Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
02:18 

20 century boy

Sandra-hunta
Название: 20 сеntury boy
Размер: макси
Рейтинг: NC-17
Статус: закончен

Пролог.

Меня зовут Рей Хили. История, которую я собираюсь рассказать…
У меня на коленях лежит большая рождественская жестянка из-под печенья, я снимаю крышку, подцепив ногтями край, и они лежат там – мои тетрадки, тридцать шесть листов в каждой, твердые обложки, спирали. Шесть тетрадей, то есть двести шестнадцать листов, то есть четыреста тридцать две страницы. 6 на 6 на 6 – Энди бы это понравилось.
У меня на коленях, у меня в руках – тысячи слов, десятки тысяч знаков, сотни больных, но красивых мыслей. Нехитрая математика бытия. У меня есть все это – да, все это – и ничего похожего на историю.
Как человек становится писателем? Если толком не получается прожить эту жизнь, он утешает себя тем, что сохраняет оттиск. Делает кадр, и еще один кадр, и еще один кадр. Аллея звезд, зарубки на шестах. Если жизнь проходит мимо, он снимает ее – как прилежный турист. Ведет документацию. Он рассказывает о ней, его истории заменяют ему все теплые прикосновения и верные слова, большие потери и настоящие находки, его истории – суррогат мастурбации, суррогата секса, суррогата любви. 6 на 6 на 6. Он никогда не взлетит - он поднимается на пару метров над страховочной сеткой. Он не будет любить – всем сердцем, потому что слишком сильно будет занят тем, чтобы переплавить любовь в историю о любви.
Я хотел бы стать писателем однажды.
Я думал о том, что у меня ничего больше не осталось. Это пугало меня, и я успокаивал себя тем, что оставил следы на поверхности этого года. Эти следы. Мои исписанные тетрадки. Мои оправдания. Мое подтверждение. Я думал, что, может быть, я смогу проследить по ним свой путь – и вернуться назад.
Я ошибся. Это меньше, чем мусор. Это еще одна работа, которую придется переделывать.

Глава первая
Я знал, что дверь открылась. Я слышал щелчок замка, и голос в моей голове лениво и равнодушно посоветовал мне: «Деру», но я лежал в постели еще пару секунд и сорвался с места только тогда, когда Джулия закричала.
Меня сдуло с места, я спрыгнул на пол, вытащил из-под кровати свои брюки – и ухитрился влезть в них по дороге к окну. Я выскочил на пожарную лестницу, сбежал вниз босяком, куртка у меня болталась через плечо, ботинки – кажется, не свои, - я держал в руке. Я слышал топот за моей спиной и истерично-гневные вопли ее мужика, мне было холодно, и я боялся порезаться. Я сбежал вниз – одним духом, пересек улицу, нырнул в служебный вход закусочной – и прошел ее насквозь. Сейчас я думаю, что это, скорее всего, была моя фантазия, но тогда мне показалось, что я слышал звук выстрела у себя за спиной.
В туалете я переоделся и на всякий случай подождал несколько минут. За мной никто не гнался, и я купил в закусочной сандвич. Я вышел на Вашингтон-стрит, на моих голых стопах были ботинки от Гуччи, в кармане брюк отыскался I-Pod, а сандвич с тунцом был вполне неплох. Я стрельнул сигарету у улыбчивой девчонки – ей было лет пятнадцать, не больше, - и отправился вниз по улице. Я подумывал над тем, что – по меркам Нью-Йорка – это был не худший способ начать день.

Я познакомился с Джулией на факультативе по живописи. Она была старше меня на десять лет, у нее были крашение волосы и не слишком стройные ноги, а из числа всех прочих миловидных качественных женщин ее выделял только ее ревнивый друг. Первую неделю Джулия была овеяна эдаким ароматом приключения, ее запах был похож на запах страниц бульварного чтива, ее красная помада и красные туфли напоминали мне о мягких и ярких обложках триллеров, и каждый раз, целуя ее и притягивая поближе к себе, я ожидал, что меня накроет волной и кто-то очень страшный и очень опасный придет со мной разобраться.
Ее друг явился на третьей неделе нашего романа, когда Джулия начала меня раздражать, а до него, по большому счету, мне уже не было дела. Я вышел из той фазы, когда лучшим развлечением дня были ее рассказы о его безумной ревности и жестокости, когда я кормил ее со своих палочек в суши-баре и нес ее от лифта до квартиры.
Пару раз, я таскал у Джулии деньги, что было верным признаком охлаждения отношений. Я заглядывал к ней тогда, когда она дозванивалась до меня – и просила ее навестить. Вспомнив об этом, я полез в карман, чтобы удалить из мобильного ее номер, но мобильного при мне не оказалось, и это было близко к катастрофе.
У прохожего – я обращался как минимум к пятнадцати прохожим, но остановился только морячок откуда-то из Луизианы, - я узнал день недели, и понял, что мне совершенно нечем себя занять.
По вторникам и четвергам я работал. Я работал в пятницу ночью. В понедельник я спал. В среду я придавался унынию. Пятничное утро, шумное и прохладное, застало меня врасплох. В паре метров от меня бурлил машинный поток, я слышал ругань, крики, я слышал это суетливое и монотонное движение улицы, движение толпы, я был окружен сотнями людей – и чувствовал себя потерянным. Кажется, мне было бы приятнее и уютнее в Нью-Йорке после Двадцать Восьмого Дня.
Мне было девятнадцать, и это было грустно. Совсем скоро, мне должно было исполниться двадцать – и это доводило меня до отчаянья. Ничего похожего на якорь и ничего похожего на корни, ничего похожего на веру в моей душе и на любовь в моем сердце. Мир был доброжелателен – и он был ужасен, потому что я никак не мог за него уцепиться. Сейчас я мог бы сказать, что Я Девятнадцати был на редкость кусачим маленьким крысенком и видел подвох даже там, где меня ждал эклер в розовой глазури, но тогда я не мог взглянуть со стороны – ни на себя, ни на эклер, - и небо было серым, а пустые минуты – слишком унылыми, чтобы переносить их спокойно.
Я огляделся по сторонам. Я подумал – просто для разминки – что если меня собьет машина, никто этого не заметит, а если я упаду, никто не остановится, чтобы мне помочь. Люди, которые хорошо смотрятся. Люди, которые неплохо выглядят. Мы пьем прозак и улыбаемся, мы держим себя в рамках и не докучаем незнакомцам, мы ходим на вечеринки, танцуем, смеемся, ебемся и пьем – и мы не позволяем заметить, насколько нам плохо, но это не значит, что нам не плохо. Я мог бы сесть посреди улицы и разрыдаться – но это было слегка не в моем стиле, поэтому я включил I-Pod и побежал, когда на меня обрушились первые аккорды 20 Century Boy. Ботинки натирали мне пятки, а каждый шаг отдавался в ушах, и это было все, о чем я думал, и это было прекрасно.

