это было унизительно, потому что я все еще чувствовал себя частью зала. В детстве, преподобный Вескер уговорил родителей отдать меня в церковный хор. Он сказал, что любой может научиться петь, но я, судя по всему, не научился, и мне было сказано открывать рот вместе со всеми, хотя из хора уйти не разрешили. Я простоял там чуть меньше года, и мне это казалось вполне нормальным: то есть, конечно, я злился, что нельзя было свалить, но ничего страшного в своем «пении» я не видел. Потом, правда, я обмолвился об этом при маме, и был жуткий скандал, а на хор мне ходить запретили, но суть не в этом. Я сам предложил Джасперу найти другого клавишника, сам организовал прослушивание и набрал претендентов, я сделал это раньше, чем Джаспер предложил мне отойти в сторону, и единственным звуком, который я позволял себе издавать, был скрип карандаша по странице. Звучит драматично – но меня это вполне устраивало. И вот когда Джаспер пел. Джаспер, с его голыми плечами, Джаспер, вцепившийся в микрофон, синий и красный свет, мелькающие лучи прожекторов, восторженная толпа, огромные колонки – и мои слова, мои слова – и его голос, который можно было услышать, даже заткнув уши. Я смотрел на него, стоя за сценой, и это было фантастическое ощущение.
Забавно. Я писал о себе – даже тогда, когда обращался к кому-то другому, а Джаспер всегда как будто говорил о ком-то другом, особенно тогда, когда должен был говорить о себе.
Он пел:
No one cares when you’re out on the street
Picking up the pieces to make ends meet
Но его это, конечно, заботило, он очень переживал – за меня, он боялся – за меня, он был очень, очень обеспокоен, он был полон сочувствия.
Он повторял:
For what it’s worth
Got no lover
For what it’s worth
Got no lover
Сострадание Джаспера. С таким состраданием домохозяйки смотрят сериалы: ничего общего с ними героиня не имеет, но ее, бедняжку, ужасно жаль. Наверное, поэтому у нас было так много поклонников. Джаспер был слишком крутым, чтобы мое нытье принималось всерьез целиком, а кроме того он был вполне нежен и добросердечен, так что все прочие любители поныть чувствовали его теплую широкую ладонь на своем дрожащем плече.
Я помню концерт, на котором сучка с полузнакомым лицом заявлиа, что:
- Это будет хит.
Она сказала:
- Можешь поверить мне, мальчик, смело можешь мне верить.
Ее сестра. Музыкальный критик. Она потом много писала о нас, она взяла у Джаспера интервью – и даже организовала нам первую запись, она была так мила, когда пыталась склеить Джаспера, и так тронута его провинциальным стилем, когда он деликатно ее отшил. А я был так горд собой. Кусок уебка. Как же я собой гордился, когда он пошел пить со мной, вместо того чтоб отправиться трахать ее.
Мы записали наш первый сингл - Cuz there's nothing else to do – на студии Дэвида Кери. Наверное, это должно было нам польстить, и я помню, как Шона вцепилась в меня, когда оказалось, что там можно расписаться на стене – сразу под Миком Джаггером и над Kaiser Chiefs, я помню, как она вопила:
- Сраный маркер! Господи Христе!
Именно так она и кричала, да, я буквально перетряхнуло, когда она увидела эту стенку.
- Ебать меня в уши! У кого этот сраный маркер? Дайте мне маркер!
Она прижалась к стене, ее накрашенные губы касались побелки, касались чужих автографов, и она расцеловывала их, и Джасер смотрел на нее с пониманием, я смотрел на нее, как на дуру: в основном, потому что мои любимые команды там не отметились.
Нас записали условно-бесплатно – потому, что Найджелу Дели понравился Джаспер. Когда Джаспер об этом услышал, к слову, перетряхнуло уже его, но это было приятно, потому что он обнял меня и долго не хотел отпускать, мы кружились, и он повторял:
- Да-да-да-да-да…
Но я понятия не имел – и, кстати, не имею, - кто такой Найджел Дели.
Мы сняли клип. Мы снимали его ебанную неделю, и я помню, что мы с Шоной по очереди обзванивали знакомых из колледжа, чтобы они все-таки записали нам курс по авторскому праву: мы обязательно отплатим им чем-нибудь хорошим, мы будем их любить, мы отсосем, только пусть они нас прикроют. Роль Шоны в клипе была минимальна: ей нужно было стучать на заднем плане, Шона была «коммерчески неактуальной», эта фраза меня убивала. Джаспер после съемок ругался последними словами: он вытирался бумажными полотенцами, он принимал душ, он купил себе жесткую дешевую мочалку, и он орал:
- Я, блядь, не вибратор.
А потом запоздало конфузился и говорил – с завидным постоянством:
- Прости, Шон.
Он орал:
- Я, блядь, не доска для серфинга!
Он орал:
- Я, блядь, не паркет в гостиной!
И мы с Шоной начали придумывать возможные варианты этой ежевечерней реплики. На самом деле, проблема была в том, что Джаспера каждый раз натирали чем-то вроде воска, чтобы он правильно смотрелся в кадре, а воск потом плохо смывался, и Джаспер орал:
- Я, блядь, не Порш-Койен!
- Я, блядь, не гребаный Эдвард Кален!
И конечно:
- Извини, Шон.
- Прости, Шон.
- Мне не стоило, Шон.
Он всегда придерживал перед ней дверь, всегда предлагал ей воду, прежде чем сделать глаток, и я всерьез начал задумываться о том, чтобы попросить господа отрезать мне яйца. Я все еще думал, к слову, что Джаспер – натурал. Я говорил себе, что уважаю его позицию. Что нужно держать себя в рамках. Что я должен уважать и ценить нашу дружбу.
Клип появился вышел в эфир в программе Энди. И, конечно, появился на его сайте. И его посмотрели восемь миллионов подписчиков, которые не могли дождаться, когда Энди вскроет себе вены. Подожжет себя. Сожрет живую гусеницу – а лучше черепаху, прямо с панцирем. Позволит изнасиловать себя пивной бутылкой. В прямом эфире, у них на глазах. Все эти восемь миллионов – еще только почти восемь миллионов – были нашей благодарной публикой.
Клип был показан с таким вступлением:
- Этих инди-групп развелось так много, что некоторые уже приносят жертвы и продают душу дьяволу, чтобы прославиться.
Вставка орущей бабы – из «Тела Дженифер». И Джаспер сказал, умильно и нежно:
- Мне не делаем инди, Энди.
А мой брат расплылся в нахальной, но вполне дружелюбной ухмылке.
- Ух ты! И не запнулся!
Я помню, как мы вошли в Хард-Рок Кафе, и к нам подошли две девчушки.
- Ух ты! Это Джаспер.
Шоне было обидно – ее расстраивала эта «коммерчиская неактуальность» - и она заорала, прямо мне в ухо:
- Ух ты! Это Рей.
И девчушки тут же сунули мне фото, на котором секунду назад покорно и польщено расписался Джаспер.

