Sandra-hunta
Глава восьмая
У Доминика гладкая, безволосая грудь. Я целую его шрам. В детстве мама говорила мне, что не вежливо обращать внимание на чужие физические недостатки. Что неправильно глазеть на инвалидов, на костыли и бинты, на синяки и гипс, на корсеты и оклюдеры. Я запомнил это, но эффект зеваки никуда не делся: скорее наоборот, он развился и превратился во что-то вроде маленького приключения, в запретный плод, в печенье из рождественского набора, которое мои родители убирали на верхнюю полку, чтобы было не дотянуться даже со стула.
Я касаюсь шрама Доминика кончиками пальцев – снова, и снова, и снова. Доминик улыбается и дергает меня за ухо.
- Щекотно.
Он закладывает руки за голову и потягивается. Мой взгляд скользит по его телу. Стремительная прямая линия. Это завораживает.
Доминик говорит:
- Давай.
Он говорит:
- Уже спрашивай.
И я улыбаюсь в ответ: мне немного неловко, он поймал меня с поличным. Я целую его подбородок. Он целует меня в губы – коротко, вместо пинка под зад. И я спрашиваю:
- Откуда он?
Улыбка Доминика становится задорной и хитрой.
- Производственная травма.
Он переворачивается на живот и утыкается лицом в подушку. Я думаю, что больше он мне ничего не скажет, и посмеиваюсь над тем, как ловко он меня поимел, я устраиваюсь на своей стороне кровати и достаю I-pod из кармана джинсов. Я уже вставил наушники и ищу себе подходящую колыбельную. И я слышу его голос – отстраненный, тихий и слегка удивленный. Этот тон. Манера разговора. Она бывает у Энди, когда он – в порядке исключения – говорит мне что-нибудь правдивое и искреннее.
- Я отказал клиенту в предоставлении услуг. Посоветовал ему выбросить белый флаг.
Я не вижу его лица, я сверлю взглядом его затылок. Доминик зябко поводит голыми плечами и обхватывает руками маленькие деревянные столбики в изголовье кровати. Доминик рассказывает:
- Через месяц я узнал, что он проиграл дело. А еще через неделю…
Это недоверие в его голосе. Как будто он совсем не ожидал от себя такого откровения и не понимает, почему продолжает говорить со мной.
- Он пришел в офис. Попросил меня выйти к нему. Сэм… позвала меня. У меня был обеденный перерыв, я дожевывал садвич с индейкой…
Я слышу, как Доминик усмехается.
- Там было столько народа. Море людей. Камеры. Охрана на этаже.
Доминик поворачивает ко мне голову и внимательно, педантично меня рассматривает. Он произносит: медленно, фиксируя любые возможные изменения на моем лице. Стараясь меня прочитать:
- Он достал пистолет. Поздоровался. И выстрелил.
Доминик ждет, что я что-нибудь вставлю, но мне решительно нечего сказать. Он прикрывает глаза. Он смеется – беззвучно и очень печально:
- Я подавился от неожиданности. В меня всадили пулю, а я думал: «Вашу мать. Сейчас я задохнусь насмерть». Я думал о том, как глупо я выгляжу, и о том, что мне сто раз говорили не жрать на переговорах.
Доминик. Он тяжело сглатывает и на секунду опускает взгляд. Мне хочется обнять его – но я остаюсь на месте.
Доминик говорит – как будто извиняясь, своим обычным, привычным голосом:
- Это было жутко нелепо.
Я вытягиваю паузу и спрашиваю его:
- Останемся на ночь?
С отчаянья, я предлагаю:
- Я заплачу за номер.
И Доминик треплет меня за щеку. Доминик смеется надо мной. Я рад, что он смеется.

Утром я просыпаюсь один и тащусь в колледж: да, со мной это время от времени случается. Я вяло продумываю ответы на расспросы вроде: «О чем ты думаешь?» или «Где ты сгинул?». Я вспоминаю, как орал на Энди по этому поводу. Он очень осторожно спросил меня:
- Братишка.
Он сказал:
- Рей, это, конечно, твое дело, но ты бы показывался в Хантере? От случая к случаю?
И я взорвался. В общем-то, для нас это было не ново: Энди изобрел эту тактику, я ее подхватил. Если ты знаешь, что ты не прав – и что на тебя могут злиться, разозлись первым и вышиби клин клином, устрани агрессию агрессией. Энди поступал так с отцом. Я поступал так с ним. Все честно.
- Охренеть, блядь!
Энди трудно впечатлить грубостью, но кричу я редко, и ему это неприятно – в достаточно мере, чтобы заставить его от меня отвязаться.
Я сказал ему…
- Макияж поправь: последний член, который был у тебя во рту, смазал тебе помаду.
Я говорил…
- Давайте поиграем в семью – хули нет? Мой дорогой старший братик! Показать тебе мой табель?
Я хлопнул ладонями по столешнице, и Энди вздрогнул:
- Я, мать твою, сдохну – ты не заметишь!
Закончилось тем, что он дал мне денег и купил мне I-pod, а я пообещал в следующий раз быть поспокойнее. Я не горжусь этим, но – в определенном смысле – я был прав. От любых проявлений семейной заботы со стороны Адриана меня тошнило, это казалось мне лживым, лицемерным и омерзительно… вымученным. Мне нужна была семья. Я тосковал по ней. Я очень многое отдал бы, чтобы снова оказаться ее частью. Вялые попытки Энди сыграть в мою семью казались мне проявлением… неуважения. К памяти родителей. К нашему дому. К нашему миру, частью которого Энди никогда не был. Представьте, что вы пишете своей девушке стихи и не можете дождаться, когда она согласится пойти с вами в кино, а вам вместо нее подбрасывают пользованную резиновую куклу.
Из номера я вышел с мерзким ощущением. Я чувствовал себя разбитым. Я чувствовал себя потерянным. Мне казалось, вот-вот – и я сломаюсь пополам. В то время мне как никогда сильно нужен был отец. Мне хотелось, чтобы папа выдал свой фирменный осуждающий вздох, чтобы он как следует дал мне по голове и сказал мне, что я веду себя неправильно. Что все идет не так. Что это не допустимо, что мне должно быть стыдно, что продолжать дальше нельзя. Мне нужно было оказаться рядом с кем-то, кому было до меня дело – и к кому я мог бы прислушаться. Я помню, что известие о смерти родителей меня буквально оглушило. Я исчез. Не было ни обмороков, ни истерик, ни нервной комы. Я просто перестал существовать, выпал из мира – а потом свалился обратно. Мне казалось, что я принял это, как факт, что я смогу жить дальше, но с тех пор осознание масштаба трагедии накатывало на меня короткими, болезненными приступами. Я понимал, что это действительно случилось. Что я действительно один. Что это действительно непоправимо. Я чувствовал это всем своим существом, и я готов был заплакать. Это было несправедливо. Это было невероятно. Знаете, из персонажей, которые громко и эффектно орут в кадре: «НЕТ!», можно собрать армию – и эта армия запросто сможет захватить какую-нибудь неприметную европейскую страну. Когда ты видишь такое на экране, ты продолжаешь потягивать содовую, ты смеешься, отпускаешь остроумные реплики. Тебе это кажется ужасным штампом – до тех пор, пока у тебя… нет повода заорать.