Когда я слегка отдышался, эффектно добил следующую сигарету и пересек чуть больше двадцати улиц по Вашингтон, настало время подумать о планах на день. Я заглянул в кошелек, нашел там десятку и проездной на сорок поездок в метро. Это меня немного озадачило – и заставило сбавить обороты. Проблема требовала чуть более пристального рассмотрения, и я решил навестить Энди.
Энди – мой брат. То есть, формально – его зовут Адриан, а братья мы сводные, но надо сильно себя не любить, чтобы признать хотя бы один из пунктов верным.
Я знаю Энди почти всю жизнь. Мне было пять лет, когда он въехал. Ему - одиннадцать. Он был сыном моего отца, и его мать решила, что потратила на него достаточно денег и сил. Она остановила машину напротив нашего дома и дождалась, пока Энди выйдет вон и заберет из багажника сумку с вещами. Его мать казалась нам, по меньшей мере, ведьмой – это считалось хорошим тоном. Моя мать любила его со всей присущей ей горячностью и навязчивостью, он совершенно точно не любил ее – и я могу его понять. Я толком не помню, но мама рассказывала мне, как я хватал Энди за ноги – у него были красивые длинные ноги, уже тогда, - и вопил, что люблю его, а он меня отпинывал. Сейчас я ставлю себя на его место и думаю, что, наверное, поступал бы так же, но мама уже не узнает об этом. Она навсегда останется верной себе. Оскорбленной. Пламенной. Страстной.
Мертвой.
С отцом Энди ссорился. Это происходило постоянно – и каждый раз по каким-то дурацким, невразумительным причинам. Из-за этого не ругаются разумные люди. Из-за этого… вообще не ругаются. Начиналось с того, что бейсбольный матч был слишком скучным, или с обоев канареечного цвета на чьей-то кухне, или с неуклюжего газетного заголовка. Через пять минут они обвиняли друг друга в высокомерии, тупости, несостоятельности и резкости. Через десять начинали орать. Через пятнадцать орали еще громче – но уже за закрытой дверью. Несколько раз, они чуть не подрались. Я помню, отец толкнул Энди в грудь, а тот не удержался на ногах, отлетел к дивану – и кувырнулся через спинку. Все ужасно перепугались. Я помню другой вечер – когда Энди просто вышел за дверь и так и не зашел обратно. Его не было день – и на следующий день его тоже не было. Мама вся извелась, она ужасно беспокоилась, она плакала и, кажется, не замолкала ни на секунду. Отец замкнулся. В понедельник Энди тоже не объявился – а отец был уверен, что Энди придет. Так глупо. Отец даже собрал ему ранец, как будто Энди был совсем маленьким. Вечером понедельника отец уехал его искать, вечером вторника я в первый и единственный раз в жизни услышал, как плачет папа, а потом они как-то договорились, и Энди уехал в Лос-Анджелес, учиться в Южно-Калифорнийском Университете.
До университета Энди не доехал – я знал это, и это наполняло меня божественным чувством удовлетворения: тогда еще я не был сам бестолковым членом семьи. Энди любил врать – при том, что я всегда считал его самым честным человеком из всех, кого мне доводилось встречать. Он врал, что бросил курить, и мы все делали вид, что не замечаем бычков на карнизе под его окном. Он врал, что у него все в порядке, и мы запросто соглашались с ним. Энди врал, что у него нет проблем с учебой – до тех пор, пока нам не звонил школьный психолог, и врал, что любит футбол, хотя тренер однажды ударил его.
После смерти родителей, когда мы копались в опустевшем доме, как мародеры, и поднялись на чердак, потому что копаться на чердаке гораздо порядочнее и пристойнее, чем в спальнях у мертвецов, Энди спросил меня:
- Знаешь, почему так часто говорят «у меня нет отца»? Или «у меня нет сына». Ты понял.
Он сидел на корточках, перед ним была пыльная коробка с нашими старыми школьными тетрадками, поделками и «проектами», я видел верхушку вулкана из папье-маше и пыльный помятый хвост воздушного змея.
Я предположил:
- Потому, что людям нравятся ужасные клише?
И он объяснил мне:
- Потому что проще сказать: «У меня нет родителей», чем «У меня есть родители – и у меня с ними большие проблемы».
Это не было откровением, это не было некоей особой мудростью, но я запомнил это. Может быть, запомнил потому, что мне требовалось рациональное объяснение такого природного катаклизма, как наша семья.
Я и Энди. Я не мог назвать семьей нас двоих – даже при передозировке слащавого оптимизма.
Я спускался в метро и слушал Aerosmith. В последний раз я видел Энди месяц назад – он дал мне денег, его приятель поделился косячком, и я ушел довольный.
Я решил повторить. Через двадцать минут я позвонил в его дверь, я слушал, как щелкают замки, и меня наполняло чувство спокойствия. Вера в тихую гавань.
Первый вопрос, который мне задал Энди…
- Сколько?
Я посоветовал ему:
- Накрась-ка второй глаз – я подожду.
И прошел в квартиру.
К вопросу о том, почему я считал Энди необычайно честным человеком.
Мой брат – блядь, каких поискать, и это тоже нелегко проглотить, но со временем такие мысли становятся частью тебя, и ты учишься воспринимать их, как нечто само собой разумеющееся. Это чувство неловкости, обиды, раздражения и злости. Когда ты понимаешь, что кто-то из твоих близких тоже занимается сексом. Вы чувствовали это? Наверняка чувствовали – и речь не только о родительской спальне.
Мой дорогой братишка – вообще-то, Энди так звал меня: «Мой дорогой братишка», - пропустил через себя половину Нью-Йорка, так мне казалось. Да все нормально. Этот город был переполнен шлюхами всех мастей, типов и ценовых категорий. По крайней мере, Энди этого не отрицал – для него это тоже было чем-то вроде приключения. Квартиру на Манхэттоне ему купил его последний серьезный любовник, Мистер Уолт-Стрит. Парень вышиб себе мозги – и Энди рассказывал эту историю с легкой улыбкой на тонких сухих губах. От мысли, что я не могу содержать себя сам, меня тошнило. От мысли, что Энди работает жопой, легче не становилось. То есть он, конечно, не стоял на перекресте и не числился эскортом, а прокормиться мог бы без своего хобби, но я считал продажность недостатком, он – нет, не считал никогда, а если человек не считает недостатком продажность – так я думал – иначе, как шлюхой, его называть странно.
Забавно то, что – до определенного времени – я был уверен, что он натурал. Когда он стал красить глаза. Когда он встал на каблуки. Мы все подкалывали его – зло и не очень – по поводу ориентации, но никто по-настоящему не верил в эти подколки. Я помню, как однажды застал его с девчонкой на заднем сиденье отцовской машины. Она обеими ладонями упиралась в стекло, и кровь отлила от ее кожи, я постучал – и Энди выглянул у нее из-под юбки. Язык моего брата – достояние Соединенных Штатов. Мы делаем вид, что забыли об этом, но меня вырвало. И я верю, что секс – это прекрасно, девушки – здорово, а гомофобия – плохо, но я до сих пор помню, как щипало у меня небо, какой на вкус была моя блевотина, как меня вывернуло и как жутко мне было. Это тоже не слишком легко пережить, но со временем ты всему учишься.

Квартира Энди – квартира Мистера Уолт-Стрит – была светлой, просторной и чистой. Я плюхнулся на задницу перед ящиком и взял в руки джостик. Энди сел рядом, и я объявил:
- Сейчас я тебя схаваю.
- Но-но. Я играл в это, когда ты болтался мутной каплей на конце.
Ночной Волк. Скорпион. Раунд первый.
У Энди не было боксерской груши, зато была «Смертельная битва» и приставка-троечка. Часа полтора мы с ним дрались, рубили друг друга на мясо, отрывали друг другу конечности, купались в крови и пачкали потом джостики. Через полтора часа – большие пальцы у нас болели, но мы любили друг друга всем сердцем, и он дал мне две сотни, а сам пошел варить кофе. Я пролистал конверты с его почтой – небрежно и дури ради. Пролистал второй раз. Нет, мне не показалось, нет, это было оно.
Я спросил – подпустив в вопрос столько яда, сколько мог из себя выжать:
- Ты ходишь на любительские концерты?
Он осведомился – не поворачиваясь и держа турку на отлете:
- Команда?
- «Trick or treat».
Я прочел это так, как будто никогда раньше не слышал названия. Так, как будто группа вызывала у меня отвращение и желание поскакать на костях – заранее. Энди бросил:
- Возьми билет, если хочешь.
Сперва я обрадовался. Потом скис. Я знал его почти всю жизнь, да, – в том смысле, что он знал меня всю мою жизнь, крохотную и предсказуемую. Он знал, что я выеживаюсь. И сделал мне подарок.

Глава вторая
У Джаспера были зеленые глаза. Искристо-зеленые – так бы их следовало называть. Джаспер всасывал кровь, вместо того чтобы ехать в больницу, когда ему случалось порезаться, он завел себе фетровую шляпу – а на день рожденья Кэтти Стейн подарила ему цилиндр, но за все свои девятнадцать лет Джаспер не видел ни одного клипа «Оазис», и это вселяло уважение. Джаспер встречался с Кетти чуть больше полугода, и его волосы пахли ее бальзамом с крыжовником. Упертая нью-йоркская активисточка – и Джаспер, вынесенный из всевозможных классификаций и категорий. Я не думал, что это продлится долго, и все-таки внутри меня гнездился иррациональный страх: я боялся, что – вдруг – они поженятся, снимут квартирку в Бруклине, заведут детей, начнут получать пособие или вертеться перед родителями Кетти… я совсем неплохо относился к ней, но никогда не смог бы ее любить, и я не понимал, как это удавалось Джасперу.
Он был родом из Индианаполиса – и не стыдился в этом признаться. Это тоже вселяло уважение: большинство девочек и мальчиков с Манхэттона предпочитают делать вид, что были здесь еще до открытия «Голубой ноты» и на свет появились в салоне такси, в пробке на Вашингтон-стрит. Индианаполис. Города с более смехотворным названием, кажется, не существовало, и я с завидным постоянством допытывался:
- Ну и как там? В Индианаполисе?
У Джаспера была тихая и веская улыбка – притом, что тихой улыбка быть не может, а за сильный довод ее принять нельзя. Его стойко-розовый рот был довольно сильно растянут и не выглядел бы хорошо, если бы не принадлежал Джасперу. Его нос. Его брови. Его горло и волосы. Они не были самоценными. Не были красивыми. Его оттопыренные уши и жалкое подобие бачек. В нем было полно недостатков – и полно оправданий, и я эти оправдания с легкостью принимал. Высший класс, первый сорт. Это все было не о нем, но Джаспер мог бы похвастаться кое-чем другим – может быть, кое-чем поважнее. Устойчивость. Человечность. Уют. Это было что-то вроде напоминаний, отсылки к чему-то забытому, но непререкаемому. В нем было что-то, над чем не властны были мода, Нью-Йорк, подростковый бунт, масс-медиа или культ цинизма. Я ценил интеллектуальную моду, с хрустом откусывал от Большого Яблока, готов был заплевать желчью весь мир и верил, что Большой Брат следит за нами, но я был благодарен Джасперу за то, что он существовал – и вовремя попался мне на глаза. Я боготворил его. Обожал его. Я хранил его в своем сердце. Он доказывал мне – одним своим видом – что я ошибаюсь, что я знаю не все. И я думал, что к моему подбородку приставлена заряженная двустволка, но он давал мне понять, что я промахнусь, если спущу курок. Он говорил – всем своим видом – что продолжать жить все-таки стоит, что кто-то явится за мной, даст мне указкой по башке и вытрет мне слезы. Я любил его. Я игрался с этой любовью, я боялся поделиться ею с миром – и с ним, я гордился собой, возился с собой, но я действительно любил его.
Его гитару звали Бобби Кеннеди. Сразу после зачисления в колледж, Джаспер вступил во все возможные общества – Защиты Животных, Борьбы за Права Женщин, Негров, Опоссумов и Личинок, Борьбы с Наркоманией, Борьбы за Легализацию Наркотиков, Волонтеров Демократической Партии, Христианской общины, и так далее. Он считал это правилом хорошего тона. Меня умиляло его легкое отношение к лицемерию и лжи. Джаспер организовал группу. «Trick or treat», два гитариста, клавишник и ударник. Я не ходил на их концерты, потому что к такого рода командам относился очень насторожено и брезгливо, а видеть, как он позорится, не хотел.
Джаспер носил вязанные распашонки с длинными рукавами и белые рубашки с забавными ретро-воротничками. Он всегда застегивал последнюю пуговицу. Он покупал дешевые ботинки и проглаживал утюгом шнурки после стирки. Шнурки он стирал на руках. Я помню – это был коридор во втором корпусе, мы явно исчерпали разговор, и Джаспер хотел уйти. Я случайно наступил на его шнурок. Он улыбнулся. Я встал перед ним на колени – и завязал аккуратный бантик. Видимо, Джасперу было настолько неловко, что он стал меня избегать, и в последнее время мы не виделись.
Я мог бы поискать его в колледже. Он был единственной причиной, по которой я изредка заходил туда, но это было бы муторно, и сложно, и далеко не обязательно увенчалось бы успехом, и я решил этим не заниматься. Когда мне в руки попал билет… я подумал, что Джаспер стоит того, чтобы сделать ему одолжение, чтобы заглянуть на его концертик.