Глава тринадцатая
- Кто это?
Джаспер опустил бинокль, и Энди нагнулся к нему, чтобы взглянуть.
Я спросил:
- Как он одет?
Мы сидели на плоской, горячей крыше, я настоял на том, чтобы купить и принести плед: классический, клетчатый, для семейных пикников и романтических переебов под высокими деревьями в опустевших парках.
- Как фанат Леннона.
Джаспер протянул руку себе за спину и отломил кусочек от сандвича. Я открыл плетеную корзинку и вытащил оттуда две бутылки «Будвайзера»: пиво было теплым, но ни меня, ни Энди это не останавливало.
Энди сказал мне, принимая бутылку, – вполголоса, на автомате:
- Спасибо.
Он предположил:
- По-моему, это Джеймс Чикконе.
Энди пожал плечами и выпил, запрокинув голову. Они с Джаспером сидели совсем рядом, и меня это не беспокоило – ни капли. До нас доносились крики, голоса, искаженные микро- и мегафонами, полицейские сирены и даже эхо трансляции из Центрального Парка. Толпа гудела, и я чувствовал ее силу, чувствовал ее присутствие, я чувствовал вибрацию – всем своим телом, меня согревало мирное и терпеливое осеннее солнце, и мне было лень ползти к краю крыши, чтобы взглянуть на процессию.
- Да? А кто это?
- Ты должен знать – он фотограф. Известный. Щелкал музыкантов.
- Я слушаю музыку, а не читаю Rolling Stone.
- Заносчивый засранец.
И Энди потрепал Джаспера по волосам, но я не видел этого, мои глаза были закрыты. Я улыбался. Человек устроен так, что ему слишком часто приходится думать о смерти. Мы ждем ее. Мы грезим о ней. И мы хотим умереть. Особенно сильно нам этого хочется в двух случаях: когда нам особенно плохо – и когда нам по-настоящему хорошо.
В строгом смысле, я не был тем человеком, который нашел тела моих родителей. Я вернулся домой, и в голове у меня было три мысли. Первая – нужно как можно убедительнее врать, что я готовился к экзамену по истории, я действительно готовился, и если отец спросит меня, я не облажаюсь. Вторая – секс гораздо отвратительнее, чем о нем говорят. И третья – вечером в ветровке действительно холодно, придется признать, что мама была права.
Раз. Я подошел к дому и пересек проезжую часть. Два. Я поднялся на крыльцо и открыл дверь. Три. Я зашел внутрь. Я сразу почувствовал запах газа, я остался стоять на улице и стал набирать папин номер. Он не снимал трубку. Гараж был закрыт, и я был уверен, что родители куда-то уехали, не предупредив меня. Я звонил отцу. Звонил маме. На всякий случай, я набрал Энди: он был нашей главной, хронической неприятностью, и я решил, что эта неприятность тоже может быть как-нибудь связана с ним. Энди выслушал меня и сказал, что постарается все разузнать. Сказал, что перезвонит мне. Я вспоминаю его голос и сознаю, что он все понял сразу – но не сказал мне ни слова. Потом подъехала бригада – из службы спасения. Я сидел на ступеньке, у меня отмерзла задница, и парни в форме, пробегавшие мимо меня, то и дело касались моего плеча. Потом кто-то увел меня к машине. В дом впустили работников скорой. Они вынесли тела моих родителей - на носилках. Разницу между живыми и мертвыми тогда было неимоверно легко почувствовать: у живых были респираторы, а о мертвых позаботиться должны были на небесах. Ночь я провел у соседки: я просидел до рассвета у нее на диване. Утром приехал Энди. Из памяти у меня, по самым приблизительным подсчетам, выпала неделя, но свои чувства. Свои первые, свежие чувства. Их я запомнил.
В эту ночь у меня не было ни боли, ни скорби, я никого не винил, я совсем не страдал. Я чувствовал неловкость – невыносимую – потому, что мне совершенно точно было положено лежать на носилках рядом с папой и мамой. И я чувствовал желание – как никогда острое – умереть, потому что было это правильно, это было удобно, это было легко, это было приятно.
Лежа на горячей крыше, на пикнике по случаю похорон Дэвида Кери, я чувствовал почти то же самое. Неловкость – потому что мне никогда бы не представилось возможности отплатить за то спокойствие и счастье, которые мне перепали. И желание умереть – потому что я не знал другого способа остановить время.
Я спросил Энди:
- Что это за песня?
И Джаспер ответил:
- White Plains, «When You Are a King».
Джаспер почему-то засуетился и даже поднялся на ноги, он хлопнул Энди по спине:
- Давай-давай-давай…
И пнул меня. Я приоткрыл левый глаз.
Я полюбопытствовал:
- Что там такое? Он вывалился из гроба?
Джаспер пнул меня еще раз, для верности. Он секунду-другую помялся на месте, дожидаясь меня, не дождался – и подбежал к самому краю. Он стоял там, высокий, красивый, неподражаемый, он отдавал честь, а похоронная процессия текла по Второй Авеню, и все эти фанаты и знаменитости, дети и мертвецы, зеваки и счастливые обладатели разбитых сердец, все они были там, где им положено было быть: у его ног.
Энди рассмеялся. Он обхватил свои худые колени и сцепил пальцы, он смотрел на Джаспера, чуть сощурившись на солнце, и я подошел к ним, я подошел к краю, губы Джаспера беззвучно двигались, и мне показалось, что он плачет: для него это был большой момент. Я поднял бинокль к лицу. Дэвид Кери лежал в гробу – в британском военном мундире, который мы все видели на нем столько раз. Машина, на которой закрепили гроб, наверняка имела какое-то особое значение, но для меня оно осталось тайной. Я смотрел на рыдающих женщин и девочек – за ограждением, я смотрел на мужчин в темных очках, на ребят из службы безопасности, на плотный слой цветов, размазанных подошвами по асфальту, и я с удивлением обнаружил, что не хочу на место Дэвида Кери: как бы сильно его не любили, каким бы известным он не был, какой бы надежной не была гарантия его бессмертия, я чувствовал себя вполне комфортно на своем собственном месте.