Давайте я расскажу вам, как это происходит. Тебе говорят, что случилось что-то очень, очень плохое, и первое, о чем ты думаешь: «Твою мать. Все планы к чертям». Ты думаешь: «Они что, не могли выбрать другое время?». Думаешь: «Как это все… неудобно». Бытовые трудности, обманутые ожидания. Не будет каникул на Гавайях, не будет похода в пиццерию в следующий уик-энд, и будет некому готовить завтрак, и придется возиться с похоронами, и придется встречаться с дальними родственниками, и терпеть службу в церкви, а там такие жесткие скамейки.
Потом до тебя постепенно доходит. Ты чувствуешь себя очень маленьким. Ты чувствуешь себя брошенным. Ты злишься, потому что тебя оставили одного, и это совсем неправильно. Ты боишься за свое будущее. Ты боишься завтрашнего дня. Все, что могло бы случиться, все, что ты считал безусловным, само собой разумеющимся. Все эти семейные праздники, от которых ты старался увильнуть, работа по дому, вечерний просмотр телевизора и необходимость прятать от мамы порно. Все это кажется тебе бесценным. Подарки, которых ты больше не получишь. Подзатыльники, которые кажутся тебе более значимыми, чем подарки. И вот ты снимаешь кроссовки, проходишь в гостиную – и чувствуешь себя последним человеком на земле, потому что больше некому пилить тебя за то, что ты бросаешь обувь на проходе.
Это догоняет тебя. Бьет тебя: короткие сильные удары, их нельзя предвидеть, их невозможно отразить. От них не удается уклониться.
Это глобальное, полное понимание. Твои папа и мама, их больше нет. Ты можешь сколько угодно подходить к катарсису, ты можешь пройти полный курс психотерапии, ты можешь говорить себе, что ты это пережил – верить, что ты это пережил, и все равно оно будет возвращаться к тебе. Оно навсегда останется с тобой.

В Хантер я притащился ради факультатива по специальным эффектам. Этот предмет меня неизменно радовал: я не пропускал ни одного семинара. Хантер встретил меня саунд-треками из Гая Ричи, девушками с цветастыми патлами, юродивыми студентами факультета искусств и веселым околомузыкальным бредом. Я повстречал с полсотни людей, которые почему-то знали мое имя – и которых в упор не узнавал я. На семинар я пробрался с пятиминутным опозданием и нацепил сонную мину, чтобы от меня наконец отвязались. Мне хотелось, чтобы меня замечали – и обо мне помнили, но роль События Дня мне была неприятна.
Хотите услышать кое-что о чудесах? О том, из чего обычно делается чудо?
Рассказывать о чудесах еще веселее и проще, чем о катастрофах. Вы ведь видели «Индиану Джонса»? Конечно, мы все его видели. Мы на нем выросли. Знаете, как сняли сцену с вагонетками? Эта легендарная, захватывающая гонка. Миниатюрная модель едва доставала бы мне до пояса. Индиана был маленькой пластиковой куклой. По тоннелю распихали уйму маленьких электрических лампочек – как в рождественской гирлянде. Все это удовольствие стоило пару сотен баксов, а снимании на фотоаппарат, заряженный кинопленкой.
На съемках «Властелина Колец» Питер Джексон хотел от моделей полного правдоподобия и утвердил масштаб один к сорока. Когда начали конструировать башню Саурона, оказалось, что в модели заявленного масштаба сможет жить не одна американская семья, и Питер согласился на копию поменьше.
Магия кино, волшебные превращения. То, что мы хотим видеть, то, во что мы хотим верить.
В фильме «Смерть ей к лицу», где Мерил Стрип чудесным образом возвращает себе молодость и красоту, есть момент, когда у Мерил меняется грудь. Режиссер бился несколько недель. В конце концов, к Мерил просто подошла ассистентка в синем костюме, сунула Мерил руки под кофту и подняла ее обвислые сиськи.
Когда Марлен Дитрих перебралась в Америку, ее карьера резко пошла на спад. Ее приглашали студии, ее снимали в кино, но на экране появлялась совершенно обыкновенная женщина. Пропал ее звездный блеск. Ее шарм. Ее аура. В конце концов Дитрих осатанела, собрала свои немецкие ленты, посчитала углы съемки – и сама выставляла ракурсы на съемочной площадке. Камеры встали под другим углом. Сверкающая звезда Марлен Дитрих вернулась на пленку.
Мой дорогой братишка. Адриан. Куда бы он не пошел, что бы он не делал, он сохраняет этот звездный блеск. Как будто на него смотрят тысячи глаз. Как будто на него направлен прожектор.
Каждый взмах его ресниц, каждый его театральный жест. Ничего живого, ничего настоящего, ничего своего. Экспериментальный спектакль нон-стоп, презентация Адриана Хили. Ты видишь его – и уже не можешь отвести глаз, тебя поймали. Ты следишь за ним. Ты злишься, бесишься, возбуждаешься, веселишься. Ты можешь чувствовать себя, как угодно, думать, о чем угодно, но от него ты никуда не денешься. Адриан – событие каждого дня. Голливудская черно-белая звезда. Волшебство воплоти.
Я записываю лекцию на диктофон. Я думаю о том, что – если бы Доминик действительно умер – эта смерть была бы безобразной. В ней не было бы ничего трагического, ничего благородного, ничего печального. Ничего голливудского. Да, траурные ленты и горькие слезы, последние прощания и остывающие тела тоже не котируются, если выбран неверный ракурс.
Я думаю об Энди, который зашнуровывает свой высокий ботинок, уперев каблук в полку для обуви. Я думаю о его коленях. О его походке. О его бесполезном умении производить впечатление.
- Есть местечко?
Я поднимаю голову. Аудитория переполнена, Джаспер улыбается мне обаятельной, чуть заискивающей улыбкой, я развожу руками и похлопываю себя по коленям. Поднимаю столешницу на шарнире. Улыбка Джаспера становится шире, и он усаживается. От его веса, от близости его тела мне становится одновременно очень спокойно – и я чувствую бабочек в животе.
Он ведет конспект. Я держу его за талию и потихоньку ворую его запах. Отвечаю на подколки. В пятиминутный перерыв я, заскучав, начинаю подпинывать его под зад:
- По кочкам, по кочкам, по липовым листочкам…
И Джаспер предостерегает меня:
- Только вот «в ямку – ух!» не надо.
Я смеюсь. Он смеется. После пары мы идем перекусить, и я трахаю Джасперу мозг.
Я размешиваю коричневый сахар в латте. Я говорю:
- Я терпеть не могу тебя хвалить, но мне приходится.
Я не могу оторвать взгляд от его нервных, беспокойных пальцев. Его однотонная бледная кожа, его длинные вязаные рукава.