Два дня в неделю я раздавал в пробках каталоги проституток. Мне чертовски нравилась эта работа – я проедал за ужином или тратил на какую-нибудь девчонку все заработанное за день, но это было похоже на приключение, а приключения меня радовали. Четыре полосы. Один светофор. Поток металла, грязи, копоти, выхлопов и смога. И я. «Если я вовремя не отскочу – меня переедут», я держал это в голове, разумеется, держал.
Парень, который привозил нас на место, парковался в квартале от пробки. Мы разбирали каталоги, захлопывали дверцы – и шли на промысел. Малышке Симоне слово «промышлять» казалось чертовски грязным. Малышка Симона сдохла в сорок втором году прошлого века, автора, который ее убил, зовут Лион Фейхтвангер, и она продавала бензин на дядиной заправке, а я раздавал порно даром.
В команде нас было трое – хотя командным духом нам никто не насиловал мозг, и это было чертовски приятное ощущение.
Я работал радости для.
Семи Кин подрабатывал, чтобы поменьше стеснять родителей в средствах: они жили в Коннектикуте, оплачивали его обучение, и ему перед ними было ужасно стыдно. Семи верил, что когда-нибудь купит им дом, будет оплачивать их счета и сделает для них все, что они пожелают. Когда-нибудь он это сделает – я уверен. Проблема в том, что к тому времени они будут унылыми и почти мертвыми, а Семи будет умирать в Нью-Йорке, вместо того, чтобы умирать в Коннектикуте, и ему будет плевать на них: даже если он купит им новый дом, даже если он будет примерным сыном и вовремя будет подписывать открытки, купленные его секретаршей.
Виктор Кравчек меня веселил гораздо больше Семи. Виктор мечтал о карьерном росте. Больше всего на свете он хотел быть сутенером, он думал, что со временем дорастет до повышения, но наверняка не знал, и поэтому Виктор все время был немного обеспокоен, а спрашивать ему было неловко.
Я проходил мимо поднятых стекол: снова, и снова, и снова.
- Бабы? Бабы! Давай-ка сюда.
- А ну-ка дай девчонок…
- Вы будете гореть в аду.
- Меня от вас тошнит.
- А там только девки?
- Это точно бесплатно?
Я проходил мимо и вглядывался в лица, я улыбался до ушей, но в этом было что-то зловещее, и после пятой ходки мне казалось, что эти же машины и этих же клиентов я уже видел сегодня. Лица наслаивались друг на друга, я протягивал каталог – и иногда убирал его прежде, чем его успевали взять. Я ронял каталоги на асфальт и не нагибался. Иногда, я отдавал столько экземпляров, сколько человек сидело в машине. То есть: четыре штуки – на водителя, его жену, его дочку-школьницу и младенца-грудничка. Сначала я стеснялся предлагать их женщинам. Мужчинам, которые ехали с женщинами. Семьям. Пассажирам с детьми. Это прошло, и я совал в окно каждому, не брали – их дело.
Кто брал? Приезжие, мотоциклисты, туристы, водители такси, активистки, женские компашки, малолетние ушлепки в дорогих тачках. Водители «скорой», водители грузовиков, клерки, торопящиеся на службу мимо потока, мой брат Адриан – по дороге на съемку, геи, лесбы, трансы, панки, патрульные, подростки с задних сидений. Я улыбался им. Тем, кому предлагать бы не следовало, я улыбался чуть шире и говорил:
- Спасибо.
Когда заканчивалась наша смена, мы возвращались к машине – спотыкаясь и шаркая, как старики, - мы будили нашего гомункула, и он отстегивал по восемьдесят баксов на нос. Это самый высокооплачиваемый неквалифицированный труд в Нью-Йорке. Раздача каталогов, разгрузка морепродуктов в порту, уборка в правильных домах. Если ты берешься за то, за что не согласится взяться никто другой, тебе платят. Не важно, почему воротят нос – от рыбной вони или по моральным соображениям. С рыбой было чуть хуже, и возился я с ней всего один день в неделю, рыбу можно было доверить нелегалам и цветным, но если тебе фотографию девочки протягивает мекс, ты к этой девочке не поедешь, а в свою спальню ты мекса не пустишь – даже если он готов выкидывать твои «резинки» и менять твое грязное белье, это вам не Эл-Эй.
После работы, я ехал в центральный парк. Я садился на бортик фонтана и принюхивался. Фонтан чистили часто – очень часто, и от воды шел холодный и чистый, медный запах. Я растворялся в нем. Отдыхал. Закрывал глаза. Если было достаточно тепло, я разувался и опускал в воду ноги, закатывал до колен джинсы. Когда я чувствовал, что мне стало лучше, я открывал свою сумку и доставал оттуда свежий каталог: я всегда откладывал себе парочку. Я листал его – я медленно и вдумчиво переворачивал глянцевые страницы. Я смотрел на девушек, для которых заочно был радостью, ценностью, добром и пользой, на девушек, которые жили только для того, чтобы вызвать у меня стояк. Брюнетки, блондинки, негритянки, испанки, помоложе, постарше, раздетые, в интерьерах, в костюмах, Под Школьницу, Под Белоснежку. Они хотели меня, любили меня, ждали меня. Все эти Лолиты, Евы, Иды, Александры, Коралины и Сони. Петуньи, Гортензии, Лилии, Розы и Анемоны. Я включал телефон и набирал номер. Голос, который я слышал в трубке, был полон любезности и готовности.