Это был Вест-Сайд. Маленькая детская ярмарка и осенние листья. Джаспер купил себе яблоко в карамели и старался есть его так, чтобы не испачкать нос. Он сказал мне:
- Нам дали просто неподъемную площадку.
Он облизал губы и окинул меня странным, почти испуганным взглядом: как будто ждал, что я помогу ему выпутаться. Он объяснил:
- Мы участвуем в фестивале. В центральном парке.
И я, конечно, ответил ему:
- Ну это же просто чудесно – поздравляю, Джаспер, ты мой герой!
А Джаспер кивнул:
- Да.
Он смотрел себе под ноги, его новые кеды ему слегка жали, а в дизайнерских тряпках ему было неуютно. Он повторил:
- Чудесно.
Его губы были ярко красными – от карамели, и блестящими – от слюны, сок прямо шипел на яблоке, когда он откусывал, и мне до смерти хотелось почувствовать этот вкус.
Он сказал мне – собравшись с мыслями, собравшись с духом:
- Послушай. Рей.
Он сказал мне:
- Я, по-моему, это слишком редко говорю.
Джаспер сказал:
- Я хочу, чтобы ты знал, как я благодарен тебе. Без тебя это все было бы невозможно, и…
Я, конечно, попытался остановить его, я был в меру смущен, я был в меру скромен, и Джаспер отмахнулся:
- Заткнись, не перебивай!
Джаспер сделал глубокий вдох и договорил:
- Я никогда не смогу тебя отблагодарить за то, что ты делаешь. Но если я чем-то смогу помочь тебе… если я сейчас – могу. Я хочу, чтобы ты дал мне знать.
Мы остановились на перекрестке, Джаспер смотрел на меня, его веки чуть опухли от недосыпа, глаза покраснели, и я постоянно вспоминал о его голых плечах, о его сильной гибкой спине, о его руках, о том, что теперь каждый подросток мог увидеть, просто включив телевизор, и о том, к чему я не мог прикоснуться.
Я подумал – какого черта? Я подумал – может именно этого он от меня и ждет? Джаспер смотрел на меня, он молчал, он был слишком серьезен, и я решил, что не имею права упускать свой шанс. Я поцеловал его. Я помню звук, с которым яблоко упало на асфальт. Треснула карамельная корка, и я подумал, что так, наверное, могли бы хрустеть кости. Я не сразу понял, что он мне не ответит. Я не сразу смирился с тем, что нужно отодвинуться и сказать: «Прости, мне очень жаль, это была ошибка».
Джаспер. Он сказал мне:
- Прости.
Он сказал:
- Мне очень жаль.
Он улыбнулся, тревожно и обеспокоенно. Он протянул руку и вытер уголок моих губ:
- Ты испачкался.
Джаспер был очень мил. Он был корректен, как английская королева. Он сказал:
- Ты самый близкий друг, что у меня есть.
Он запустил руки в карманы своих узких джинсов и качнулся с носка на пятку. Он поживал нижнюю губу и, должно быть, ждал, что я сам додумаю остальное, но я ему не помогал, и Джасперу пришлось продолжить:
- Ты мой лучший друг. Но есть кое-кто другой, с кем я хотел бы быть.
Я не знаю, откуда взялась моя улыбка, и не знаю, как мне хватило на нее сил, но, увидев ее, Джаспер явно почувствовал облегчение.
Я спросил:
- Что этого кого-то с тобой не видно.
И он был таким же покорным и таким же разбитым, как я, когда сказал:
- Мне везет не больше, чем тебе.
Я хлопнул его по плечу и перешел дорогу:
- Неудачник!
А он догнал меня и учтиво тронул поля несуществующей шляпы:
- Мое почтение.

Я сидел у Эндии за лаптопом и просматривал «заявки», которые ему присылали. Это было увлекательно, но я не слишком доверял его обещаниям и, по правде говоря, был уверен, что жрать живого угря или отсасывать у спидоносника без резинки в прямом эфире он не будет: как-нибудь изъебнется. Энди красился и готовился к выходу, недавно ему сделали новую примочку, что-то вроде карманного огнемета, и ему хотелось как можно быстрее ее опробовать. Шел третий день с тех пор, как Джаспер отшил меня, и я чувствовал себя наполненным, я чувствовал себя печальным, но совершенно не чувствовал себя несчастным.
На зеркале у Энди был подклеен отрывок из Библии, и губы Адриана беззвучно шевелились, когда он повторял текст. Он пропустил проводок – не толще тех, что обычно тянутся от капельницы, - под перчатку, а через крошечную незаметную дырку в перчатке – под одно из своих колец. Закрепил. Проверил.
Он сказал мне – поправляя прическу:
- Тетразини в духовке, суп в холодильнике, вернусь в восемь – дверь открывай только клиентам.
Энди продавал квартиру, его адрес стал сверх-открытой информацией и его это бесило. Он попросил меня побыть у него, чтобы я мог показывать квартиру покупателям, а я был рад, что погрустить мне удастся с комфортом и в одиночестве. Энди вышел за дверь в 14:20. Вернулся в 19:53. Джаспер оставил сообщение на его автоответчике в 18:15, и я успел послушать его около двухсот раз.
Я помню все – абсолютно все, каждую мелочь. Я помню все оттенки белого и красного на стенах, все грани освещения, каждый автомобильный гудок с улицы, каждый щелчок отопления, каждое оповещение о пришедшем письме с его компьютера, каждый шорох, тиканье будильника, скрип обивки, жужжание автоответчика, когда я сматывал пленку. Когда мой брат вошел. Мне кажется, я никогда так внимательно не всматривался в его лицо. Его подводка для глаз, пара слипшихся ресниц, крохотные капельки слюны на его нижней губе, тональный крем у него на подбородке. Маленькая родинка возле мочки его левого уха, темное аккуратное пятно. Его глаза – грязно-зеленые, как вода в лужах, в маленьких городках, на второй-третий день после дождя. Я помню каждый его вдох. Я помню абсолютную, твердую решимость, которая, к сожалению, слишком быстро ушла. Я был готов подняться с места, подойти к нему – и убить его, так, как мне это удастся. Я видел, что он насторожился, у него всегда была богатая интуиция, и он почувствовал, что что-то не так.
Он спросил:
- Кто-нибудь приходил?
Он снял свой плащ и повесил на плечики. За это время он ни разу не повернулся ко мне спиной.
Энди. Когда он видел у себя на мобильном пропущенные вызовы с незнакомых номеров, он спрашивал:
- Кто ты, мальчик, если не отрава?
Меня это веселило. Я помню, что эта фраза пришла мне на ум, и я почувствовал, что улыбаюсь: по привычке.
Джаспер – на автоответчике. Он сказал:
- Эдриан.
Джаспер сказал:
- Прошу тебя. Дай мне шанс.
Энди подошел ко мне, но держался на безопасном расстоянии. Его брови приподнялись, он был само ожидание, и мне было противно, потому что предполагалось, что всю грязную работу я сделаю за него.
Джаспер на пленке говорил – его голос был ниже обычного и чуть заметно дрожал:
- Это трудно, и тягомотно, и, наверное, слишком неудобно для тебя, но я научусь.
Энди на каблуках был ощутимо выше меня, и я злился, потому что предчувствовал, что эта сцена будет выглядеть слишком комично. Я не мог встать: тогда бы мне пришлось задирать голову, чтобы наорать на него. Я ждал, пока он сядет. Энди поднял с кофейного столика фильтры для мундштука и неспешно, обстоятельно взялся за косяк. Я вцепился в диванную обивку с такой силой, что у меня онемели пальцы.
Джаспер говорил:
- Я… ты знаешь, что я готов на все. Я сделаю все – чтобы ты мог терпеть меня.
Он говорил медленно, упрямо, и это давалось ему нелегко, но он взвешивал каждое слово:
- Меня много? Скажи, сколько меня должно быть, я буду держаться графика. Я не скажу тебе ничего, что ты не хочешь слышать. Просто если тебе что-то понадобится – пожалуйста, выбери меня, пусть я буду тем, кто сделает это для тебя.
Энди выпустил дым. Он присел на подлокотник, заложил ногу на ногу. Набойка на его подошве поблескивала.
Джаспер говорил:
- Я сделал что-то не так, и прости меня за это, пожалуйста, прости меня. Я пойму – очень скоро – что это было, и больше никогда не буду так поступать. Прошу тебя, прости. Я только хочу увидеть тебя снова – тогда, когда ты скажешь.
Веки Энди опустились. Поднялись. Он шмыгнул носом, я смотрел, как тлеет папиросная бумага. И Энди спросил меня:
- Что ты хочешь услышать?
Его небрежность. Его равнодушие. Я не разбил ему голову в тот самый момент только потому, что был уверен: мне еще представится возможность сделать это. Маленький тупорылый ублюдок, основатель подросткового бунта. Это были почти мои пять минут славы. И я сказал:
- Что ты, мать твою, сделал с ним?
Усмешка Энди, думаю, была нервной. Мне она показалась самодовольной.
Мне казалось, что я орал на него, но теперь я думаю, что мы оба говорили довольно тихо:
- Тебе мало?
Честно говоря, я не ожидал, что скажу это, я не понимал, куда меня понесло:
- Тебе мало, сукин ты сын?
Маленький мальчик плачет. Маленькому мальчику больно.
- Ты мне должен, ублюдок. Ты обосрал все, что у меня было, ты это знаешь?
Я помню выражения недоумения на его гладком, хорошо накрашенном лице, и помню, как он подался назад. Как я все-таки вскочил на ноги.
- Ты жрешь меня живьем. Ну, давай, оторви от меня кусок мяса, поджарь меня на сковородке! Давай!
Или я все-таки кричал? Я схватил его за плечи, стиснул их, и он морщился от боли, но старался не двигаться. Я опрокинул его: так, что он спиной прижимался к спинке дивана и вряд ли смог бы вырваться, даже если бы захотел.
- Ты не знаешь, о чем я? Ты, мать твою, не знаешь? Они мертвы! Они, блядь, давно сгнили! Это была моя семья! Это мой Джаспер! Это моя жизнь – что ты здесь делаешь, ублюдок, откуда ты взялся?
Энди стал хватать ртом воздух, я, наверное, пережал ему шею. Он цеплялся за мои руки, его глаза были широко раскрыты.
Мне было очень стыдно. Мне до сих пор очень стыдно. Это выглядело, как эпизод из третьесортного сериала, и я орал:
- Ты убил моих родителей!
Или:
- Я никогда уже ничего не смогу исправить.
Или:
- Ты, блядь, убил меня! Меня вообще нет! Ты спрашиваешь…
Я отпустил его, отшвырнул его от себя.
- …что я хочу услышать?
По-моему, я действительно плакал.
- Это не честно. Тебя полгорода долбило в рот, тебе плевать на них, почему они любят тебя?
Энди. Он встал, он сидел на корточках рядом со мной и положил ладонь мне на плечо. И он позвал меня по имени:
- Рей.
Я помню, что он погладил меня по подбородку, это было так… дико и неожиданно, что я шарахнулся от него. И он начал было…
- Послушай.
Но я не мог слушать его, а запал ненависти у меня кончился, и мне оставалось только уйти, хотя я не верил до конца, что мне удастся убраться от него достаточно далеко.
Я сказал ему:
- Сдохни.
Это единственная реплика, которой я горжусь.