Я говорю:
- Если бы у тебя была своя музыка, ты уже мог бы прославиться.
Я доказываю ему:
- Тебе нужно попробовать.
По правде говоря, я пропускаю мимо ушей то, что он отвечает мне. Мне плевать на то, что он скажет. А говорит Джаспер вот что:
- Ты часто видишься с братом?
Он спрашивает меня:
- Как ты думаешь, ему понравилось? Я видел его плей-листы, я думал, что он любит T-Rex, но я ведь могу ошибаться.
Джаспер. Он наклоняет голову и изгибает шею. Он облизывает губы и продолжает:
- У него хороший вкус. Отличная коллекция. Мне бы хотелось поговорить с ним о музыке. Долго и с толком.
Я отмахиваюсь от него:
- Джаспер, если у тебя будет качественный материал, тебе не нужен будет мой брат.
Нет ничего страшного в том, чтобы хотеть воспользоваться Энди: это единственное, на что он годится. Вопрос в другом: я ведь уже говорил вам про резиновую куклу, верно? Зачем нужна резиновая кукла или дешевая грязная шлюха, если тебя ждет великая любовная история?
Джаспер. Он говорит:
- Знаешь такую штуку? В шестидесятые Стоунз записали «I can`t get no satisfaction». После Стоунз пришли T-Rex, новая ступень рок-н-ролла.
Джаспер. Он рассказывает мне:
- У них есть песня Solid gold. Странно, я раньше не замечал. Там поется: «I can`t get no satisfaction, all I want is easy action, baby!».
Он барабанит пальцами по краю стола. Тянет мокко через трубочку. И я спрашиваю его:
- А что, если бы ты мог стать следующей ступенью рок-н-ролла?
Я говорю:
- Попробуй представить.
Говорю:
- Если бы ты мог получить все – совсем все. Чего бы тебе хотелось?
Джаспер смотрит на меня в упор. Смаргивает. Он спрашивает:
- Как насчет твоей плюшки?

Глава девятая
- Ну, я ее, естественно, склеил. Потом еще была девчонка…
Этот парень напротив втирает мне про свою половую жизнь – в период после разрыва с его подружкой. История невероятных похождений восемнадцатилетнего члена в шести томах. Парень – первокурсник. Мир для него полон удивительных открытий. Каждая девушка, которая разрешает ему себя потрогать, кажется ему большой победой. Каждую из этих девушек он готов назвать сучкой. Ни благодарности, ни нежности, ни бережности, ни раскаянья. Будь он черным, стал бы репером, был бы чуть побогаче – влился б в круг заносчивых засранцев.
Я уточняю:
- То есть ты так сильно ее любишь, что с горя отодрал еще десяток телочек?
Он смотрит на меня, как на идиота. Я смотрю на него, как на кусок дерьма. Я завтракаю в закусочной напротив Хантера, яблочный пирог и кофе – вот две причины, по которым я до сих пор его терплю. Я вспоминаю то, что мне сказал Энди.
- …Представь, что ты пережил катастрофу.
Нет, говорю я себе. Не в тот раз.
- …все твои близкие, все, кого ты знал, мертвы.
Нет, повторяю я. Тот вечер я помню очень хорошо – помню слишком хорошо – но он мне ничем не поможет. Я не хочу думать о нем. Я боюсь повторить то, что сказал мне мой брат. Нет, я пытаюсь вспомнить сегодняшнее утро – раннее утро. Мы стояли на улице перед госпиталем, и Энди предложил мне сигарету, а я соврал зачем-то, что не курю. Он пожал плечами и щелкнул зажигалкой. Он выпустил дым и снял шелковую перчатку с правой руки. У него на запястье был след от наручников, у него под ногтями были блестки, и Энди спросил меня:
- Ну?
- Что – ну?
- Что ты об этом думаешь, мой юный и не слишком испорченный жизнью братишка?
Его голос был тихим. Его эмоции, его истинные мысли. Когда я был ребенком, летом всех детей нашей улицы отправляли в один дом – по жребию. Моя мама собирала нас на веранде и давала краски с бумагой, чтобы мы оставили ее в покое. Мы рисовали акварелью, мы бросили наши рисунки на улице, а когда пошел дождь, бумага размокла, краска стекла, и почти ничего не осталось. Эти грязные, полупрозрачные разводы, эти мертвые картинки. Настоящий пейзаж его души: может быть, это слишком пафосно, зато вполне точно.
Из нас двоих, по-настоящему водить умею только я, а машина есть только у Энди. Он позвонил мне и попросил подвести в "Магдалену". Я подвез – и попросил разрешения подняться вместе с ним к пациенту. Магдалена – скромная частная клиника в Бруклине, специализирующаяся на венерических заболеваниях и прочих неприятностях из разряда Не Слова Папе – Не Слова Боссу. Честно говоря, я хотел бы увидеть Адриана в больничной палате и с диагнозом: «сифилис», но мой брат был слишком осторожен, чтобы доставить мне такое удовольствие, а вот его друзья, судя по всему, смотрели на жизнь гораздо, гораздо проще.
У Энди было всего два «друга»: время от времени он беспокоился о том, живы они или сдохли, время от времени он говорил им правду, время от времени брал у них в долг. Весьма вероятно, что время от времени он спрашивал у них совета или сам – без напряжения сил – старался им помочь, но на этом все. Одним из них был Доминик, и с ним я бы не познакомился, если бы он сам не нашел меня. У второго друга – или подруги – Энди почитателей было не меньше, чем у моего дорогого братишки, а его имя известно было половине Нью-Йорка – и по меньшей мере половине человечества.
Его длинный ник мы эффективно и разумно сократили до Мисс, и скоро он перестал пользоваться полной формой. Энди познакомился с ним в сети. Они дружелюбно поплевались друг в друга дерьмом, потом им это немного поднадоело – но они продолжали, по инерции. А потом как-то утром один из них увидел число подписчиков, обосрался кирпичами и в спешном порядке бросился звонить другому. Они предпочитают говорить об этом так, как будто рейтинг взлетел до высот рейтингов Пиратской Бухты – во время премьеры нового сезона «Лоста», но мне всегда казалось, что они преувеличивали меру своей популярности: не нарочно, а потому, что это было общим правилом.
С тех пор, они целовались он-лайн, трахались он-лайн, дрались он-лайн. Они доставали друг друга, поливали друг друга грязью, Мисс прошлась по самоубийству (упс) родителей Энди, Энди – по ее опыту насилия в семье. Я помню, как Энди привязал ее к алтарю в гарлемской церкви, которую закрыли из-за пожара. Мисс облили кукурузным сиропом, на ней было что-то вроде пояса с этой штукой внутри – и что-то вроде подкладок в лифчике. Маленькие фокусы, черная магия кино. Когда Энди протыкал их, у Мисс как будто шла кровь, несколько раз съемку останавливали, объект гримировали, и под конец выглядело так, как будто Адриан действительно убил ее. Когда я встретил Мисс на съемках – стройка, четвертый этаж, бетонная пыль, железный шпагат, - я подумал, что не буду к ней клеиться, потому что девица с таким вызывающим макияжем при таком вызывающем росте выглядит глупо.