Только представьте. Ее зовут Киа, и она делает мне миньет. Я стою у стенки и не знаю, куда девать руки, мне немного неловко – и, самое главное, очень непривычно. На мне презерватив – ультра-тонкий, из ее набора, - и мой член от ее горла отделяет почти незаметная прослойка резины. Ее зовут Киа, она заглатывает меня, и на секунду мне становится страшно: я боюсь, что она может проглотить меня всего. Это был бы не самый плохой вариант. Я совершил бы длинное и увлекательное путешествия от ее горла к анальному отверстию, через ее желудок и кишечник. Я узнал бы ее изнутри, узнал бы о ней все. Об этом можно только мечтать – если тот, кто стоит перед тобой на коленях, заслуживает желания узнать его.
В комнате, где у нас «идет сеанс», есть аквариум. Крохотные пузырьки воздуха подаются в воду, и я наблюдаю за рыбами. Это должно успокаивать, но я думаю о том, как грустно – и ужасно скучно быть рыбой, как холодно и мокро в аквариуме, и как мало воздуха может пройти через трубку. Я прихожу в отчаянье от мысли, что мог бы быть рыбой – если бы не стал человеком, и что мне не намного лучше – при всем моем кармическом везении.
Ее зовут Киа, и у нее горячий мокрый рот. Мой член внутри него – как рыба в аквариуме. У меня сложные отношения с людьми. С мужчинами. С женщинами. С проститутками. В семнадцать лет я еще был девственником – аккуратным и напуганным мальчиком из хорошей семьи. Моя мать могла бы стать хорошей поэтессой. От ее сравнений меня пробирало – до самых потрохов. Она доводила себя до верхней ступени экзальтации – за пару минут. До верхней ступени истовости. Она говорила Энди, что нет никакой разницы между тем, что он выкладывает в интернет свои фотографии, и тем, как если бы он отсасывал у дальнобойщиков на заправках. Энди слал ее на хрен и невозмутимо жевал хлопья с апельсиновым соком. Отец молчал. Энди пил сок из горла, и когда на пластиковом горлышке смыкались его губы, я невольно представлял себе, как моего брата трахает в рот огромный лоснящийся член. В моей школе была пара девчонок, с которыми я хотел бы начать встречаться, но мне казалось, что такое предложение их жутко оскорбит. Я ждал. Я ждал, когда это произойдет со мной – само собой, как со всеми остальными. Я успокаивал себя тем, что такие ребята, как я, не умирают девственниками. Я говорил себе, что нужно запастись терпением. Качал порнуху. Трепался с девчонками о музыке и будущем колледже. Водил их в кино. Когда со мной случился первый поцелуй, я не почувствовал ничего. Это было сокрушительное разочарование. Как будто ничего нового в моей жизни не появилось, как будто я не изменился.
Быть девственником в семнадцать лет не радостно. Быть девственником в восемнадцать – убийственно стыдно. Поэтому я взял из копилки деньги, которые мне давались на завтраки, и поехал в соседний крупный город, в Финикс. «Девушку по вызову», которую я снял, звали Ида. Это очень распространенный псевдоним у проституток и стриптизерш. Она спросила меня, чего я хочу. Я не сразу нашелся с ответом, и она улыбнулась. Она сказала:
- Все понятно.
Она уложила меня на заправленную кровать – покрывало было жестким и шуршало при каждом моем движении. Ида сняла с меня ботинки. Она сказала:
- Все хорошо.
И я позволил ей снять с меня ветровку. Она предложила:
- Закрой глаза.
Ее мягкий и нежный голос. Ида была старше меня на год, может, на пару лет. Она расстегнула мне брюки и погладила меня через трусы. Это было убийственное ощущение - когда она натянула «резинку» на мой вставший член. Я боялся дышать – как будто мне снова было восемь и я верил, что чудовище придет из шкафа, или брат будет издеваться надо мной до конца моих дней, если я закричу, а чудовища в шкафу не окажется. Я боялся открыть глаза и взглянуть на нее. Она села на меня – и я в нее как будто провалился. Она положила мои ладони себе на бедра, я чувствовал дешевую ткань ее короткой юбки, ее мягкую и самую малость одрябшую кожу: как будто Ида совсем недавно сильно похудела. Потом она подняла мои руки повыше и придавила к своей груди, подсунула себе под лифчик. Она двигалась на мне – совсем чуть-чуть. Я кончил минуты за три.
Комната, в которой Киа обслуживала меня, выглядела по-другому. Киа выглядела по-другому. У Киы был другой шампунь, другие «резинки», другая жвачка и другой прейскурант. В остальном – я стоял на месте. Я был в одном дне. Муха в янтарной капле. И я научился держаться подольше, но сути дела это не меняло.
У меня зазвонил телефон, и я кончил от резкого звука. Киа отстранилась и показала на корзину, я выбросил туда наполненный презерватив. Этот тошнотворный, чавкающий звук. Меня передернуло, и я подумал о том, сколько Киа таких слышит за день. Симфония использованных гондонов. Гимн грязи и одиночества.
Она пошла чистить зубы, а я вытащил из кармана трубку, меня не очень-то слушались пальцы, и я чувствовал себя жутко неуклюжим.
- Пожалуйста. Прошу тебя. Пусть Адриан мне позвонит.
По правде говоря, я взбесился. Я привык к тому, что мне звонят его любовники – время от времени. С некоторыми я знакомился, когда ночевал у него, некоторых встречал у его двери, с некоторыми случалось разговориться или даже завести подобие приятельских отношений. Некоторым давал мой номер он – вместо своего. Ладно. Но мне всегда казалось, что – посреди ночи докапываясь до чужого человека на тему «я трахал твоего брата и хочу трахнуть еще раз, не мог бы ты это устроить?» - разговор нужно начинать с «извини» или хотя бы с «привет».
- Какого хрена?
Я зажал телефон между плечом и ухом, натянул трусы и застегнул джинсы.
Этот придурок ответил:
- Мне нужно увидеть его.
Голос у него был такой, как будто ему прищемили конец, и мне показалось, что парень хлюпал носом. Я вытер руки влажной салфеткой и полез в кошелек. Я поинтересовался:
- С кем я, собственно, говорю?
И поймал себя на том, что копирую интонации и манеру разговора Энди. Эдакий невозмутимый, непрошибаемый ублюдок.
- Я… Майкл. Майкл Джордан. Я юрист.
- Ты подашь на меня в суд, если я повешу трубку?
- Нет! О, господи, нет… у тебя есть его номер? Может быть, ты знаешь, где его искать?
Я отсчитал оговоренную сумму, оставил на подушке чаевые – и заглянул в ванную, чтобы попрощаться. Я кивнул, Киа кивнула мне, я послал ей воздушный поцелуй и смылся. Я знал, что она будет рада видеть меня снова, и знал, что мне совсем не захочется видеть ее.
Картинка становилась чуть яснее. У Майкла Джордана был голос маньяка, и я запросто мог представить его впалые щеки и синяки у него под глазами. Я видел этого парня раз или два: он был одним из адвокатов Энди – когда женская церковная община штата Нью-Йорк подала на Энди в суд. Когда они познакомились – Энди и мистер Джордан – мистер Джордан был сытым, самодовольным и перспективным засранцем, он чувствовал себя в нечистотах публичных процессов, как рыба в воде, мог доказать любую ересь с точки зрения гражданских прав и первой поправки, тщательно выбирал себе костюмы и булавки для галстуков, а когда процесс был выигран, он безмерно гордился тем, что забронировал столик в «Бальзаке» и смог пригласить туда Энди.
Их интрижка длилась от силы месяц. Энди не понимал, чего от него хотят, мистер Джордан, видимо, хотел от него очень многого, но первую поправку и гражданские права здесь применить не получилось, и он впал в уныние. Он сам превратился в проблему, которую нужно было уладить. Энди аккуратно сменил телефонный номер, на пару недель куда-то смылся с квартиры и больше даже слышать не желал о молодых юристах и миньетах в общественных сортирах.
Я всегда подозревал, что моему брату недоставало какой-то очень важной части. В нем было только полчеловека, и эта половина прекрасно функционировала, удовлетворяла свои потребности, вступала в контакты и пользовалась своего рода общественным признанием. У этой половины было все, что полагалось целому. Номер социального страхования, водительские права, банковский счет, дисконтные карты и место в базе данных. Эта половина называлась чьим-то сыном. Чьим-то братом. Чьим-то любовником. И Энди очень скверно ориентировался в мире – без второй половины. Он ничего не чувствовал. Не жалел, не влюблялся, не боялся, не злился. Не то, чтобы он хотел этого или был в этом виноват. Просто эти чувства были ему… совершенно чужды.
И я сказал:
- Попробую узнать, где у него съемки на следующей неделе.
Сказал:
- Я тебе перезвоню.
Он выдохнул, пробормотал что-то очень невнятно, очень сбивчиво, и я отсоединился, но я знал, что это было больше, чем «спасибо».