Глава четырнадцатая
Люди расстаются. Это такая же простая истина, как «Когда-нибудь мы все умрем», «Ты не всегда получаешь то, чего хочешь», «Даже если сегодня твоей дочурке-ангелочку лижет лицо щенок, и тебе кажется, что никто никогда не причинит ей вреда, завтра она может быть изнасилована и выпотрошена, а ее мордашку будет вылизывать лысеющий педофил, с крестиком на шее и шокером в кармане брюк». Люди расстаются. Люди записывают свои истории. Придумывают рецепты. Прежде, чем перед тобой захлопнется дверь, прежде, чем кто-то вырвет из тебя кусок мяса, ты будешь знать пару сотен правил, пару сотен противоречивых запретов. Книга, которая обязательно спасет тебя, уже продается в магазине: рядом с десятками других книг, которые точно так же гарантируют твое спасение. Изобретен специальный клей, идеально подходящий для твоего разбитого сердца. В интернете ты можешь заказать или бесплатно скачать методику, с обнадеживающим названием вроде «Только вперед» или «Как выжить после разрыва». Твоя трагедия не просто не уникальна: ты обязан советоваться с уймой незнакомцев, которые прошли по этому пути до тебя. Ты должен делать все по науке. Тебе хочется плакать, и в одно ухо тебе шепчут:
- Давай, вырази свои чувства. Не держи их в себе: это опасно, у тебя будет срыв.
…а в другое орут:
- Достоинство, тряпка! Достоинство! Они все не стоят ни секунды твоего времени. Нет, ты не доставишь им удовольствия. Ты не дашь им победить. Что было бы, если бы кто-то увидел, как ты распускаешь сопли?
Что было бы, если бы человек, с которым ты расстался, увидел тебя. Тебе кажется, что он смотрит на тебя постоянно, он с тобой, вы близки – как никогда раньше. Он наблюдает за каждым твоим шагом, и ты пытаешься показать ему, что у тебя все хорошо, ты наслаждаешься жизнью и плевать на него хотел. А еще ты надеешься, что он увидит, как ты страдаешь, и вернется к тебе. Ждешь, что он попросит прощения. Что ему станет стыдно. Что он размякнет - и ты сможешь ударить его побольнее. Что все наладится и этот кошмар никогда больше не повторится. Что вы будете вместе. Что вы разойдетесь навсегда, и ты никогда о нем не вспомнишь. Что он будет заботиться о тебе. Что ты будешь заботиться о нем. Что вы сможете как следует набить друг другу морду, и он наконец-то получит сполна.
Человек, с которым ты разбежался. Он не оставляет тебя ни на секунду. Чем сильнее ты стараешься не думать о нем, тем больше воспоминаний поднимается на поверхность. Его любимая книга, фильм, который вы вместе смотрели, еда, которая ему нравилась – и которая не нравилась, работа, которую вы вместе делали, воздух, который вы вместе пинали. Чем лучше ты его знаешь, тем больше его проявлений ты видишь вокруг. Чем больше было его в твоей жизни, тем труднее привыкнуть к пустоте. У семейных пар вечная беда с двуспальными кроватями: каждый раз, как ты укладываешься, ты чувствуешь себя загнанным в угол, ты видишь, что на твою потерю не удастся закрыть глаза, ты знаешь, что ровно половина тебя исчезла.
Я не расставался с Джаспером. Я расстался с Энди. Я был оглушен, озлоблен и измучен. Я был похож на поврежденный провод: то и дело вылетали искры, и я чувствовал энергию, я чувствовал постоянный поток злости, но она уходила в никуда. Я должен был сделать хоть что-нибудь, чтобы показать миру, насколько мне тяжело. Отметить свою трагедию. Меня трясло. Я не мог удержаться на одном месте, на одной точке зрения. Мою голову вот-вот должно было разорвать от всех этих рекомендаций, советов, примеров и противопоказаний. Я пытался не думать о нем – я заходил в сеть и видел его рекламу. Видел его рекламный щит, его фото, в которое я кидал дротики, вещи, купленные на его деньги. Доходило до смешного – но мне-то было не до смеха. Я вставлял наушники в уши, музыка напоминала мне о Джаспере, Джаспер напоминал мне об Адриане, и меня выносило. О нем напоминал вообще любой цвет и любая вещь: либо они имели к нему какое-то отношение – либо не имели никакого и напоминали по контрасту. Мое свободное время напоминало мне о том, что произошло. Мои тетрадки, в которых были стихи вместо заметок. Мое отражение в зеркале.
Когда умели родители, это было больно, это было страшно, это шокировало меня. Я не знал, что делать: не в фигуральном смысле – я действительно не знал, что делать. Изменилось все, что окружало меня: город, обстановка, режим дня, продукты, которые я ел на завтрак, вид из окна, стиль одежды, ценовые категории, способы заполнять время, проблема, приоритеты, раздражающие мелкие обязанности. Изменилось абсолютно все, и не принято говорить о дискомфорте, когда речь идет о потере и о смерти, но этот дискомфорт – слово не сильное, зато слишком сильное ощущение, - буквально сводит с ума. С Энди было то же самое: он должен был исчезнуть из моей жизни, и моя жизнь снова должна была перевернуться. Это было больно, страшно, убийственно неудобно. Я был в бешенстве. Я хотел, чтобы он раскаивался. Я хотел, чтобы он страдал. А еще я хотел, чтобы мне не приходилось вникать в состояние моих счетов и суть финансовых операций. Я чувствовал себя так, как будто мое оголенное нутро засыпали солью. А еще мне было досадно, что теперь мне не у кого брать в долг. Я был готов лезть на стену, я помню, как обнаружил, что у меня очень грязные ногти: я загребал ими ковер. Я орал, я порвал пару учебников, я даже один раз ударил по стене кулаком, но это было неприятнее, чем я ожидал, и кулак я решил поберечь. Я строил идиотские планы мести: хотя бы чтобы отвлечься. А потом я сделал то, что сделал.