Описать ее трудно. Доминика мне было непросто описывать потому, что я не мог выразить словами то неуловимое, хрупкое и порой неловкое очарование, которое он излучал. О Мисс говорили много, вполне красноречиво – и у вас о ней, наверняка, есть свое особое мнение. Все, что в ней было, тридцать раз обсосали, прожевали и выплюнули, все, чем она прославилась, есть на ее веб-сайте – или на страничке MySpace. Я пытаюсь сказать, что вы все – мы все – отлично знаем ее, и я не сообщу вам ничего нового, но тем не менее Мисс в реальной жизни близко не будет походить на ее трибьюты или на ее шоу.
Мы с Энди поднялись наверх, прошли к ней в палату. Она всегда одевалась, как девочка-черлидерша. Лежала в кедах на кровати – и задрала ноги от восторга, когда увидела нас. Она хлопнула в ладоши и рассмеялась, Энди раскинул руки и скопировал интонацию Дяди Арчи:
- Привет, Джонни. Тебе лучше, сынок?
Энди бросил ей спортивный мешок на затяжках, Мисс поймала – и показала Энди язык. У нее был нездоровый вид, по-настоящему нездоровый, и без косметики она выглядела довольно угнетающе.
Она ответила:
- Было, да. Пока вас двоих не увидал.
Я пил колу и пытался проснуться, пока они с Энди болтали.
- Ай-да ты, ай-да молодец.
- Это ты у нас бесенок – я просто шлюха, я не предсказываю будущее.
Они курили. Я присматривал за дверью. Мисс поправила свои короткие шортики и стала расчесывать волосы, они были липкими и темными. На столе и на подоконнике «колес» было больше, чем в мечтах прыщавого подростка, но это, конечно, были антибиотики, а не ЛСД.
Мисс сбивала пепел в ладонь:
- Пописать в пробирку, пописать в банку, пописать на индикатор.
Она возмущенно отодвинула стул:
- Я пойду для разнообразия в унитаз пописаю!
Энди задавал ей полезные вопросы:
- Что ты собираешься делать с оглаской?
- Что ты собираешься делать, пока тебя нет в бизнесе?
- Что ты собираешься делать с неустойкой по контракту?
- Что ты собираешься делать с тем, от кого это подцепил?
Их тихие голоса, осторожные вкрадчивые интонации. Адриан не зря косил под Дядю Арчи: у них действительно было много общего с мафией. Я сказал им об этом. Мисс заголила плечо и кокетливо похлопала ресницами, а Адриан сухо ответил мне, что:
- Ты полгода назад проебал мне мозг насквозь тем, что Арчи – не мафия, а лондонский гангстер.
Мисс погладила себя по колену:
- Пригласишь меня в кино, детка?
Энди дал ей пощечину, они посмеялись – и снова от меня отвернулись.
Я слушал их одним ухом, вторым слушал Браяна Молко.
- …можно позвонить Доминику…
- …я хотела, но быть осторожной так скучно.
- …по авторскому праву – это другой конец, но все-таки.
- …не оказался на соседней койке.
- …ничего не слышал?
- …очень мило…
- …твоим родителям и…?
- …я говорила с Сэрой…
- …стартует через неделю. В деле?
- …она волнуется, но…
- …нового альбома…
Мы вышли наружу, и вот тогда Энди выдал пассаж, который я с удовольствием бы себе присвоил. Он спросил:
- Ну?
- Что – ну?
- Что ты об этом думаешь?
Я сложил руки полочкой и спрятал голые ладони в рукава. Я уточнил:
- О том, что Мисс без каблуков и вишневой помады выглядит, как обосанная лошадь?
Энди поднес тлеющую сигарету подозрительно близко к моему лицу и на секунду мне действительно показалось, что он собирается выжечь мне глаз. Морщины вокруг его век, вокруг его рта, на лбу и возле крыльев его носа. Его помятая мордашка, его попользованное тело. Он взял сигарету в зубы и наклонился, чтобы подтянуть шнурок на сапоге. Я видел, как мужчина – он выглядел вполне пристойно и держал жену под руку, - повернул голову, чтобы как следует рассмотреть зад моего братишки. Жена спросила его:
- Что такое?
И он ответил – задрав подбородок чуть выше, чем стоило бы:
- Мне показалось, встретил знакомого.
Адриан поднял голову и усмехнулся им вслед. Я показал ему большой палец, он показал мне средний. Энди выдохнул дым и протянул руку, чтобы убрать прядь у меня со лба.
- Нет, я не о нашем семейном умении оскорблять людей.
Он сказал мне:
- Я о том, что тряпки и краску ему ношу я, а поскольку не оповестили прессу – никто не принес ему цветы.
- Цветы? – Я хихикнул. Энди посмотрел на меня устало и презрительно. То, что я почувствовал, напугало меня. Энди смотрел на меня… с отвращением, и на ум мне пришло всего одно слово. «Безнадежен».
Энди не хотелось говорить со мной, но кроме меня поблизости никого не было, а эта мысль давила на стенки его черепной коробки так же, как выпитое на холоде пиво давит на стенки мочевого пузыря.
- Я знаю, что на моих похоронах не будет проблем с благодарной публикой, но не знаю, кто придет ко мне в больницу.
Я потрепал его по плечу и заверил его:
- Я приду: ты контролируешь мои счета.
Энди облизнул губы. Он неловко и несмело вытащил из кармана свою открытую ладонь и подставил ее ветру, как будто все еще был маленьким мальчиком и сидел на заднем сиденье машины, когда они с родителями путешествовали по стране. Мы путешествовали.
- Не взрослей. Здесь мерзко.
Так сказал Энди.
- Здесь сразу становится ясно, что чем больше у тебя партнеров – тем больше людей тебя бросило. И ты не становишься круче, когда находишь кого-то нового. Ты становишься еще более никчемным и одиноким.
Энди поднял взгляд на окна Магдалены.
- Там лежит настоящая мисс мира. И это не важно: потому что ее отец трахал ее, ее мать не хочет ее видеть, а она не будет счастливой – сколько бы похотливых задротов не выстроилось в ряд.
Энди подул на свою ладонь, чтобы согреть ее, и снова натянул перчатку. Он сказал:
- Печальная правда в том, что нам всегда нужен кто-то один. Все остальные – шоколадки и антидепрессанты.
Что я мог ему ответить?
- Спасибо, папочка, я запомню этот урок на всю жизнь.
Что я мог для него сделать? В закусочной, я сказал парню с драматичной историей:
- Не взрослей: здесь мерзко.
И пошел на занятия.