Глава третья
Вы когда-нибудь наблюдали за рыбами? В Аквариуме, куда меня водила мама, было темно, и рыбы плавали в подсвеченной воде, среди колышущихся водорослей, светящихся пузырьков и глиняных осколков. Я смотрел, как плавно и удивительно легко двигались хвосты и плавники, я считал крапинки, считал полоски, я отыскивал мелких рыбешек, которые прятались от меня, и прижимал пальцы к холодному стеклу. Я делал это не потому, что любил животных. Я слышал, как мама ругалась с отцом по телефону – коридоры были устроены так, чтобы это место походило на подводную пещеру или грот, мамин голос эхом отдавался от стен, и она уходила все дальше, а я оставался один. Я не хотел слушать ее, я хотел спрятаться в разбитый кувшин, раствориться в подсвеченной воде. Я хотел, чтобы рыбы стали моими друзьями. Чтобы они пожалели меня.
Когда я стал старше, когда папа с мамой начали ходить к семейному консультанту, по воскресеньям мы всей семьей начали выбираться в город. Мы ужинали в китайском ресторане с претензиями, и там тоже стоял аквариум. Еще там были черепашки в искусственном резервуаре. Энди скормил одной монетку, и черепашка задохнулась. Она сдохла – раньше, чем нам принесли десерт.
Даже в непростой подростковый период Энди не был жестоким. Он и не мог быть жестоким – в человеческом понимании этого слова. Он убил черепашку не потому, что не мог дождаться ее смерти или хотел увидеть, как она мучается. Энди сделал это из любопытства: просто чтобы узнать, что будет. За десять лет Энди совсем не изменился. Он предпочитал устанавливать подобные вещи опытным путем. Он был рыбой, которая наблюдала за людьми из аквариума.
Его стиль жизни действительно впечатлял меня. Энди вставал по будильнику в шесть утра, чтобы попасть на утренний сеанс в блогах. Он красился – точнее сказать, он накладывал грим: воссоздавал следы бурной ночи, которой не было или которая прошла без следов. Он включал микрофон и записывал обращение. Пробегал новостную ленту. Если он мог сгенерировать что-нибудь злое, проблема была решена, если ничего стоящего не подворачивалось – провокацию приходилось выдумывать. Иногда Энди просто выходил на балкон с сигаретой и сверху рассматривал прохожих: искал что-нибудь, что могло бы вызвать качественный и мощный выброс яда.
Потом у Энди шел сеанс, и он включал камеру. Это были самые напряженные моменты его рабочего дня. Через час, он отключался, и жизнь становилась немного приятнее. В то время Энди уже носил очки – «половинки» в тонкой золотой оправе. У него был на редкость забавный и даже по-своему трогательный вид, когда он надевал их. Мартышка из басни, картинка в детской книжке. Все звери в детских книжках полны добра: добро должно окружать ребятишек до тех пор, пока они не возьмутся за комиксы, мультики и видеоигры. За секс, наркотики и рок-н-ролл.
Энди просматривал френд-ленту и фиксировал число подписчиков на его канал, составлял баланс и оставлял мирные едкие комменты. Если день был спокойным, Энди отключался и шел досыпать. Если ему везло, он отправлялся на поиски информации.
За видео, на котором старик забивает тростью кассиршу, Энди заплатил двести долларов. Заработал – непосредственно на нем – семьдесят пять тысяч. Это был один из моментов его триумфа, и к "Стене Адриана" отправилась новая волна паломников.
Он зарабатывал деньги так же, как канал Синрайк-Грин или Национальный Проект. Он получал с рекламы – и установил платную подписку, как только понял, что за нее действительно готовы будут платить.
Адриан коллекционировал всевозможные свидетельства человеческой мерзости. Убийства, изнасилования, истории серийных убийств, вспышки немотивированной агрессии, случаи полицейского произвола, бытовуху, особо яркие случаи суицида. Он тащил в свой блог фотографии трупов, мест преступления, записи с камер наблюдения, с телефонов, протоколы допросов, материалы журналистских расследований. Домашние кошки приносят хозяевам на крыльцо задушенных мышей и мертвых пташек. Дети подбирают на улицах гнилье, запираю жуков в коробки и сажают бабочек на иголки. Вместо жуков у Адриана были политики, пойманные на измене (наркомании, педофилии, зоофилии, любом другом заметном сексуальном извращении), вместо бабочек – топ-модели, измученные анорексией или покромсавшие себе лица. По большому счету, он говорил миру то же, что хотел сказать я, и его… персонаж верил в это, но Энди – нет, я и чувствовал себя обманутым, я чувствовал себя так, будто меня обокрали, и не понимал, почему все остальные блогеры не разделяли моих чувств. Он делал то же, что делали они, только им за это не платили. Энди красиво кинул их на деньги и вытащил у меня из-под ног мою идею, мое мироощущение, но никто не пытался призвать его к ответу.
Раньше на его странице хватало сатанинской символики, потом он аккуратно свел ее на нет. Раз в две недели он подготавливал и выкладывал фотосессию, раз в неделю записывал что-то вроде своего шоу. Клеил праздничную гирлянду из мяса, дерьма и грязи. Это смотрелось настолько впечатляюще, что Одиннадцатый Канал предложил Энди вести у них хоррор-шоу, и Энди согласился: ему в детстве чертовски сильно нравились выпуски с Эльвирой и «Альфред Хичкок Представляет». Эфирное время вполне соответствовало рейтингу Энди – то есть популярность есть, но детям не покажешь, - и, по большому счету, претензий к нему не было. Свою программу ему давать не спешили, он не настаивал, и все его партнеры сходились на том, что Адриан – очень удобное, правильное и функциональное приспособление.
Недавно, он стал пятым «китом» этого странного бизнеса, и из худшего члена нашей семьи превратился в Мистера Полезное Знакомство. Я смирился с этим.
Выгляните в окно. Люди, которых вы видите, ничем не отличаются от других людей, которых вы видите, ничем не отличаются от вас, ничем не отличаются от тех, кто на вас смотрит, ничем не отличаются от меня. Все мы – по большому счету – не имеем за душой ничего ценного, ничего такого, что стоило бы показывать остальным. Все мы – в той или иной мере – хотим прославиться. Так и появляются двадцатишестилетние шлюшки-девственницы, жирные циничные ублюдки, метко комментирующие реальных звезд, псведо-трансвиститы с розовыми патлами и лесбиянки в черном виниле. Если не можете что-то создать, сделайте вид, что создаете себя самих. Если даже "вы сами" не способны привлечь внимание, напрягите воображение. В крайнем случае, вы всегда можете запихнуть кулак в задний проход и заснять это великое достижение.
Мой брат Энди. Адриан. Крупный план, разворот в кадр.
Он выдыхает дым, сложив губы трубочкой. Он улыбается и подмигивает. И он говорит:
- Странное дело.
Он говорит:
- Миллионы людей дня не могут прожить без скандала вокруг Бритни Спирз. Все забыли, что когда-то она делала музыку.
Он пожимает плечами.
- Мы не записываем альбомы, - его лучшая сексапильная ухмылку, - но по части скандалов мы профи.
Когда он не насиловал общественное мнение или самого себя, ему приходилось что-то делать со своим свободным временем. Это была нелегкая задача: если учесть, насколько Энди был далек от мира и человечества, каждая пустая минута для него становилась проблемой. Поэтому он записывался на курсы. Учил языки, осваивал европейские кухни, рисовал тушью, собирал пазлы из битого стекла. Энди вел образ жизни овдовевший пенсионерки, но об этом не стоило упоминать, это не следовало афишировать. Это было почти так же мило, как его очки, и так же грустно, как его профессия. К полуночи, он выбирался из дома и засовывался в бурную ночную жизнь города Нью-Йорка. Когда он приводил к себе мужчин. Когда они занимались сексом. Я уверен, что он не чувствовал себя менее одиноким. Когда они заканчивали, когда случайным гостям наступало время уходить. Энди предлагал им остаться. Может быть, повторить. Может быть, поесть – как-никак, он совсем неплохо готовил, а жрать это было некому. Они смотрели на него с недоумением, смотрели на него с недоверием. Кто-то из них соглашался, растерянно благодарил его, смущенно и беспокойно смеялся. Они садились за стол, и Энди смотрел, как они ели. Поддерживал разговор, шутил, растрачивал запас правильных, заранее придуманных (в этом я был убежден) реплик. После такого проявления внимания и теплоты многие его партнеры решали, что у них есть будущее, что это похоже на любовь, что они нужны ему. Он сделал пару добросовестных попыток, понял, что на самом деле эти попутчики не были ему нужны, и с тех пор вполне хладнокровно избавлялся от них. Использованный презерватив отправлялся в унитаз. Случайный любовник – и случайный собеседник, случайная влюбленность, случайный друг - отправлялся за дверь. В Нью-Йорке это обычное дело, холодность, жестокость, безразличие и несправедливость здесь научились переплавлять в очаровательную особенность, в местный колорит, но даже в Нью-Йорке тебе будет больно, если твое сердце окажется разбитым.

Я старался не делать того, что делал мой брат, но даже если бы я захотел – я не смог бы, и это злило меня. Кто-то всю жизнь старается найти любовь, мучается от одиночества и хватается за тех, кто оказывается рядом с ним. Кто-то спокойно переступает через них и не оборачивается, когда его зовут. В первом случае, вы рискуете умереть в одиночестве. Во втором, у вас не будет отбоя от приятелей, друзей и любовников, но вам – как не странно – будет плевать. Это закономерно, но я так и не смог смириться с этой закономерностью. Чем меньше я думал о людях, тем больше они думали обо мне, но я не хотел быть с теми, о ком не думал, и не мог заполучить тех, кто меня заслуживал.
После того, как я успешно решил проблему потери девственности, мы переехали в Нью-Йорк, и эта проблема встала передо мной снова. Я был не просто политкорректен. Мне действительно хотелось побывать на обратной стороне луны, мне хотелось попробовать, мне казалось, что я слишком хорошо знаю жизнь, и жизнь эта была слишком коротка и переполнена дерьмом, а значит, искать добро и любовь только среди одной половины человечества было недопустимо.
Это шло не только от головы. Хватало парней, к которым я чувствовал влечение, и время от времени я смотрел на них гораздо чаще и с гораздо большим удовольствием, чем на девушек. Я хотел влиться в этот мир – но он отталкивал меня.
Притом, что бисексуальность становится все более и более распространенной, все более и более популярной, гомосексуальное сообщество остается закрытым. Этим ублюдкам кажется, что они владеют авторскими правами на анальный секс, и тебя воспринимают, как шарлатана. Как конкурента. Как угрозу.
Я натыкался на закрытые двери раз десять, не меньше. Охранники на входах в клубы меня обыскивали – причем довольно грубо и чересчур демонстративно. Несколько вечеров я просто просидел за стойкой один, потягивая коктейль. Меня игнорировали. Я пытался убедить себя в том, что преувеличиваю, но я чувствовал отторжение. Чувствовал презрение. В какой-то момент я решил, что игра не стоит свеч, и прекратил активные попытки. Меня это удручало: неопытность была слишком тяжелым грузом. Чтобы поднатореть по крайней мере в теории, я качал порно, но от него меня тошнило. Я заставлял себя его смотреть, но и от этого не было особого толку: невозможно проникнуться сексом – через порно, это миф. Я обшарил добрую половину Сети, но обрывки информации совершенно не сочетались между собой, и меня это раздражало. В конечном итоге, я завел аккаунт на топ-сайте. Пары сеансов виртуальной ебли мне хватило, чтобы страстно захотеть водить девушек на свидания и покупать им цветы.
Я был в отчаянье, потому что знал, что – если мне все-таки повезет – я не смогу удержать ситуацию под контролем. Я даже решился расспросить Энди, но я не мог открыто признать, что готов… встать на его полку, и поэтому, наверное, в моих вопросах было слишком много издевки. Энди, разумеется, заметил это, и ответил:
- Разберешься на месте.
Он ни чем этого не выдал, но мне показалось, что я задел его. Скорее всего, я был прав, и мы оба понимали, что больше спрашивать его не имеет смысла.