В тот день, Джаспер должен был играть в центральном парке, и он знал, что трансляцию со «Стены Адриана» выведут на его экран, но вряд ли знал, чем Энди собирался радовать публику. Такие вещи принято называть сотрудничеством. Партнерством. Взаимовыгодным обменом. Такие вещи принято называть как угодно, только не соучастием или преступным бездействием.
Джаспер просматривал бложик Энди, смотрел его программу. Джаспер не упускал возможности увидеть его – пусть на расстоянии, путь в образе, но Джасперу так сильно недоставало его, что он готов был терпеть Энди даже в сочетании с групповыми изнасилованиями и разлагающимися трупами. Наверное, Джаспер не ждал от Большой Премьеры ничего другого. Может быть, он рассчитывал, что Энди сожрет мышь в прямом эфире или смоет грим. Не знаю. Сбреет брови. У Джаспера было удобное, счастливое свойство: он никогда не преувеличивал. Он не думал, что мне захочется сдохнуть, если он скажет, что ему нужен кто-то другой. Он не думал, что каждую его улыбку, каждое рукопожатие, каждую секунду рядом с ним я принял, как обещание. Он не думал, что Энди – об Энди – действительно не беспокоится. И, конечно, он не думал, что произойдет то, что произошло.
Я не напускаю туману. Просто трансляция еще не началась, а Энди настаивал на том, чтобы это было в реальном времени. Чтобы каждый мог почувствовать себя участником – или соучастником.
Когда я просыпаюсь, сцена еще пуста, а на лужайке большая шумная семья, отец с мальчишками, играют в фрисби. За сценой возятся технари, Шона ищет, где припарковаться, а Джаспер по телефону успокаивает ее: только не надо въезжать с разгону в задницу этому «пижо», только, пожалуйста, не нервничай и не делай глупостей. Подвозят инструменты. Джаспер знакомится и треплется с кем-то из гитаристов другой группы. Парень боится, что будет дождь: он говорит, что, раз уж он здесь играет, дождь обязательно будет, и публика разбредется. Джаспер отвечает ему:
- Кто знает.
Джаспер говорит:
- В любом случае, мне сейчас круто везет. Так что если я здесь играю, дождя не будет точно.
Джаспер улыбается, и этот мрачный засранец улыбается ему в ответ, потому Джаспер так и пышет доброжелательностью.
Я включаю лаптоп. Допиваю остатки колы. Я стараюсь успокоить себя, но все мое спокойствие из меня высосали. Я стараюсь не делать глупостей и не въезжать никому в задницу, но я на взводе – сильнее, чем водитель на Нью-Йоркской улице. Я хочу прибегнуть к проверенному средству и как следует подрочить, но реклама сегодняшней трансляции. Большой премьеры. Она выскакивает всплывающим окном – прямо передо мной, и мне аккуратно намекают, что я еще могу подать заявку. И я думаю – а почему бы нет?
Я преувеличиваю гораздо чаще, чем Джаспер. Это мое нормальное состояние. Да, я преувеличиваю гораздо чаще, и порой, когда меня зовут выпить кофе, мне кажется, что мне признаются в любви, но даже я не жду, что Энди воспринимает эту бодягу всерьез. Я не верю, что он читает письма, которые к нему приходят. Я не верю, что все представление заранее не расписано, не отрепетировано и не поставлено в полном соответствии с техникой безопасности. Я пишу ему письмо – чтобы по душам поговорить с самим собой. Да, я пишу ему, что хочу увидеть, как из него вытекает кровь пополам с желчью, что хочу увидеть, как он разрезает на полосы свою невозмутимую физиономию, я хочу, чтобы он страдал, я хочу, чтобы боль была такой сильной, чтобы он уже не смог кричать. Я пишу, что хочу увидеть, как сходит кожа, увидеть, как он подыхает. Я хочу, чтобы на этот раз все было честно, я хочу видеть все – от начала и до конца. Я отправляю письмо. Конечно, вы скажите, что если я не хотел, чтобы оно было прочитано, я мог не отправлять, но я хотел. Я хотел, чтобы Энди прочитал его и понял, как сильно я зол. Я понятия не имел о том, что он выполнит мою заявку.
Когда Энди в последний раз проверяет почту, за сценой уже пьют. Подтягивается публика. Какие-то девчонки пытаются пролезть к музыкантам. На газоне расстилают пледы и газеты. Энди читает мое письмо.
Я не знаю, что он чувствует. Я не знаю, как выглядит в эти минуты его лицо. Я понятия не имею о том, как выглядит эта ситуация – в его голове. Я не знаю, что он обо мне думает. Я не знаю, что я для него значу. Разумеется, я не знаю, для кого нужен этот спектакль.
Энди готовится – очень тщательно. Гримируется. Он по нескольку раз просит проверить технику: если он сегодня умрет, он хочет, чтобы это видели – и оценили по достоинству, меньше всего ему нужны перебои в трансляции. Он просит достать ему нож для филетирования и хирургический скальпель. Когда ассистентка спрашивает, нужно ли заранее позаботиться о медицинской помощи, Энди отвечает, что в этом не будет нужды. Его ассистентка, Магда, работает с ним с момента выхода на телеэкран, она достаточно хорошо его изучила, но ей тоже не приходит в голову, что произойдет что-то страшное. Она кивает, она улыбается, она похлопывает его по плечу, и она думает, что знает, о чем речь. Она думает о кукурузном сиропе и Большом Наборе Медийного Фокусника. А Энди просит подвесной микрофон – «петличка» тут не подходит, ему придется раздеваться, - Энди говорит своей группе, что они отменно поработали, и просит, чтобы они покинули студию после того, как начнется трансляция. Никто не задает лишних вопросов. Энди спокоен, приятен, мил и платит сверхурочные. Он не похож на самоубийцу: так думает каждый из них, хотя вряд ли они имеют представление о том, как на самом деле выглядят самоубийцы. В девять, он выбрасывает пробный ролик, сладко улыбается и сообщает, что прием заявок окончен. Просит «оставаться с нами». Строит глазки. Я жую холодный чизбургер и шлю его на хрен с набитым ртом, в Центральном Парке кто-то играет, но это еще не Trick or treat, а Доминик уже спит – на своей стороне кровати, но об этом чуть позже.
Когда начинается трансляция, я лениво подползаю к экрану. Джаспер на сцене – он поет мою песню, и все это кажется ему жутко забавным, потому что ему приходится соревноваться с Энди за внимание публики. Для него это как перетягивание каната в детском лагере. Экрана он не видит. Он едва ли видит лица своих слушателей.
Энди щурится. Складывает губы трубочкой. Он говорит:
- Победителем нашего маленького аукциона стал Рей – из города Нью-Йорка.
Его томный, многообещающий голос. Его сухие губы расходятся в улыбке, его глаза полуприкрыты, и он выдыхает:
- Мои поздравления.
Это похоже на флирт, это отдает издевкой, и я отвечаю ему – сидя в своей комнате, без света, в одних трусах:
- Охренеть, как весело, мать твою!
