Sandra-hunta
Они ничего и ни с чем не могут поделать, так что остается «делать любовь». Любовь они делают часто: потому, что времени мало, потому, что никто из них не знает, когда и чем все это закончится, потому что Эми очень хорош, а Джастин полон разумной жадности, и он называет это разумной жадностью до тех пор, пока не приходит время признаться: он по уши влюблен.
Прозрачным ранним утром, когда застывает воздух и замолкает Нью-Йорк, а все на свете кажется ненастоящим, Джастин просыпается первым, и рука Эми лежит поперек его груди. Джастин гладит его от запястья до локтя – и, как гордый родитель, радуется, что в этой руке прибавилось тяжести (он помнит ее такой тонкой, Боже – это ж был не концлагерь, пленных нужно кормить). Джастин чувствует его дыхание на своем плече. Дышит Эми ровно и легко. Вслух, Джастин его так не называет: естественно. Джастин никак его не называет, и среди всех прочих «ты», это становится особенным.
Джастин кутается в его запах и старается его запомнить. Подбирает его русские словечки: их совсем немного, британских больше. Джастин закрывает глаза и берет его ладонь в свои, раз за разом. Хочет выучить его руки на ощупь. Каждый шрам, каждую мозоль, очертание и форму каждого пальца и каждой косточки. Потом – когда больше нельзя будет к ним прикоснуться – у него будет способ воскресить память. И карта земли, в которую нет возврата. Когда он был ребенком, они жили в Нью-Йорке, и путешествовать удавалось только по карте в кабинете отца. Нужно было забраться на стул, чтобы дотянуться до Европы. Россия была еще выше, но какой дурак потянет к ней руки. Европа была похожа на тыкву с конфетами, на Хэллоуин, после удачной охоты. Ворох фантиков, горстка сладостей. Рассмотрев ее, как следует, юный Джастин отправлялся искать остров Мадагаскар.
Не нашел ни разу, но отец говорил, что он там: нужно лучше искать.
Обо всем об этом, Джастин – конечно – Эми не рассказывает.
Когда Эми уйдет, останется только верить в него: как в остров Мадагаскар.

@темы: мое