Sandra-hunta
Вернулся в Картшир последним поездом. Дождь пошел, стоило ему выскочить на станции. Упала капля, потом другая. Потом черное летнее небо высыпалось ему на голову. Дождь лился – теплый, легкий. Он сбежал с холма. Скользили подошвы. Прожектора освещали пустые корты. Дождь вымыл кресла для судей и зрителей. Вода не просто блестела на поле: она сияла. Сияла мокрая и сочная трава. Листья плюша, которым поросла проволочная сетка. Молния распорола облака, показалось, что от удара грома вздрогнули черепичные крыши. Он бежал так быстро, как только мог. Ему было тринадцать. Мальчишке не нужно стараться, чтоб бежать, как следует. Скорость живет внутри него. Распирает его, подталкивает. Что-то рвется наружу, что-то неудержимое, сильное, огромное, и ветер дует в паруса, легкие всегда полны воздуха, ноги едва касаются земли, тело тебе не принадлежит: чужая сила – сила безграничной молодости – несет его вперед.
В ботинках хлюпало. Он сжимал в кулаке листок бумаги – заявление, отец должен был подписать заявление, - и листок таял. Не решился убрать его в карман. Казалось, что он исчезнет: стоит его отпустить.
Его брали в юнит. Гринвич, военная школа, морские кадеты Ее Величества. Впереди была новая жизнь – его собственная жизнь, она ничего общего не имела с той, что ему выдали для начала. Не будет никакого старого завтра, вот что он думал. Не будет правил, которые придется тянуть, отсюда – туда. Не будет ошибок, которые придут за ним следом. Обещаний, которые останутся в силе. Если повезет, он никогда больше не увидит эту суку. И она не получит ни куска его будущего, ни куска его мяса. Лишь бы только отец подписал. Если не подпишет – он подделает подпись. Если не подпишет – он сам найдет деньги на взнос. Это его последний день в Картшире. Мама, милая: до свидания, до завтра, гори в аду и приятного дня.
Он исчезнет.
Он будет свободен.
Это окрыляет. В это легко поверить. И в это стоит верить – потому, что это правда. Человека очень мало. Русло, по которому его жизнь течет, страшно размыто. Достаточно одной грозы, чтобы река разлилась, и все, что ты помнил, раз и навсегда унесло. Летний вечер. Тело, облепленное дождем. Зеленые листья, которые поток нес по сточному желобу. Джими Мартинс – на класс старше, команда по регби, плотные круглые плечи. Мысль о том, что они никогда уже не будет ходить в одну школу. Момент, когда они столкнулись на улице: у Джимми слетела цепь, он катил велосипед рядом с собой, велосипед упал. Джимми. Его реальность – вещественность – его правдивость. Его грудь и живот под намокшей футболкой. Он был вторым человеком на планете, а больше не осталось никого. Отец, комиссия в Гринвиче, Каршир, население пятьсот шестьдесят три человека, - Бейли, где они учились. Все это было выдумкой. Все было призрачно – от Вашингтона и Тимбукту - кроме них двоих. Они смотрели друг на друга во все глаза, и все на свете было просто – и можно. Ровная прямая дорога – вперед, и дальше, и следующая остановка мордобой в школьной душевой, - превратилась в пыль. Тугой жгут, в который был свернут мир, вырвался из рук, размотался, и каким же здоровым, каким же бескрайним, каким невероятным этот мир был. Он разорвал Эмиля на куски, и в голове наступило звенящее, священное молчание. Когда Эмиль прижался губами к губам Джимми, это было все равно, что пощупать дождь. Попробовать его на вкус. И захлебнуться.
Память уходит легко. Легко тает человек, которым ты был. Люди вокруг. Мир, от Вашингтона до Тимбукту. Этот мальчик – совсем чужой. Мужчину, которым он стал, почти не вспомнить. А тело, в котором он заперт теперь, совсем ему незнакомо. Неопознаваемо. И так получилось, что его вроде как – его, воплоти, - нет совсем. А начинка прокисла и вытекает. Он знает, что заперт в криокамере. Он выучил эти слова наизусть: не важно, сколько раз по дороге они теряли смысл. Все слова потеряли смысл. Но слишком страшно было просыпаться, не понимая, где ты и как отсюда выбраться. Выбраться было нельзя. Это тоже надо было запомнить. Теперь он помнит. Сон и явь смешались. Вроде бы, он все время в уме. Вроде бы – совсем нет. Майор Блонский, войска особого назначения, личный номер 113198. Эти слова тоже не стерлись: пока. Но больше они ничего не значат. Они забрали его имя. Они отняли его номер. Забрали его жетон. Переписали его послужной. Он не подойдет под свое описание. Он не поместится в собственное личное дело. Из него что-то вынули. Вот там, справа. Там, где трубки. Вроде бы там дыра. Скорее всего, те, кому было интересно, давно получили известие о его смерти. Хорошо бы, чтобы история – этой смерти – была приличной. Хорошо бы. И, кто знает, может, он получил медаль за отвагу: посмертно.
Он не узнает собственный голос. Он больше не часть армии США. Никто не придет его спасать: спасают теперь от него. Спасают успешно. Он – последний, наверное, - кто знает, что на этом месте когда-то был солдат.
Был он.
И то, что хранилось внутри него.
Желание. Ярость. Сожаление. Зависть. Упрямство. Полет. Скоро его размоет до основания.
Медленно-медленно, настороженно, тяжелая "пташка" садится на плац. Голубой океан: нырять нельзя, там акулы. Отрез чужого потолка, тусклая лампочка, об нее бьется ночной мотылек. Пять лет, торт с неровным маслянным ободком по краю, и катится капля цветного воска. Горит свечка. Руки отца. Старые бумажные порезы на указательном пальце. Его сгорбленная спина: он жульничает, пытается казаться меньше, чем он есть. Рыжие легкие волосы: красивые, а девчонка - нет. Ему семнадцать. Он не знает ее имени. На секунду - надеется, что в нем проснется влечение, и можно будет протянуть к ней руку. Она ждет. Но руку он не протягивает. Нагретая решетка гриля и база Вайт Стар, недалеко от кабула. Песок на зубах. Бумажный паспорт: уголок загнулся, никак не расправить. Онемевшее бедро после укола. Номер в дешевой гостинице, пустой минибар плохо вымыли, и его отражение в зеркале - парадная форма, зеленый берет, ему вручат пурпурный крест, первая награда в штатах. У Нади лопнула от удара губа. Собака лает в чужом саду. Ночной перегон и ракеты в пустыне. Медальон Святого Кристофора: шея, на которой он висит, цела, но больше нет головы.
Ночь в Каршире. Джими стиснул его так, что синяк на плече не сходил две недели. Оторвал его от себя. Они стояли посреди дороги. Шум дыхания пропал в шуме дождя. Из этой ночи можно было шагнуть на тысячу лет в любую сторону. Капли по одной срывались с мокрых волос. До Джими наконец дошло. И он поцеловал его в ответ.
Он больше не хочет сбежать. Очень давно не хочет сравнять это место с землей. Все, что он хочет, это поспать. Спит он все время, но это не то же самое, нет, сэр. Он хочет выйти из камеры. Немного передохнуть. И пусть там будет постель. Постель с подушкой, и чтобы он мог прилечь. Совсем ненадолго. Хотя бы раз, напоследок.

@темы: мое