Между прочим, к выполнению моей заявки Энди относится недобросовестно: он принял викадин, хорошую щедрую дозу, и ему почти не будет больно, даже если он отрежет себе яйца.
Парень, с которым живет Доминик, торчит в сетке. Он подписан на «Стену Адриана», это его хобби – его способ снять напряжение. Он топовый адвокат, у него стрессовая работа, и да – он партнер Доминика, поэтому проблем у него, хоть отбавляй. Он смотрит трансляцию. Доминик ворочается рядом с ним, и этот парень спрашивает:
- Эй. Я тебя разбудил?
Он протягивает руку и гладит Доминика по шее. Доминик смотрит на экран, смаргивает и щурится. Доминик садится в постели и спрашивает:
- Что это?..
Энди некуда торопиться – и он не торопится. Он снимает кольца, они тяжело звенят по дну хирургической плошки – я не знаю, как она называется правильно. Энди снимает перчатки. Его ногти коротко острижены, его ладони кажутся какими-то… слишком голыми.
Я все еще не верю.
Доминик смотрит.
Джаспер поет.
Энди берет скальпель и улыбается в камеру. Перед ним стоит нелегкая задача: он должен удерживать внимание публики, должен создавать динамику без смены планов, камера всего одна и она статична.
Скальпель поблескивает. Энди высовывает язык и проводит по лезвию. Он вздрагивает и шипит, у него идет кровь, она окрашивает его бледные тонкие губы, и он улыбается снова, но заметно, что он напуган. Ему слишком давно не было больно.
Что я думаю? Может быть, я туповат, может быть, я слишком плохо думаю о мире, но я все еще считаю, что это подделка. Что трюк с языком – самое страшное, что произойдет на экране, а самым серьезным последствием этого трюка будет то, что Энди пару дней нельзя будет есть острое и соленое. Скальпель упирается в его бледную, мягкую, хорошо накрашенную щеку, секунду-другую – просто давит на нее, так, что получается маленькая продолговатая ямочка, а потом разрезает кожу, и течет кровь. Я думаю, что вижу подкладку, думаю, что вижу сироп, думаю, что это слишком ненатурально, чтобы всерьез показывать это людям. К слову, я такой не один. Ребятишки в Центральном Парке скачут под музыку, смеются, толкаются, и когда они смотрят на экран – на их лицах недоверие и любопытство, но никто из них не напуган. Мы не боимся за Энди, мы все. И мы ему не верим.
Через пару минут, его лицо – все в крови. Энди проводит по нему пальцами и размазывает ее. Энди размазывает кровь по шее, по горлу, и расстегивает воротник. Сбрасывает свою накидку и расстегивает пуговицы рубашки, медленно, одну за другой. Доминик орет на своего парня – в том смысле, чтобы он немедленно отключился. Доминик вскакивает с постели и включает свет, он опрокидывает стул и бумаги сыплются у него из портфеля, когда он ищет свою записную книжку. Доминик в панике. Мы в недоумении.
Джаспер наклоняется к микрофону так близко, как будто хочет проглотить его.
Джаспер просит – моими словами:
- Don't leave me here, to pass through time,
Without a map, or road sign.
Don't leave me here, my guiding light,
Cause I, I wouldn't know where to begin.
Энди поднимает руки, согнутые в локтях. Расстегивает манжеты. Руки у него почти безволосые, запястья тонкие. Я вижу на экране его голубые вены. И я все еще не знаю, что будет дальше.
Доминик звонит его ассистентке, но это старый номер. Доминик звонит их общим знакомым. Кому-то из тусовки. Он звонит даже мне – но быстро сбрасывает. Он вот-вот заплачет – и он жутко на себя зол:
- Мать твою.
Он просит своего партнера:
- Сделай что-нибудь полезное – пожалуйста.
Он спрашивает:
- Где эта студия? Посмотри адрес. Ну, можешь ты шевелиться или нет?
Доминик перелистывает свой органайзер и то и дело рвет страницы, у него дрожат руки.
Энди вскрывает вены: он знает, как это делается, он ведь не зареванная девочка-подросток.
Доминик звонит в полицию: тому симпатичному молодому детективу, который помог его найти. Доминик просит проверить, откуда идет сигнал, но это ни к чему, потому что детектив знает адрес студии. Он спрашивает:
- А что такое? Что-то случилось?
Доминик объясняет ему, что еще ничего не случилось – но обязательно случится, и его партнер забирает у него трубку. Этот парень, конечно, та еще задница, но он совсем не дурак, и, может быть, ему плевать на Энди, но ему неприятно видеть Доминика таким разбитым и беспомощным. Он говорит:
- Уже случилось.
Он говорит:
- Этот парень совершил попытку самоубийства.
Он предупреждает - на всякий случай:
- Я дипломированный юрист, Вы полицейский. Теперь Вы знаете, что человек умирает, и если вы откажитесь ему помочь… Вы знаете, как это называется.
Мальчики и девочки в Центральном Парке. Несколько минут назад они подпевали, прижимали руки к груди, танцевали или поднимали над головой зажигалки. Теперь они все смотрят на экран – все как один, и Джаспер не видит их лиц, но он чувствует, что что-то пошло не так. По толпе прокатывается гул, ребятишки перешептываются, они спрашивают друг друга:
- Это – на самом деле?
Они встревожены. Они напуганы. Кто-то всхлипывает. Басист, который стоит почти на краю сцены, делает еще один шаг и задирает голову, чтобы посмотреть на экран. И он перестает играть.
Энди сильно ослабел, он уже потерял много крови, а руки у него онемели и почти не слушаются. С другой стороны, нож, который он держит, очень острый. Это хороший, дорогой нож, и не требуется особых усилий, чтобы правильно им воспользоваться. Он входит Энди в живот – не так уж глубоко. Это неправдоподобно, это слишком странно, это… невозможно. О чем я думаю в этот момент? Я вообще не думаю. Джаспер спрыгивает со сцены, он видит Адриана, выпотрошенного, вывернутого наизнанку, сдувшегося и, судя по всему, умирающего. Шона продолжает стучать: она в наушниках, она не видит ничего, кроме своей челки и барабанной установки, и ей плевать, даже если под ней треснет земля. Мы все ищем рациональное объяснение. Мы ищем подвох. Мы готовы отстаивать свою правоту. А потом Энди издает этот звук: что-то среднее между кашлем и отрыжкой. И мы больше не сомневаемся, потому что ничего подобного мы никогда не видели на экране, и мы все чувствуем… узнавание. Почти никто из нас не знаком со смертью, мы – нежные тепличные цветочки, но где-то в подкорке у нас заложен ее… образ. То, как она должна пахнуть, то, как ей полагается звучать. Энди тошнит. Он падает на колени и заваливается на бок, и его не очень хорошо видно, его не так чтобы хорошо слышно. Его рвет. Это неудивительно: многие из нас блюют прямо на клавиатуру. Лезвие ножа – по прежнему у Энди внутри, и он… кричит. В первый раз за все представление. Этот звук. Пронзительный, отчаянный. Он быстро сходит на нет. А потом трансляция прерывается.

