Sandra-hunta
Эд Миллибанд сказал – совсем как хороший еврейский мальчик:
- Простите, сэр.
И прокашлялся, чтобы вернуть в норму голос. Тони стоял перед ним, сгорбившись, по-прежнему дрожа, безуспешно утирая воду с постаревшего осунувшегося лица, и если бы ему сейчас сказали, что к этому лицу крепилась улыбка на тысячу вольт, он бы не поверил. Николь зашла к ним, хотела постучать по косяку, оценила ситуацию и отправилась восвояси. Они не решилась закрыть дверь, Тони не вспомнил, а Эд не стал: из какого-то странного, извращенного, очень красного принципа, которого Тони не смог бы понять, даже если бы захотел. Эд был человеком, который не вешал бы занавески на окна – чтобы доказать, что ему нечего прятать. Эд был человеком. И у него были принципы. У него были идеи, и поступки, и очаровательный гиппер-активный брат, который как-то неожиданно из громкого яркого мальчика превратился в мудрого и грустного политического призрака. У Эда была программа, и у него были цели, и теперь – как он думал – у него была партия, а Тони был разбитым и списанным в утиль, и Эд смотрел на него с сожалением, но сочная верхняя губа брезгливо кривилась, а его экзотичное, смуглое, страстное лицо слишком честно и безжалостно отражало его чувства, и Тони не хотел смотреть в это лицо, но ровным счетом ничего не почувствовал, когда поднял взгляд. Эд Миллибанд может думать о нем все, что угодно, может принять его условия – а может отшвырнуть их, может побарахтаться еще немного, может даже проснуться и разглядеть всю схему целиком и постараться утопить Тони: раз и навсегда. Значения это не имеет.
- Я любил его.
Все, чего Тони хочет, это сбросить план на того, кому есть дело, забрать Алистера из Лондона и отправиться куда-нибудь в чудесный далекий мир, где Тони сможет за ним присматривать, где они смогут забыть о том, кем они были, и продолжать жить дальше – как будто это возможно, и не перебирать в голове аргументы защиты каждый раз, сталкиваясь с прохожим на улице, и вовсе не читать газет. Алли будет есть заварной крем и толстеть, Тони сможет целовать его тогда, когда захочет – этой привилегии у Тони не было с тех пор, как Алли женился. Они будут заниматься любовью, и дрыхнуть до полудня, и завтракать где-нибудь на воздухе, будут пить кофе с молоком и обсуждать проходящие мимо ножки, будут читать книги и, может быть, играть в футбол, и когда они умрут, к их домам не понесут венки усталые мужчины в строгих черных пальто, политически активные старушки с седыми кудряшками не будут плакать и вытирать с морщинистых щек скупые слезы, а «Sun» и «Daily Meill» не напечатают некрологи, но они будут рядом друг с другом – когда настанет конец, и они запомнят друг друга, они смогут друг друга спасти, и их священное равнодушие, их спокойная уверенность останется при них: они не отпустят ее до тех пор, пока дышат.
Тони думает об этой далекой-далекой галактике, о солнечном острове и Нью-Йоркском кафе, о Провансе, где они не были вместе с девяноста четвертого года, о всех лучших мгновениях его жизни, которые он хотел бы нанизать на шнурок – и носить на шее, как то ожерелье, которое Кетти сделала ему на его сорок пятый день рождения, - Тони думает о счастливых днях, которых он никогда не проживет, он чувствует липкие горячие губы Алли на своем плече, и знает, что этого поцелуя никогда не случится, он помнит каждую ночь, в которую они не будут засыпать вместе, держась друг за друга, он знает, что эта фантазия не осуществима – и рассыпалась бы в пыль, при первом прикосновении, при первой попытке воплотить ее в жизнь. И Тони не знает, о чем он жалеет больше: о том, что она уже наверняка не станет явью теперь – когда Алли нет – или о том, что она не стала бы явью в любом случае, сколько бы шансов и сколько бы лет не было у Тони в запасе.
запись создана: 19.08.2011 в 12:16

@темы: мое, Она была народной принцессой