В пятницу ночью я был самым любимым человеком на Манхеттоне: я был барменом в раскрученном клубе – в нью-йоркской «Симметрии», если вам любопытно, - и все гипперактивные подростки, все нью-йоркские стервы, пьяные брошенные красавицы, неудачники и неудачницы, искатели приключений и «киты» на отдыхе были моими. Они рассказывали мне свои истории, потому что мне некуда было деться из-за стойки. Они смотрели на меня так, как хотели бы смотреть на кого-то другого, кого-то лучшего, кого-то, с кем они должны были остаться. Молоденькие девушки и приезжие мальчики меня боготворили: мое место было для них вершиной возможной карьеры, мое право не наливать какой-нибудь полузнаменитости им казалось чертой супергероя, я в их глазах был гораздо привлекательнее, храбрее, сильнее и наглее, чем в своих собственных, но меня они почти не беспокоили.
Если работаешь в таком месте, в голове нужно держать больше сотни рецептов коктейлей. Неплохо бы разбираться в музыке, которую там ставят. Неплохо бы разбираться в людях, которые туда ходят. И самое главное: ненужно оставлять в голове место для чего-то другого. Это действительно осложняет жизнь.
Той ночью я должен был думать о «Космополитене» и «The Killers», о набравшейся блондинке в конце стойки и о том, что бутылка «Абсолюта» вышла и ее нужно заменить. Вместо этого я думал о билете в моем кармане.
Когда я увидел Джаспера, я зажмурился и сосчитал до четырех: просто на всякий случай. Я открыл глаза – и он по-прежнему был здесь. Я улыбнулся и помахал ему, как только я опустил руку, я подумал, что это был чертовски жалкий жест, но мне было чем исправить положение.
Он заметил меня и кивнул. Он улыбнулся в ответ – широко и ярко. Ему не сразу удалось влезть на табурет, подошва соскальзывала с перекладины, и мы оба посмеялись над этим.
Я уточнил:
- Будвайзер?
И Джаспер напряженно сощурился:
- Бесплатно?
Я открыл бутылку и поставил перед ним:
- Только не проговорись кому-нибудь, крошка.
Я подмигнул ему. Я совсем неплохо сыграл Тома Круза из «Коктейля» и мог гордиться собой.
Он пил. Я обслужил еще пару клиентов и вернулся к нему. Пик прошел, толпа схлынула, мой партнер отправился домой, и у меня была возможность поболтать.
Я сказал ему:
- Завтра запозорю вас на славу.
Я наклонился к нему и доверительно проговорил:
- На твоем месте, я бы поостерегся лажать.
Он показался мне растерянным. Его улыбка – когда он понял, о чем речь, - выглядела нездорово благодарной.
- Ты придешь на концерт?
- О том и речь.
Его свежие гладкие щеки, его жесткие кудрявые волосы. Мне хотелось узнать, какого цвета его соски. Мне хотелось узнать, какие на ощупь пуговицы у его рубашки. Если вы обращаете внимание на пуговицы, это хорошая заявка на влюбленность.
И я обмолвился:
- Братишка толкнул мне билет.
Он переспросил – так тихо, что я с трудом расслышал:
- Твой брат?
- Да. Адриан. Ну, который великий и ужасный. Вы ему, наверное, делали рассылку.
Джаспер опустил взгляд на бутылочное горлышко. Тогда мне показалось, что он просто устал и алкоголь дал о себе знать. И он выглядел потерянным, но я не придал этому значения.
Как будто оправдываясь, он быстро-быстро повторил:
- Да, да, конечно, конечно.
Он сказал:
- Я знаю, кто это.
И я пошутил:
- Тем хуже для тебя.
А он ответил мне – его улыбка была кривой и немного грустной:
- Может быть.
Я мысленно дал себе подзатыльник. Я все время забывал о том, что мой дорогой братишка своими интернет-блядками успел прославиться, и его мнение, упоминание о концерте в его блоге, его присутствие – все это могло Джасперу помочь, могло стать для него хорошим шансом. Я положил руку Джасперу на плечо, и он поднял на меня недоверчивый взгляд, но не отодвинулся.
Я пообещал:
- Я его за уши притащу, вот увидишь.
А Джаспер наклонил голову – забавно, дурашливо, - и прижался щекой к моей ладони.
После этого мы немного поглумились над колледжем. Над новым расписанием, над старостой, над нашим уставом, над ректорским обращением. Поплевались по поводу Кетти Пери и баб в рок-музыке, обосрали Кортни Лав – и попрощались часам к трем ночи.
В пять, когда настало время закрываться, я вышел из бара не только самым любимым, но и самым счастливым человеком Манхэттона. Я подпрыгнул, чтобы сделать антраша, у меня не получилось, но меня это только развеселило. Мне хотелось танцевать. Мне хотелось взлететь. Мне действительно хотелось продолжать жить, и, что важнее, мне хотелось сделать Джаспера счастливым.