Когда я говорю, что Джаспер был старомоден, я имею в виду не его бачки, не его рубашки и не тот пиетет, который он испытывал перед американским флагом. Джаспер держался стиля ретро во всем, что касалось отношений с противоположным полом – и с Энди, хотя тогда я, конечно, этого не знал. Он открывал и придерживал для них двери, уступал место в подземке, расплачивался в закусочных и кондитерских (в рестораны Джаспер не ходил – это было ему не по карману и не по гонору). Джаспер покупал им цветы, сочинял для них стихи, боялся оскорбить их чувства – и, самое главное, верил, что любую принцессу можно взять измором, если достаточно долго скакать вокруг ее башни. Как не прискорбно, это работало. Даже с таким отродьем, как мой братишка.
Сперва Джаспер решил трогательно и честно заявить о своих чувствах. Он написал Энди письмо: настоящее письмо, на бумаге, от руки и в конверте. Энди получил его, открыл, порезался бумагой, выматерился – и, пробежав текст глазами, решил, что оно того не стоит. Тогда Джаспер решил наведаться к нему лично. Энди решил – в свою очередь, - что это плохая идея, и посоветовал ему отвалить от частного жилища. Иными словами…
- Кыш.
Так сказал Энди.
Джаспер упал на колени. Энди посмотрел на него, как на идиота. Джаспер сказал:
- Я люблю тебя.
Энди поискал в его тоне сарказм, поискал там фанатские нотки, истерику и придурь. Не нашел ничего похожего и посоветовал:
- Иди домой, хорошо? Здесь грязно. Скоро начнется дождь. Давай… кыш отсюда.
Джаспер просиял – и затихорился. Каждый новый день до своего концерта он сбрасывал Энди по песне. О том, как сильно он его любит – голосами Джона Леннона, Артура Брауна, Мика Джаггера и Марка Болана, Декстера Холланда и Хампердинга. Если бы Энди не ответил на приглашение, Джаспер и дальше рыл бы носом землю… но Энди пришел. На следующее утро, Энди дал ему поцеловать себя. А еще через неделю Энди дал ему себя трахнуть – и так получилось, что Энди это понравилось, а это был первостепенный вопрос.
Я живо представляю себе эту парочку. Адриан держится обеими руками за спинку кровати и ногами обхватывает Джаспера за талию, он висит в воздухе, капельки пота собираются у него на груди и вокруг пупка, глаза Энди зажмурены, нижняя губа закушена, а Джаспер трахает его, стоя на коленях посреди его кровати. Их сильные, красивые, напряженные тела, жесткий ритм, громкое сбивчивое дыхание. Они заканчивают. Ждут минуту-другую. Меняются местами. И на кой черт им нужна изящная история, здоровые отношения, большая любовь и крепкая дружба, когда есть хороший секс. Я только рассуждаю – они уже попробовали, и хотят еще. Они трахаются, а когда у них не остается больше сил, Адриан натягивает покрывало на свои бледные длинные ноги и засыпает. Джаспер дожидается, пока его дыхание выровняется, и обнимает его. Джаспер слушает, как стучит его сердце, Джаспер в воздухе выводит контур его тела, чтобы потом в темноте своей комнаты нарисовать Энди рядом с собой.
Вместо того, чтобы выдворить его на диван или за дверь, Энди обвивает его руками за талию и принюхивается. Ему нравится запах Джаспера: нравится запах печенья, которое он по утрам рассовывает по карманам – вместо бутербродов к обеду, запах его пота и его дезодоранта. Энди нравится целовать его шею и его загривок, проколотые мочки его ушей. Как-то раз, Энди спросил его:
- Ты не голоден?
И когда Джаспер с энтузиазмом обшарил его кастрюли, Энди понял, что именно такого домашнего животного ему не хватало. Только подумайте: вот они. Понятия не имеющие друг о друге, благостные, разморенные, довольные и ленивые. Мне остается два-три месяца до того, как узнать об этом, - а я уже в ярости.
Я настолько взбешен своим положением, что вечером, вернувшись домой, набираю номер Доминика. Я не знаю о том, что Доминик живет не один, я не знаю о том, почему он сам не давал мне свой номер. Никто из близких мне людей не говорит мне всей правды о себе: это что-то вроде правила хорошего тона. Доминик не снимает трубку, и я наговариваю на автоответчик. Я хотел сказать ему, что он был чудесен – и что я благодарен ему, но что я должен попробовать жить в реальном мире, без договоренностей и страховочных тросов. Я хотел сказать ему, что он мне очень дорог, но есть человек, которого я люблю, и теперь, кажется, я могу быть с ним. Вместо всего этого я говорю, что наше расставание не станет для Доминика большой потерей – наверняка в списке его контактов найдется кто-нибудь, кто быстро заполнит брешь. Я говорю, что чувствую себя неловко, потому что было бы гораздо честнее и лучше, если бы я мог заплатить, и предлагаю ему записать это на мой счет. Я говорю ему, что он прелесть, а потом на том конце кто-то снимает трубку и зовет меня:
- Эй!
Этот кто-то запыхался – и совсем без сил. Он в отчаянье, и я слышу, что его голос дрожит, а в голосе – слезы.
- Эй! Только не отключайся. Ты… ты еще здесь?
- Я здесь.
И этот парень. Он спрашивает:
- Где… где мне его искать?

Глава десятая
Сейчас мне кажется, что я знаю о себе достаточно, но это знание бесполезно. Тогда я знал о себе слишком мало, но это знание могло быть спасительным. То, что я пережил, не существенно, но это изменило мою жизнь – навсегда, и иногда мне кажется, что со мной произошло нечто непоправимое. Сейчас я понимаю, что не был ни обиженным ребенком, ни невинной жертвой, я анализирую обстоятельства, перебираю причины, я могу взглянуть на ситуацию со стороны, но боль, которую мне пришлось вытерпеть, не становится меньше. Она всегда со мной. Она не позволяет о себе забыть, она никогда не даст мне начать с чистого лица. И она по-настоящему сильна и значима. Она настолько велика, она так пугающе терпелива, что я успел разучиться себя жалеть – и не смог начать делать вид, что больше не чувствую ее. Я не улыбаюсь каждому новому дню, нет. Я пережил крушение, но оно меня не спасло.
То, что сказал мне Энди, запаливая новую сигарету и стоя у окна в квартире Мистера Уолт-Стрит. Та страшная сказка, которую он рассказал мне, надеясь, что со временем я сам смогу извлечь из нее урок. Надеясь, что она меня изменит.
Энди сказал – глядя на крышу соседнего дома, глядя на кромку серого неба своими пепельно-серыми глазами:
- Представь, что все, кого ты знал. Все твои близкие. Любовники. Планктон.
Энди чуть усмехнулся – уголками губ. Должно быть, он показался себе слишком циничным и несправедливым, он вспомнил, что он не работе, и решил поправиться:
- Все эти безымянные мальчики и девочки, с которыми ты здороваешься. Вся твоя телефонная книжка.
Он говорил медленно и как-то необязательно, у нас явно не совпадало настроение и темп, я подозревал, что он что-то принял, и прервал его – довольно резко:
- Я уяснил.