Эпилог
- Представь, что тебе одиннадцать. Все твои вещи умещаются в одну сумку, и ты можешь ее унести. Ты стоишь на дороге и тебе нужно зайти в дом, где живут люди, которым ты не нужен – но которым ты уже обязан. Ты знаешь, что ты должен остаться там: у тебя нет выбора. Тебе не с кем поговорить: ты совсем один. Откровенность – это роскошь, тебе не слишком хочется быть честным, но за каждое честное слово, которое из тебя вытягивают, ты хорошенько получаешь по голове. Ты знаешь, что тебя не любят, и тебе плевать. Ты не любишь – и у тебя нет сил, чтобы заставить себя. Ты уже почти антихрист. Сплошное разочарование. Котел с неприятностями. Ты маленький мальчик, тебе одиннадцать лет. Все, к чему ты прикасаешься, рассыпается на глазах. Отец, который бросил тебя. Мать, которая тоже бросила тебя, только чуть позже. Женщина, которая один раз улыбнулась тебе, и уже в истерике из-за того, что ты не зовешь ее мамой. Ее ребенок, который тебе никто – но которого ты обязан звать братом. Ты стараешься: ты всего лишь мальчишка-подросток, но ты стараешься. Ты растешь. Ты все еще стараешься. Ты знаешь, что твой отец несчастен, но ты ничего не можешь с этим сделать, и, между нами говоря, ты думаешь, что он унылый старый козел, который заваливает своим дерьмом всех вокруг. Потом ты самоустраняешься. Это нормально: ты не нужен им, они не нужны тебе, тебе будет хорошо и спокойно где-нибудь в другом месте. Это справедливо, последовательно, разумно и необременительно. Потом они умирают. Ты знаешь, что это значит, правда? Ты перестал стараться, и вот результат, ты виноват перед ними, ужасно виноват, ты не должен был делать того, что ты сделал, и ты уже ничего не сможешь исправить. К слову, ты уже знаешь, что «не нужен им –не нужны тебе» - это не совсем правда. Ты феноменально одинок. Правда, есть мальчик, который тоже не нужен тебе – и которому тоже не нужен ты, но этот мальчик твой брат, и ты должен заботиться о нем: человек должен заботиться о своей семье, так надо. Проходит время, и тебе кажется, что все снова идет неплохо. То есть: когда-нибудь это все закончится, нужно только немного подождать, не обгадить ничего, пока ждешь, и чем-нибудь себя занять. Все идет неплохо, но рядом с тобой появляется кто-то, кому ты нужен. Он готов любить тебя, терпеть тебя, быть с тобой, радоваться тебе, он готов сделать все, чтобы ты не просто ждал, когда жизнь кончится. Ты не думаешь, что это хорошая мысль, но он старается. Он старается так долго, что тебе начинает казаться: может быть, все получится. Может быть, ты действительно сможешь выползти из-под обломков. Ты думаешь: хорошо, ладно. Ты оглядываешься, проверяешь, не сделал ли ты снова чего-нибудь непростительного: просто на всякий случай. Но ты ничего не сделал – он пришел сам, ты не пришлось делать вообще ничего, ты ничего не упустил, здесь нет подвоха. А потом оказывается, что ты снова ошибся. Ты – это болезнь. Эпидемия СПИДа, катастрофа, лесной пожар, глобальное потепление. Ты – настоящая беда. Ты был настоящей проблемой, но теперь ты эволюционировал, ты стихийное бедствие. Ты спокоен, как в коме, ты хорошо смотришься, ты вполне рассудителен, у тебя приличный доход и выигрышное положение. Твоя семья мертва, твой брат ненавидит тебя, и это все твои близкие, это все, чем у нормальных людей принято дорожить. Конечно, это не беспокоит тебя – с чего бы. Со стороны кажется, что у тебя вообще нет проблем, но ты ничем не отличаешься от всего остального населения Земли, и, значит, тебе тоже больно, но кому какое дело. Все, что ты чувствуешь, это равнодушие, отвращение и усталость. Этот мир хочет, чтобы ты страдал и раскаивался, и, наверное, тебе стоит попробовать, потому что все остальное не работает, ты проверял. Ты понимаешь, о чем я говорю, правильно?
Я беру трубку в другую руку и вытираю ладонь о штаны. Я делаю глубокий вдох и отвечаю.
- Да, Доминик. Суть я уловил.
Я сижу в квартире своей старой подруги, которая уехала на каникулы в ЛА. Я тоже совсем один и мне тоже больно, но кому какое дело, правильно?
Доминик уточняет:
- Это на случай, если тебя все еще мучает любопытство и недоумение.
Я уверяю его:
- Нет, все вполне ясно. Ты прекрасно все рассказал.
Доминик спрашивает меня:
- Я могу рассчитывать, что тебе не придет в голову спрашивать о чем-нибудь Энди?
Меня умиляет то, как они заботятся друг о друге. Я сказал бы, что оба могут подавиться своей предупредительностью и дешевой патетикой, но я устал злиться. Я действительно совсем один. И я думаю о том, какой Доминик чудесный. Какой он милый, и добрый, и отзывчивый, и чуткий. И как нам было хорошо вместе. И как хорошо будет любому, кто окажется рядом с ним. Я говорю ему:
- У меня есть один вопрос.
- Давай.
Я спрашиваю его:
- Как ты думаешь, у нас могло бы еще что-нибудь получиться?
Доминик серьезно размышляет над моим вопросом. Взвешивает все за и против. И дает исчерпывающий ответ:
- Нет.
Я слышу его дыхание в трубке и не могу поверить, что это все, что у него есть для меня. Я говорю с адвокатом моего брата. С другом моего брата. Я не знаю, как дверь захлопнулась, но у меня нет к ней ключа.
Я спрашиваю:
- Ты думаешь, что я виноват во всем этом, так? Это моя вина?
Доминик невозмутим и немного печален.
- Нет, я не думаю, что ты виноват, Рей.
У меня дрожит голос.
- Тогда в чем дело? Ну, скажи мне? Что ты думаешь обо мне? Я же слышу, что… черт, на хрен эти игры! Говори толком.
Он ждет, пока я закончу, и удивительно терпеливо объясняет:
- Я думаю, что тебе сейчас плохо, но я не хочу знать, почему.
Доминик говорит мне:
- Я не знаю, что у тебя внутри, и не попытаюсь узнать. Что-то, что в тебе есть, мне не нравится.
Он говорит мне:
- Может, я этого даже боюсь.
Доминик говорит – я уверен, что его глаза закрыты, он потирает переносицу и лоб, ерошит свои чистые волосы и изо всех сил старается не зевать. У него тяжелая работа.
- Я думаю, рано или поздно ты разберешься с собой – или не разберешься, но я хочу быть честным: мне это не очень важно. Мне важно, чтобы сейчас никто не причинял Энди вреда. Ты можешь повести себя правильно – и можешь повести себя неправильно. Лучше тебе выбрать первое.
Я говорю ему:
- Кто-то должен любить меня. Я загнусь, если никто не будет любить меня.
Доминик хочет повесить трубку, и я слышу, как он отводит ее от уха и опускает, я зажмуриваюсь, как будто жду не гудков, а удара по лицу, но Доминик возвращается. Он говорит мне – он вздыхает, как будто ему приходится делать что-то, чего он обещал себе не делать и чего старался избежать.
Он говорит мне:
- Найди кого-нибудь, кого будешь любить ты сам. Проблема отпадет сама собой.
На случай, если вам интересно. Энди, разумеется, остался в живых: такое дерьмо не тонет. Он пролежал в больнице почти месяц, Джаспер приходил к нему каждый день и так ему остоебенил, что Энди пришлось пообещать больше никогда не делать с собой ничего страшного, позволить Джасперу быть рядом и постараться быть счастливым. От маленького приключения в прямом эфире у Энди осталась пара незаметных шрамов – у левого виска и внизу на правой щеке, легко убираются тональником, - а также около шестнадцати миллионов долларов США и пара тон всеобщего сочувствия. «Trick or treat» неплохо продали первый альбом и подвисли, сейчас Джаспер ищет нового соавтора и рассчитывает, что она будет лесбиянкой. Доминику предлагали партнерство в его кампании, он ответил, что – спасибо – партнер у него уже есть, и предпочел взять отступной. Кто-то из руководства раздраженно и вполголоса откомментировал эту шутку, комментарий был слегка гомофобским, а у Доминика в кармане был очень неплохой диктофон, поэтому – после отступного – от откусил от своей кампании еще один большой и сладкий кусок. Об этом писали, но мне эту историю рассказывала женщина, которая, оказывается, когда-то была замужем за его парнем. С ней у нас была пара свиданий, она была мила, я бы сказал, что она была из тех женщин, чей поцелуй приравнивается к самой высокой награде, но я не запомнил ее имени.
Меня зовут Рей Хили. То, что вы прочли, - моя история. Я человек, переживший апокалипсис, вокруг меня пустота, в моей записной книжке – только чистые страницы. Все, что я чувствую, это равнодушие и отвращение. Я жду конца. А еще, признаться честно, я жду того, о чем говорил Доминик. Если он был прав, если мне повезет. Если это случится. Конец моей истории определенно будет счастливым.