Глава четвертая
Его звали Доминик, и мне трудно рассказывать Вам о нем. Его звали Доминик, от него пахло чистотой, отутюженной тканью и яблоками. Я мог бы любить его – если бы был тем человеком, который должен был любить его. Я запомнил его и буду помнить его всегда, но я до сих пор не знаю, как мне к нему относиться – и как говорить о нем.
Есть вещи, о которых мне трудно судить. Воспоминания, которых нет в моей голове и которые мне приходится выстраивать искусственно. Эти громоздкие, бесполезные и хрупкие декорации. Крепости, построенные специально затем, чтобы их разрушить. Стены из картона. Витражи из пластика. Доминик. Если продолжать возню с метафорами, он был битвой, в которой я участвовал, был войной, которую я пережил, но многих взятых замков и разрушенных крепостей я не видел, их я могу только представить.
Вот например. Раз, два, три… начали.
Доминик носит деловые костюмы. Они идут ему – но ты невольно чувствуешь подвох. Доминик играет в шахматы на карманной доске, и его партнер в отчаянье. Адриан заглядывает к нему в кабинет, останавливается в дверях и прислоняется к косяку. Он стоит там, тихо и неподвижно, несколько секунд – и следит за игрой. Он замечает, учтиво и деликатно:
- Я могу ошибаться, но мне кажется, что королева как конь не ходит.
И Доминик закусывает губу, Доминик поднимает на него сосредоточенный озлобленный взгляд:
- А вот обязательно надо было это сказать, да?
Странное дело: его партнер выглядит еще более растерянным и несчастным. Доминик берет пальто, Доминик говорит ему:
- Увидимся.
И наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку. Это нормально – даже в этом маленьком аквариуме, даже при распахнутой двери. Доминик предпочитает открытый стиль: конечно, он не из тех, кто заявляет: «Я гей. С этим будут проблемы?», расплачиваясь за бензин на ночной заправке, но большая часть его коллег в курсе. Его бос в курсе. Гетеросекуальные женатые партнеры в курсе. Доминик предпочитает быть откровенным – в его практике это называется «упреждающий» удар.
Они идут к лифту, и Адриан спрашивает:
- Тебе известно, что у низкорослых мужчин с раннего возраста развивается комплекс неполноценности?
Они спускаются с одиннадцатого этажа на первый, в кабине только они вдвоем, Адриан сменил свой длинный плащ на бесформенную женскую накидку – до колен, черную, с красной шелковой подкладкой, и Доминик дергает ее за край. Доминик оглядывает Энди, оценивает его, иронично и демонстративно.
- Тебе идет.
- Катись на хрен.
Доминик протягивает руку к его лицу, и Энди отстраняется – почти испуганно:
- Эй!
Он предупреждает:
- Не вздумай.
И Доминик показывает ему раскрытые ладони – в знак примирения. У Доминика красивые руки и очень качественный маникюр. У Адриана красивое лицо и очень качественный макияж. Конечно, Энди знает, что Доминик хотел сделать, и не может ему этого позволить: из-за грима. Доминик хотел потрепать его по щеке. Это занятная выходка, и Доминик пользуется ею, когда собеседник начинает его раздражать. Когда становится слишком угрюмым. Слишком серьезным. Однажды Доминик поступил так с консультантом противоположной стороны, парень с криком выбежал из зала и пытался сломать скамейку в коридоре, у него был гневный припадок, а начальство Доминика оценило эффективность этого «приема». С тех пор, Доминик мог легально и спокойно издеваться над людьми. Адриан слегка завидовал ему.
Они выходят из лифта, и Доминик вздыхает:
- У меня хватало высоких мужчин – с той же бедой.
Он строит страдальческую мину:
- Ни в чем нельзя быть уверенным.
Доминик придерживает для Энди дверь на выходе из офиса, и Адриан замечает:
- Он женат и носит кольцо.
Адриан напоминает:
- Ты попадешь в ад.
Они обедают в «Плезент Велле», и Доминик просматривает его контракт. Адриан ценит полезных знакомых: в конце концов, их у него не так много, а с последним знакомым юристом ему слишком спешно пришлось расстаться. Доминик, не глядя, тыкает вилкой в фетучини с лососем и отправляет куски рыбы в рот. Адриан терпит - страницу. Терпит две. На третьей, что само по себе до крайности удивительно, его терпение лопается.
- Ты прекратишь жрать?
Энди не видит его губ, но, судя по хитро прищуренным глазам, может сказать, что Доминик улыбается. Энди редко испытывает настоящее раздражение. Еще реже он дает людям понять, что испытывает его. В определенном смысле, это можно считать демонстрацией близости.
Доминик отвечает – с набитым ртом:
- Это ресторан.
- Это деловой обед.
- Не хотел, чтоб я ел, - говорил бы в офисе.
И Адриан не может придумать ничего злее, кроме как объявить:
- Ты платишь.
Доминик опускает контракт.
- С чего бы?
- Это правило хорошего тона.
- Нет. – Уточняет Доминик. – Это правило действует, когда клиент платит за консультацию.
Адриан ненавязчиво переводит взгляд в сторону и поправляет накидку, ему остается только начать насвистывать, и Доминик улыбается шире, снова поднося бумаги к глазам.
Адриан спрашивает – без тени издевки, вполне заботливо:
- Дать тебе мои очки?
- Обойдусь.
Им обоим еще нет тридцати, но в такие моменты они чувствуют себя стариками, и их это забавляет – может быть, именно потому, что им нет тридцати.
Доминик выдыхает, он сцепил пальцы и положил руки перед собой на край стола.
Он заключает – с предельно серьезным и слегка нервным видом:
- По большому счету, все в порядке.
Адриан осторожно переспрашивает:
- Но? – И Доминик оттаивает.
- Они до смерти боятся, что на тебя подадут в суд, и изо всех сил пытаются прикрыть себе задницу. Ты кого-то расстроил?
Адриан неопределенно пожимает плечами, и Доминик меряет его строгим взглядом:
- Лучше определиться сейчас, чем расхлебывать потом.
- Ты представляешь себе, как это будет выглядеть? – Адриан берет его бокал и осторожно, чуть касаясь края губами, отпивает вина. Он отводит в сторону руку. Он хорошо смотрится: это единственное, что удается ему всегда – без исключений, с равным успехом.
И он продолжает:
- Я обзваниваю создателей образа и вежливо интересуюсь: а не в обиде ли они, что я заснул руки в их помойку и стащил оттуда кусок пиццы?
Доминик забирает у него свой бокал:
- И бутылку мятного шнапса. Как ты не напиваешься?
- Я никогда не напиваюсь.
- Я в курсе.
Адриан. С его шелковыми черными перчатками, складками собравшимися на запястьях, с его накрашенными ресницами и вкрадчивыми осторожными движениями. Он вздыхает:
- Хочу на пьяную драку.
Они говорят о контракте. Говорят о еде. О четвертом пункте, который смело можно выкинуть – и за который все равно никто не стал бы держаться. Они говорят о пьяных драках, о Калифорнии, о порно-супермаркетах и презервативах с запахом ежевики. Они говорят о сексе – что неизбежно после беседы об анализах и резинках – и Доминик кипятится:
- Моя подруга – Лили, ты ее видел, - прожила десять лет в браке. Десять лет! Ты понимаешь, что это значит – для лесбиянки?
Доминик отправляет в рот ложку шоколадного мусса и продолжает, чуть поскучнев, чуть поостыв, как будто это в порядке вещей:
- Теперь она напуганная, толстая и одинокая. Ей нужна новая лодка, но никто не собирается в длинное плаванье – никто не хочет ее.
Доминик опускает взгляд. У него не очень большие глаза, не самые заметные ресницы, но он выглядит достаточно трогательно, чтобы это исправить. Адриан договаривает за него – наклонившись поближе и привалившись грудью к столу:
- А ты тощий, легкий, и тебе нужна одноразовая ебля, но эту субботу ты провел в одиночестве?
Чайная ложка, испачканная шоколадом. Скатерть – оттенка «чайная роза». Канареечные стены и ярко-зеленые рамки для пасторальных акварелей. Воротник синей рубашки Доминика. Его густо-синие глаза. Его чистые волосы и легкое дыхание. Эти маленькие детали. Я никогда не видел их, но знаю о них все, что можно знать.
И Доминик говорит:
- В точку.
Он говорит то, что мой братишка тезисами набросал в своем ежедневнике. То, что я обязательно изменю: просто пытаясь повторить. Доминик говорит:
- Кто-то валяется на дороге и ждет, пока его подберут, а кому-то приходится обойти весь мир, чтобы найти то, что ему нужно. – Он пожимает плечами. Он ест, хотя мог бы потерпеть со жратвой и не прерываться.
Доминик договаривает:
- Меня никто не подбирает и я устал от путешествий, но ты прибит к месту гвоздями - и выстраивается очередь из тех, кто хочет тебя поднять.
Мой дорогой братишка. Все, что он может ответить, это:
- Очень… образно. – Ядовитый равнодушный засранец.
Как будто для того, чтобы извиниться, он продолжает:
- Я не понимаю правил, по которым живет сообщество. Действительно, не понимаю. – Он кивает в подтверждение своим словам, для Энди это почти подвиг.
А потом он произносит совсем не такую красивую, не такую впечатляющую фразу, как Доминик. Не такую образную. Нет, Энди произносит фразу, которая изменит мою жизнь, и ему это ни черта не стоит.
Он бросает:
- Мой брат с полгода ищет кого-нибудь, чтобы трахнуться. И глухо.
Энди почти возмущен. Он хмурит свои тонкие светлые брови, и между ними появляется намек на морщинку. Энди за меня обидно, и поэтому он добавляет:
- Не скажу, что он слишком хорошо смотрится, но он вполне… пригоден. – Я люблю паузы, которые Энди делает, подбирая слова. Я люблю слова, которые он подбирает. И Энди слишком занят, он не сразу замечает, как Доминик смотрит на него. Этот открытый, светлый и ласковый взгляд. Если бы такой взгляд был у каждой шлюхи, шлюхи пользовались бы гораздо большей популярностью.
Когда Энди все-таки замечает…
- Нет.
Доминик. Сама невинность. Само обаяние.
- Сколько ему лет?
- Нет!
- Почему?
- Ты знаешь, почему. Во-первых и во-вторых.
Люди, которые слишком давно друг друга знают, не всегда понимают друг друга, но всегда добиваются того, что их перестают понимать окружающие. Свой собственный язык. Общие шутки. Воспоминания, ассоциации, ссоры, обещания. Нажитый опыт.
- И его номер?..
- Нет, я сказал.
Мой братишка очень категоричен. Доминик нежен и мил, но весьма настойчив. Он настойчив настолько, что Энди приходится искать аргументы, приходится вилять, приходится отстаивать свою правоту, а этого он не делал с тех пор, как съехал от родителей.
Адриан говорит:
- Обойдешься.
Это почти незаметно, но в его голосе проскальзывают жалобные нотки. Просительные нотки.
- В конце концов, у тебя есть твой лепрекон.
И Доминик отмахивается:
- Это только второй этап.
- Да? – Энди удивлен. – И сколько их всего?
Это даже забавно. На какое-то время, они забывают о моем существовании.
Доминик делится своим маленьким планом – невозмутимо и буднично. Адриан с интересом слушает его: ему нравятся планы, которые Доминик составляет, ему нравится умение составлять планы, а больше всего ему нравится то, что это работает.
- Шесть.
- А когда происходят фатальные ошибки?
- Первые четыре этапа обычно проходят гладко.
- А что случается потом?
- Потом случается разрыв.
Доминик излагает:
- У нас был секс, я видел его бумажник, мы вместе обедаем. Через пару недель мы трахнемся еще раз, потом еще пару недель он будет мучиться чувством вины, потом пойдет этап с его женой, а года через два его дочка узнает, почему папа бросил маму.
Адриан. Он Домиником почти гордится.
- У него есть ребенок? – Мой братишка улыбается: слишком зло и плотоядно, слишком неискренне. Мой братишка утверждает: - Ты попадешь в ад.
И Доминик интересуется: все так же невинно, все так же лучезарно:
- Как его зовут?
Адриан выговаривает:
- Рей. –
Отчеканивает:
- Нет.
И, конечно, он не дает Доминику мой номер, но на следующий день Доминик мне звонит.

Продолжение здесь:
shworlddown.diary.ru/p198309234.htm
shworlddown.diary.ru/p198309269.htm
shworlddown.diary.ru/p198309304.htm
запись создана: 22.06.2014 в 02:03

@темы: мое

URL
Комментарии
2014-07-12 в 21:54 

Икебана Фаберже
"сила дикой травы" (с)
Прочитала. В кои-то веки очень рада, что есть возможность пообщаться с автором напрямую и по поводу)) Давно не испытывала подобного желания, если честно))

Охуенная история!!! Сразу несколькими потоками, написанными немного в разном темпе и даже отчасти - в разном стиле. Все ваши тексты кинематографичны по определению, но этот захотелось увидеть на экране просто немедленно!

Особенно понравились образы Джаспера и самого Рея, очень трогательно и верибельно описано становление подростковой музыкальной группы. Доменик и Адриан кажутся смутно знакомыми, но это обманчивое ощущение - они безусловно уникальны! Когда вы упомянули про Радость Альмодовара, лично для меня можно было больше не разворачивать объяснений - настолько узнаваемо и близко. Спасибо, что напомнили мне об этом чудесном персонаже!