Энди сделал затяжку. Он сложил губы трубочкой и выдохнул густую струю дыма. Порыв ветра от окна швырнул дым ему в лицо – и рассеял без следа. Энди сказал мне:
- Да.
Он продолжил:
- Представь, что все они мертвы. Вокруг тебя пусто. И никто тебя не ждет, и никто не ждет ничего от тебя.
Его голос звучал скорее мечтательно, чем печально, и я смотрел на его тонкую, длинную спину. Я думал о том, что его мать – до того, как я узнал, что Энди существует, до того, как его выбросили на орбиту, до того, как нам всем пришлось считать его за часть семьи, - поставила ему осанку, и теперь он смотрится гораздо эффектнее меня. Я смотрел на него и думал, что ему идет такая поза. Что у него красивый затылок. Что он выше. Что он натуральный блондин. Тут я притормозил и напомнил себе, что меня с этим тоже можно поздравить.
Энди. Когда я снова начал слушать его, он говорил:
- Ни твоего прошлого, ни твоих обещаний. И никаких надежд. И никаких традиций.
Энди. Он повернулся ко мне. Его проницательный, беспокойный взгляд, его осунувшееся лицо – вдохновленное и ждущее. Он сказал:
- Это был бы чудесный мир. Просто чудесный.
Энди сказал мне:
- Совсем не обязательно сбрасывать атомную бомбу, чтобы туда попасть.
И он спросил:
- Ты понимаешь меня?
Его рот остался приоткрытым, где-то там был его язык – розовый, влажный и мягкий. Скорее всего, Адриан не имел в виду, что я должен быть благодарен за то, что мои родители мертвы и у меня больше нет дома, куда я смог бы вернуться. Мне некому писать письма и отправлять открытки, мне не у кого спросить совета, мне не перед кем юлить и нечего стыдиться, и не для кого стараться, и никто не будет гордиться мной, кроме меня самого. Я хотел сказать ему это, но я предпочитал лишний раз не пользоваться своим козырем – иначе козырь потерял бы свой вес. Я улыбнулся. Я отобрал у него сигарету и сделал затяжку. Я мог бы сказать, что мне некому врать, и никого не обеспокоит то, что я курю и почти совсем перестал спать, мне не с кем познакомить свою девушку – и не от кого прятать своего парня, и я был бы совсем не против, если бы те, кто может этим похвастаться, сдохли от радиации: даже если я с ними не знаком.
Мысль о том, что Джаспер трахает Адриана. Адриан трахает Джаспера. Мысль о том, что трагедия не может быть похоронена, что мое убийственное невезение циклично. Мысль о том, что этот дешевый ублюдок будет тыкать своим наманикюренным пальчиком в мой карточный домик каждый раз, как я его дострою. Эта мысль разрушила мой мир. Признаюсь честно, я хотел купить бутылку щелочи в садовом магазине – я присмотрел один – открыть дверь в квартиру Энди своим ключом и вылить всю бутылку до капли на его лицо, пока он спит. Я хотел, чтобы он умирал долго, я хотел послушать, как он будет кричать, но больше всего я хотел увидеть – доподлинно, своими глазами, - как он распадается и исчезает. Я хотел как следует убедиться, что он исчезнет. И я был совершенно уверен: когда мой дорогой братишка превратится в кусок холодного мяса, все мои проблемы исчезнут, как одна.
Это была даже не ненависть. Не ревность. Единственным человеком, на которого я мог злиться, был я сам: я слишком затянул с выполнением этой обязанности. Нет, мне было совершенно очевидно, что я должен был свернуть Энди шею, как только он переступил порог нашего дома. Это был мой долг. Мое предназначение. Я пренебрег ими – и последствия были ужасны, но теперь у меня была возможность закончить дело, и я не имел права ее упустить.
Мое отношение к Адриану превратилось во что-то… мистическое. В этом не было здравой логики, зато была религиозная: я ясно видел, как он влияет на мою жизнь, и свято верил, что он единственный корень моих бед. Сейчас я, разумеется, не могу вспоминать об этом без неловкости – и без чувства облегчения: какими бы бредовыми мыслями не была занята моя голова, все обошлось. То есть: в принципе, обошлось. Я не сделал ничего настолько страшного и нелепого. За этот год многое изменилось, постоянной величиной оказалось только одно: единственным человеком, на которого я могу злиться, остаюсь я сам. Должно быть, я тогда чувствовал нечто похожее, я подозревал об этом – но гнал от себя эту мысль, потому что она пошатнула бы мой мир еще сильнее, а я не мог этого позволить. Мысль эта была предельно простой и безжалостной. Проблема была не в Энди, который обладал уникальным талантом заставлять меня страдать, и даже не в Джаспере, который отказывался любить меня. Проблема была в том, как я «любил» Джаспера. Я смотрел на него. Говорил о нем. Я писал о нем – и писал для него. Я мечтал о нем. И при всем при этом к реальному Джасперу, из плоти и крови, с его вкусами, привычками, желаниями и проявлениями, я был невыносимо равнодушен. Это пугало меня. Мне всегда казалось, что любви у меня много, что на этот запас я всегда могу положиться, что мне ничего не будет стоить вложить свое сердце в чужие руки. Я даже не задумывался о том, что может быть иначе, и вот настало время воспользоваться моим невероятным запасом – и мои ногти царапнули по пыльному дну. Я думал, самое главное у меня есть, остальное приложится. Оказалось, что у меня не было ничего: только яд, страх и тревога. Спасительная дверь, в которую меня научили верить – и в которую я верил, безусловно и старательно, как будто мне все еще было восемь лет и мы ходили в церковь, - оказалась заколоченной наглухо.
Слово разочарование кажется мне слишком мелким. Потеря. Удар. Наверное, что-то похожее чувствуют женщины после выкидыша. От досады мне хотелось биться головой об стену. Я ломился в закрытую дверь: не так-то просто было поверить, что она закрыта. Мне казалось, что если я буду хорошенько стараться, буду послушным мальчиком, мое сокровище вернется ко мне. Оно не возвращалось, я оставался заброшенным и пустым. Ощущение, которое преследовало меня после смерти родителей… оно было похоже на человека, который был гораздо мудрее и старше меня. Он смотрел на меня сверху вниз, снисходительно и устало, и я казался ему жутко предсказуемым. Он как будто хотел сказать мне: «Ты сам все понимаешь, верно?». Это ощущение… как будто я не имел права оставаться там, где я был. Ощущение стыда за то, что я все еще был жив. Понимание того, что я притворяюсь, что, на самом деле, живым я уже не буду, и мне пора прекратить это баловство.
То, что, по крайней мере, я не похож на Энди, меня всегда утешало. Понимание того, что как раз на Энди-то я и похож, было разрушительным.
Доминика искали четыре дня. В первые два его дружок – его звали Майкл, но я лишил его имени, по крайней мере в мире моих каракулей, - обзванивал больницы, морги и полицейские участки, на третий Энди вспомнил, что отсасывал когда-то кому-то из ФБР, и в середине четвертого дня мой дорогой братишка позвонил мне и сообщил, что Доминик лежит в государственной больнице в Бруклине.