@темы: мое

URL
Комментарии
2014-06-22 в 17:31 

Икебана Фаберже
"сила дикой травы" (с)
Sandra-hunta, и никак одним файлом, не? :shuffle:

2014-06-22 в 18:31 

Sandra-hunta
URL
2014-06-22 в 18:32 

Икебана Фаберже
"сила дикой травы" (с)
Sandra-hunta, будем копировать, чоуж)))

2014-06-24 в 22:02 

~Twiggy~
I'll never sever the ties.
Большое спасибо за текст. Задел за живое, и главный герой мне омерзительно близок, так что часто прям ударяло по больным местам))
упоминания кортни и оазис это всегда приятно, читаешь и думаешь сразу ahaaaa i know what you mean

И здорово, что здесь есть эпилог. часто ловлю себя на мысли, что когда тонешь в своем мире и своих проблемах, весь такой обиженный и несчастный и wallowing in your own misery, забываешь-таки посмотреть на ситуацию с другой стороны. люблю, когда мне об этом грубо напоминают.))

По стилю на Паланика немного похоже, то ли из-за бессердечности, то ли слегка из-за графичности.)) не знаю, расценишь ли ты это как комплимент.

в общем, отлично написано, спасибо еще раз.

2014-07-19 в 03:40 

Sandra-hunta
~Twiggy~,
Извините, что не ответила вовремя, в последнее время очень хаотично появляюсь на дневнике.
Спасибо, я очень рада, что Вам понравился текст.
Наверняка похоже на Паланика, в то время, когда это писалось, я из него не вылезал, и его стиль очень здорово помогал разогнать голову.
Рей и мне - "омерзительно близок", ему досталось все, что в себе не шибко любишь, но очень хорошо видишь, потому что его вагон и маленькая тележка.

URL
   

World capital of sisterfucking

главная