Очень хочется узнать о прообразе Адриана (слегка напомнил героя Бархатной золотой жилы, но только слегка), если он был конечно. Даже если и собирательный. Но ещё больше не терпится узнать, кто послужил примером для "Мисс". Я знаю, что в Америке таких полно, но - опять же лично для меня - прям один в один нарисовался Джеффри Старр из ЛА, о существовании которого я сама только недавно узнала совершенно случайно.

Сама история действительно потрясающая, и совсем не кажется вычурной или надуманной. И название очень соответствующее, хотя для меня это скорее рубеж 20-21 сенчуриз, х) Постоянная и вынужденная самоирония над собственными попытками рефлексировать, словно рефлексия - это криминал, а пафос - вообще тяжкой преступление. Боже, как мне это нравится! Спасибо-спасибо-спасибо за этот удивительный, хватающий за самую душу роман - повествование не о любви, но о её попытках!!! :red:

2014-07-15 в 11:15 

Sandra-hunta
Огромное спасибо за отзыв, очень рада, что Вам понравилось!)

Радость - одна из моих самых любимых героинь. И, конечно, любимый персонаж у Альмадовара.

"Мисс" сделана именно со ссылкой на Джеффри Стара, а у Адриана как таковых прообразов нет.
Есть вот этот персонаж из "Никки, дьявола младшего" - которого зовут Адриан и чей образ Энди якобы отчасти присвоил, за что с ним, собственно, и судятся (а Доминик помогает ему выкрутиться)

Я с детства люблю этого героя, а несколько лет назад меня здорово приложило по Рису Айфансу, и я кино пересмотрела. Очень захотелось о нем написать, но фанфик по "Никки..." - это как-то совсем не серьезно. ничего, кроме откровенного глума, на ум не приходило. Тогда я стала искать, как пристроить персонажа в таком образе - в сегодняшний реальный мир. И остановилась на фрикшоу и сетевых звездах.

Это правда, хотя в итоге пафоса у Рея - хоть отбавляй. Он изо всех сил старается не быть смешным и не быть сентиментальным, не говорить о себе честно, - но ему хочется о себе говорить, и ему хочется, чтобы слушатель был на его стороне, и ему необходимо, чтобы ему сочувствовали и его поддерживали, и поэтому он довольно навязчив. Он старается спрятать это, потому что боится быть отвергнутым, но спрятать не получается - а отвергают его в итоге все, даже те, кого он принимал, как данность. Он оказывается совершенно один. Это то, чего он больше всего на свете боится.

URL
2014-07-15 в 18:13 

Икебана Фаберже
"сила дикой травы" (с)
Sandra-hunta, я не смотрела Никки, к сожалению, хотя много слышала о нём. Фотки погуглила, заценила Адриана, хотя я думала, что он более субтильный юноша таки, х)

Много думала над Реем. Он, конечно, маленький засранец, и Доминик его ещё мягко отбрил. Но надеюсь, что у Рея всё ещё впереди. Чем труднее опыт, там он ценнее. Кто не пережил подобных вещей - тот вообще мало что понял в жизни, имхо. Я имею в виду ошибок, замешанных на эгоизме и равнодушии и с последующим, хоть и смутным, раскаянием. Очень здорово вы описали суть его чувств к Джасперу. Это реально очень вписывается в характер людей подобного толка - присвоить то, что им никогда не принадлежало и страдать на расстоянии вместо того, чтобы пытаться строить настоящие отношения. Меньше душевных затрат, меньше ответственности, больше упивания собой и своими неисполнимыми мечтами. Тот самый случай. когда любят не собственно человека, а себя в этой почти рандомной любви...

Сетевые звёзды - лично для меня малознакомая тема, а потому вдвойне интересная. Это ведь как бесконечная матрёшка, ё-моё! Виртуальные отношения виртуальных персон с виртуальной биографией... Захватывающе и ужасно хрупко, почти безнадёжно...

Бже, как тесен мир! Полгода назад я влюбилась в музыку калифорнийских музыкантов Дьюса и Холливуд Андед, упоролась просто по-чёрному. Через это дело и узнала про Джеффри, который, собственно, и помог им продвинуться лет 10 назад и постоянно видела его на ранних фотках этих лос-анжелесских утырков. А теперь вот почитала о нём почти как о родном уже. Спасибо огромное, ваши истории неповторимы, цепляют до разрыва селезёнки, очень долго не отпускают, а ваш язык самобытен и практически бесценен... Посоветуйте что-нибудь своё из подобной же серии, а? Какой-нибудь макси законченный, или несколько самодосаточных миди, даже если они и соствляют не совсем завершённую серию... Была бы очень, очень вам благодарна!!!

2014-07-19 в 04:02 

Sandra-hunta
Икебана Фаберже,
Извините за задержки, в последнее время я очень криво и хаотично наведываюсь в дневник.
Ну Адриан в тексте - безусловно и потоньше, и помоложе. Но ноги растут оттуда, и лет через восемь-десять он стал бы выглядеть примерно так, если бы не закруглился со своей карьерой.

У Рея, определенно, синдром "тигру не докладывают мяса", ему всегда недостаточно, он всегда несправедливо обделен и заброшен. Это с многими из случается и без дополнительных причин, но у Рея причины есть, и они немного с ним примиряют. Он все время чувствует себя недолюбленным, требует любви: агрессивно, и в то же время ему кажется, что он ее не заслуживает, что она исчезнет, стоит ему к ней шагнуть, что он испортит ее, если коснется. Для него это такой магический сияющий кристалл, который не может просто так достаться человеку: по крайней мере, РЕй не может им обладать, - и он жутко бесится, что у кого-то другого получается. Его родители погибли, когда он был подростком. В ночь, когда он в первый раз занимался сексом: то есть он как бы променял их, возможность их спасти, их любовь, их доверие, - на то, чтобы потрахаться. Это, безусловно, абсурд, но в его голове это прямо связано. Либо секс - либо любовь, и он выбирает первое, и поэтому никогда не получит второе, и он недостаточно хорош, недостаточно силен, недостаточно чист, чтобы выбрать любовь, и он ненавидит себя за это, но все эти мысли проходят неоформленными и невысказанными: даже в его голове. Он винит себя: страшно. Он винит Энди: еще больше. Энди - человек очень специфический, Рей не видел у него никакой скорби, ни поговорить, ни поделиться было не с кем, и вроде как все пошло своим чередом, вроде бы все в порядке, вроде бы он живет дальше, вроде бы он вообще об этом не думает, но это катастрофа, которую он носит в себе. У него в голове сплошным потоком стоит его собственный крик, и Рей каждый день исправно делает вид, что все прекрасно, и включает поверх правильную музяку. В результате, он вымотан, он отчаянно стремится к чему-то, чего сам не может опознать, он всегда не удовлетворен, он полон злости, ярости, бунта и чувства несправедливости, он постоянно живет с ощущением, что он обманут, он по-детски обижен на весь мир за то, что мир не видит, что с ним творится, и он не способен опознать любовь там, где он ее встречает, потому что она несовершенно - и потому, что она обращена к нему (а он не мог ее заслужить). Хотя Доминик, как умел, сколько мог: любил его. И, конечно, Энди - любил его.

Лежащий рядом Feels Good написан в том же духе и закончен. На этих выходных выложу Sounds of silence, они тоже закончены и в чем-то похоже по интонации, да и тоже - про мальчишек.

URL
2014-07-19 в 12:17 

Икебана Фаберже
"сила дикой травы" (с)
Sandra-hunta, спасибо за такой развёрнутый ответ :red:
Мне Рей очень во многом близок, и это меня всю жизнь бесило, я так и не смогла этого преодолеть. И родители умерли, когда я была подростком, и часто выбирала не любовь (как раз боясь всё испортить по причине того, что не заслужила). Сначала тоже заменяла сексом, когда стала старше - бытовыми удобствами. Это очень печально, на самом деле, но есть вещи, которые никаким любом не перешибить, а если пытаться - моментально начинаешь чувствовать собственную фальшь и бесконечные имитации. так что уж как есть. Потому я так сильно и прониклась этим персонажем, сорри за оффтоп...

Сейчас начала читать про Эллиса, Брайана и Мартина. Чуть тяжелее идёт, специфичная там атмосфера. Но опять многие темы близки и интересны, начиная с глобальной проблемы "организованных протестов", заканчивая мелкими реакциями и движениями души Мартина, который мне по криминально высокому уровню саморефлексии напоминает несчастных персонажей каких-то других фильмов и книг, типа еврейского юноши Роба из "Фиесты" Хэмингуэя (хотя там совсем не ПОВ Роба и вообще не видно, что он рефлексирует, но тут уж какой-то личный опыт общения примешался, судя по всему)

Feels Good я читала отрывками (невероятно красивая, стремительно летящая вещь, что-то в ней есть от старых чёрно-белых фильмов итальянской новой волны или французов 60-х), теперь даже не знаю, сколько фрагментов осталось "за бортом", так сказать. Но обязательно пробегу ещё раз глазами.

Sounds of silence постараюсь не пропустить и уже сейчас вся в предвкушении)))

   

World capital of sisterfucking

главная