Я ответил:
- А.
Ответил:
- Ну ладно. Хорошо все, что хорошо кончается.
Энди проговорил:
- Ясно.
По-хорошему, это нужно писать без точки: слово просто повисло в воздухе.
Я хотел наорать на него в том смысле, что у меня больше прав и поводов беспокоиться о Доминике, чем у него, но мне было лень, и я попрощался. Энди перезвонил мне ближе к ночи, когда мы с Джаспером и сидели в Хард-Рок кафе на «поминках» их клавишника, и мы с Шоной давили на Джаспера с двух сторон, потому что ей тоже хотелось, чтобы они начали играть свое: ей надоело оттачивать мастерство и хотелось настоящих результатов.
Я ответил на звонок, и Энди вывалил на меня заранее заготовленный текст:
- Перефразирую.
Вот сукин сын.
- Его изнасиловали, у него сломаны четыре ребра, что-то с коленом, и я не знаю, что будет с левой стороной лица. Это на случай, если тебе интересно, как он. На случай, если тебе любопытно, можно ли его навестить: нет, сейчас нельзя. На случай, если тебе интересно, как я к этому отношусь: иди на хер и с недельку не попадайся мне на глаза. Я успокаиваю нервы.
Пожалуй, он никогда не был так многословен.
Я проморгался, очухался и сказал Джасперу, что кто-то ошибся номером и вылил на меня самовар говна. Он полюбопытствовал, что такое самовар, и я объяснил ему, что это такая здоровенная металлическая штука, в которой русские заваривают чай.

Глава одиннадцатая
К Доминику я, конечно, съездил. Я навестил его в конце недели, привез ему свою видеоигру и «Американского психопата». Он выглядел неплохо: я запомнил подушку, подложенную ему под спину – она была просто огромный, гигант в мире подушек. Его бледные руки и закатанные рукава голубой рубашки, не больничной, а привезенной из дома. Доминик и составные части, из которых его с легкостью можно собрать в домашних условиях. Его руки – по локоть. Его губы. Треугольник гладкой кожи – под расстегнутым воротником. Его макушка. Крохотная шоколадная родинка на его горле. Он улыбался мне неловкой и растерянной улыбкой, просил не беспокоиться, плевался в адрес Энди, который поднял лишний шум, и в адрес друзей-подруг-приятелей-знакомых, которые отправляли ему конфеты и цветочки.
- Как будто я Мария Каллас.
Он театрально поежился – и скривился от боли. Совесть меня не мучила: я говорил с ним, шутил, не спрашивал о том, что случилось. Он не рассказывал. Я помню, что эта история не вызывала у меня ни удивления, ни любопытства: как будто это было в порядке вещей, как будто я ожидал, что с Домиником случится нечто подобное, и странно было бы, если бы не случилось. То, что сказал мне Энди по телефону, показалось мне первостепенной хренью: думаю, вам бы тоже так показалось. Если тебе нужно донести информацию, ты должен быть спокоен. В противном случае, ты вызываешь массу недоверия. Адриан спокоен не был. Я не проникся. В палате у Доминика я провел часа два, и мы беззаботно болтали, я даже подкалывал его:
- Неудачник.
А он пытался дать мне подзатыльник. Мы вели себя так, как будто он свалился с гриппом или сломал ногу, катаясь на лыжах где-нибудь в Швейцарии. Телевизор был включен, мужчина за занавеской – сосед Доминика – щелкал каналами, и даже вскрикнул, когда на него обрушились первые такты заставки «Стены Адриана». Доминик поморщился, я пожал плечами: «А чего ты от него ждал?».
Реки крови, кончик спички, касающийся глазного яблока, башни-близнецы, трупы жертв холокоста, блядки-стрит, братские могилы, залитые известью, «проклятые» дома, тринадцатые этажи, документальные кадры, вставки из вложиков любимых коллег. Мой хорошо накрашенный брат, его ладони в виниловых перчатках.
Доминик сказал:
- Его так много.
Он чуть приподнялся, когда обращался к соседу, и я видел, как ему было трудно, но мне даже в голову не пришло ему помочь. Я вообще не хотел его трогать: ни до того, как он сдаст анализ на ВИЧ, ни после.
- Извините нас.
Сосед перекрестился, как хороший католик, и переключил на «Утиные истории».
Кроме прочего, я сказал Доминику, что у его дружка довольно неприятный голос. Он мстительно ответил:
- Мне нравится.
Мы еще немного потоптались на этой теме, и тут я заметил, что по щеке у него стекает слеза. Доминик продолжал говорить – легко, много и с драйвом, нельзя было сказать, что он плачет. Первое, что пришло мне на ум: «Какой здесь мерзкий ветер, сейчас у меня тоже потечет, буду утираться», но никакого ветра в палате, разумеется, не было. Меня это поразило. Не то, что Доминик плакал, а то, что не было ветра – при том, что у Доминика от ветра слезились глаза. Моя приятная убедительная версия.
На всякий случай, я переспросил – мне было неудобно и сразу захотелось уйти, я отчаянно перелистывал свой каталог удачного вранья и искал приличный предлог:
- Ты… что такое?
- В чем дело? – Он был элегантен и невозмутим.
- Да нет, так. Показалось.
Доминик опустил веки – просто моргнул – и я заметил что-то, что мне очень не понравилось. Напугало меня. Знаете, в фильмах ужасов расчлененку и маленьких мертвых девочек показывают короткими вспышками: чтобы ты успел пересрать, но не успел рассмотреть. Это что-то – на лице Доминика. Один-единственный кадр, к которому я не мог вернуться. Он настолько сильно меня обеспокоил, что я уточнил:
- Мне показалось, что ты плачешь. Все в порядке?
Доминик рассмеялся – и наклонил голову. Я бы сказал, что это был вполне естественный жест, но его дружок (адвокат) или Адриан (медийная шлюшка) могли бы поспорить со мной, заявив, что это оптимальный способ спрятать лицо. Доминик сказал мне – он касался кончиками пальцев моего плеча, под ногтями у него были жирные черные полосы грязи:
- Меня слегка угнетает мое умение искать неприятности.
Он заверил меня:
- Ничего страшного.
Я вышел из больницы – и больше ни разу с Домиником не встречался.
Если бы события повернулись немного по-другому и мне пришлось бы произносить на его похоронах прощальное слово, я сказал бы – кроме прочего – что Доминик умел самым простым способом объяснять или разрешать самые сложные вещи. То, что он сказал, тянуло одновременно на общую фразу – и на божественное откровение.
Его умение искать неприятности. Мое умение искать неприятности. Наше умение искать неприятности. Хороший мальчик.
Адриан, гибкий, стильный, молодой и здоровый. Вот он. Его хорошо трахают, ему хорошо платят. Его ресницы опускаются, его ресницы поднимаются, он проводит пальцами по своей напудренной щеке, и в этот самый момент кто-то трудится над своим членом – с энтузиазмом Артура, вытаскивающего из камня меч. Если вы полезете в его профессию, Энди не станет вас топить, он даст вам несколько полезных советов, в мире медийных шлюх Адриан – заботливая и мудрая «мадам». Совет первый. Никогда не пользуйтесь графическими редакторами. Даже прыщ у вас на носу не так омерзителен и смехотворен, как неудачная попытка его спрятать. Если вас поймают на том, что вам хотелось бы быть немного худее, немного румянее или бледнее, немного чище, вас убьют на месте. Энди всегда готов к съемкам, но ему случалось отменять сессии и отказываться от выпусков: опозориться вы успеете всегда – делается это в раз. Регулярно свою работу можно не делать: регулярность и стабильность – слишком длинные ленточки. Его любит камера, свет целует его кожу, что бы он ни делал – будь то вскрытие, провокация или стриптиз, - он смотрится великолепно. Энди. Он говорит:
-… что-нибудь по-настоящему страшное.
От него не оторвать глаз. Ему не ответить: «нет». Даже я его хочу – я бы побеспокоился об этом, но, кажется, привыкнуть можно ко всему.
Составные части Доминика. Фрагменты эфира Энди. Детальки падают с неба, хотя никто уже не играет в тетрис.
Энди говорит:
- Вы пишете. Предлагаете. Я жду месяц – тридцать дней, отсчет пошел.
Энди. Ломанная линия, неуютное ощущение. Его зябкий, вязкий мир, его черные декорации, его тело, которое растягивается на полу. Только протяни руку. Набери номер в низу экрана – и тебе отправят эту детку в коробке с бантиком.
- Как сильно вы меня любите. Насколько вы меня ненавидите. Как мало вы мне верите.
Это почти порнография.
Он спрашивает:
- Адриан Хили – это фальшивка?
Адриан щелкает пальцами, вспыхивает язычок пламени. Смотрится довольно инфернально, но с тем же успехом Энди мог бы спрятать в кулак зажигалку.
Заметная часть его аудитории родилась после того, как эта шутка перестала быть смешной. На всякий случай: это «Смертельная битва». Джонни Кейдж снимается в идиотских боевиках, но он по-настоящему крут в драке, и заголовок «Джонни Кейдж – это фальшивка!» не дает ему покоя.
Многообещающее, завлекающее выражение сменяется скукой и усталостью, и то и другое Энди играет, понятия не имея о том, как подобные вещи выглядят в реальном мире. Энди обессилено «роняет» руку, и вокруг его тела вспыхивает огненный круг. Я гуглю проект. За месяц Энди хочет получить восемь миллионов подписчиков. Заявка последнего подписавшегося будет выполнена: Энди сделает то, что ему скажут, а мы все сможет посмотреть на это в прямо эфире, таким образом, никто не уйдет обиженным.
Энди и его знакомые, которых нужно навещать в больнице. Дефицит внимание. Сочувственное голодание. Энди и его спокойствие, Энди и его благополучие. На самом деле, он просит:
- Пожалуйста. Если вам не трудно.
Он прости:
- Изнасилуйте меня. Избейте меня. Унизьте меня. Уничтожьте меня.
Он просит:
- Посмотрите на меня.
Он просит:
- Пожалейте меня.
Он просит:
- Спасите меня.
Доминик лежит на асфальте, дождь барабанит по его спине, его липкие, испачканные волосы лезут в лицо, на разбитых губах, на зубах, на языке, на ладонях – мелкая-мелкая каменная крошка, песчинки и грязь. Рубашка холодная и промокла насквозь, кровь тоже холодная: она была горячей, но больше не греет, она остывшая и липкая, и Доминик боится взглянуть на нее. Он говорит себе:
- Нужно встать.
Он говорит себе:
- Ты должен встать.
Он поворачивает голову, в два приема. Он не знает, что он слышит на самом деле, а что выдумывает на пустом месте. Ноги его не слушаются, задницы он почти не чувствует – до тех пор, пока не делает неудачное движение, и его тело не пронзает острая, почти невыносимая боль. Он говорит себе:
- Молодец.
Он открывает глаза, но ничего не видит, и все-таки подбадривает себя:
- Отлично. Просто отлично.
Он тянется к лицу, неловко, не сразу сдвигает в сторону свалявшиеся пряди, стирает с век воду и грязь. Открывает обзор.
- Ты моя умница.
Он хвалит себя за то, что продолжает дышать, за то, как он здорово поработал, сделав очередное движение. Он не знает, что будет делать, когда выберется отсюда, но точно знает, что выберется. Он лежит на тротуаре и ждет кого-нибудь, кто захочет о нем позаботиться. Все, что он чувствует, это решимость, удовлетворение и уверенность. Он спокоен: потому, что не может позволить себе паниковать, потому, что больше не хочет паниковать. Теперь, когда с блюда нужно только снять крышку, у него пропал аппетит, и все-таки: его обязательно спасут, о нем обязательно подумают, его обязательно пожалеют. Они опомнятся. Они поймут, как ужасно было бы потерять его. Они придут за ним. И они будут любить его, они так сильно будут любить его.
Клавишник Джаспера – Роджер – говорит нам, что мы его до смерти достали. Что он совсем один. Что в группе никому нет до него дела. Что его как будто вообще не существует. Что мы говнюки: то есть, конечно, они говнюки, потому что меня в группе еще нет. Он говорит, что уходит, и делает шаг к двери. Он ждет, что кто-нибудь его остановит, и я боюсь думать о том, что он чувствует, когда никто не просит у него прощения, когда никто не просит его остаться. Он стоит там, агонизирующий, беспомощный, разочарованный и обиженный – буквально до слез. И ему приходится уйти, а когда он уходит, я говорю Доминику, что я мог бы делать его работу: если немного порепетирую, если он мне кое-что объяснит.
Джаспер гладит Энди взглядом. То, как Энди вскидывает руку, чтобы поймать такси. То, как он запрокидывает голову, когда Джаспер трахает его. То, как Энди жует, как запахивает черную накидку, как сутулится, прячась под козырьком от дождя, как поджимает губы или красит ресницы. Джаспер смотрит на него, затаив дыхание, его влюбленность вполне реальна, это эмпирический опыт, тактильное ощущение, непрерывная сладкая дрочка. Джаспер хочет поднять Энди на руки: ему кажется, что Адриан вообще ничего не весит. Джаспер наблюдает за ним. Считывает его. Джаспер не осознает этого, но он готовится к очень важному делу. И пока он готовится, он не чувствует себя потерянным мальчиком из провинции, который ничего не знает о своем будущем, о своей мечте, о своих планах и о своей цели. Джаспер растворяется в Энди. Исчезает. Уничтожает себя. Спасает себя.
Мама, я буду вести себя хорошо.
Мама, в моем шкафу живет чудовище.
Я не могу дальше идти.
Я больше не могу. Я больше не могу. Я больше не могу.
Мамочка, пожалуйста, спрячь меня.

@темы: мое