Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: кроме меня (список заголовков)
20:17 

Стоя в два часа ночи на трассе, с пробитым колесом и больной головой, понял одну за другой три важных вещи:
- Николай Михалыч - глава шоферской бригады - в отпуске, и сильно в отпуске, прямо так, что в Архагельске.
- Запаски нет. Насоса нет. Нет, что важнее, никакого представления о том, как поменять покрышку.
- Звонить тоже некому: кроме Димки. С Димкой - опять - полгода не разговаривал.
Шесть гудков. Восемь. Может, спит? Тоже хорош, мог бы сам позвонить, между прочим. Не сейчас в смысле: когда-нибудь за полгода. Звонил? Не вспомнишь. Когда у него день рождения? Пропустил? Это где-то летом. Точно летом, потому что футбол, лига чемпионов, всю группу собирали смотреть у Сережи дома. Сколько лет назад это было? Десять? Нет, не десять. Четырнадцать. Они были на первом курсе. "Абонент не отвечает". Спасибо, на хуй, большое. Ну что он, сам не справится? Есть же какие-то номера, куда-то люди звонят. Эвакуатор, наверное, заказать можно. Где узнать про эвакуатор? В интернете? Интернет висит. Звонить Марусе? Маруся - да, Маруся даже приехать может, Маруся, наверное, и покрышку ему поменяет, Маруся - наше все. Не звоним Марусе.
Машина!
Даже не тормознул, сука. В следующий раз, надо прямо под колеса. А если и тогда - не тормознут?
Как же холодно здесь. Как же здесь холодно. Как же здорово шьют пальто в Италии, у них там - конечно, у них вообще зимы не бывает. Господи, такое чувство, что ему пять лет, и мама потеряла в магазине. Он ходит из ряда в ряд, таскает три коробки, с пастилой и с вафлями, их не удержать в руках, они большие, он маленький, к глазам подступают слезы, ее нет в молочном, нет в макаронах, нет в колбасе и нет в овощном, и она ведь ушла, она ведь ушла навсегда, она про него забыла, а он остался здесь совсем один, Сережа, тебе тридцать два года, Сережа, заканчивай исполнять, кто, блядь, звонит среди ночи -
- Сережка?
- Чего тебе?
Димка. Ну да. Дима. Димочка.
- Здрасьте-приехали.
- Вот именно.
И что нам делать по этому поводу?
- Я на Рублево-Успенском. Без колеса.
Там - женский смех, шорох, плавное скольжение ненужных слов, которые мгновенно забываются обоими. Окрик, ответ - два женских голоса. Хорошо устроился, Димочка, слов нет.
- Погугли, может, как отсюда вызвать...
- Сбрасывай точку, я приеду. И уйди с мороза, околеешь.
Голос сбился: это на нем чужие руки, прощается. Влажный, сочный поцелуй. Прижимает трубку плечом: слышно хуже. Запрыгивает в штаны.
- В бардачке есть бутылка?
- Что-то было в багажнике, на особый случай.
Там, на другом конце - Димкина квартира. Там свечки из Икеи, фонарики над койкой, там круглый траходром и их общая старая жизнь. Там мягкое радушное тепло в складках одеяла из верблюжьей шерсти, и тем же теплом дышит гладкое бедро, ничем не прикрытое, и сыпятся длинные волосы, в остатках лака, в сладком отзвуке духов - на особый случай, и размазана косметика по наволочке, какая-то новая Она разливает вино на незнакомой кухне.
- Прямо щас: двести грамм. Закройся и жди, поспать можешь. Телефон заряжен?
- У тебя есть запаска?
- Решим. Сейчас тебя и поменяем, и переобуем, и бантик завяжем. Ты у обочины?
- Да...
- Вот там и стой.
В сторону, :
- Ну ты же дождешься?
- И дождусь. И постель согрею. И завтраком накормлю.
- Обедом.
Больно ласковый голос, для брошенной бабы. На блядей что ли, все-таки, перешел?
- Девчонкам - привет.
Улыбка - брызжет и плещется.
- Привет вам, девчонки!
Звякают ключи: бросили - поймал. Сережа-то хотел сказать - кончай сосаться, сволочь, у меня пальцы в ботинках немеют, но не сказал, славу богу, как здорово, что не сказал.
- В машину.
- Да.
Дверь за ним хлопнула.
- И выпей. Выпей, я серьезно говорю. И печку включи.
- Ну как-нибудь разберусь-то я - без тебя?
Бежит по лестнице.
- Муся тебя ждет домой?
Да? Нет? Он не помнит. Звонить не будет, это точно.
- Дим...
Вышел из подъезда, сработала пищалка. Дима.
- Трубку вешай, шлю координаты.
День рожденья у него - в июле. И да, Сережа проебал.

@темы: Кроме меня

20:30 

А это был вечер в Лондоне, стемнело за окном, каждое слово выползало изо рта с трудом, и посредник, которому они платили по восемь штук в месяц (фунтов, вашу мать, фунтов, это два раза доллар, Мусь, это тебе не хуй дрочить), рассказывал, как ничего нельзя поделать, и счет им не откроют, "Политика, политика, it`s such a complicated situation. So risky". Надо было ответить, что если не risky брать по восемь штук - то можно и банк найти, где эти бляди не будут выебываться. Мы им Гитлера побили, а они нам мозг ебут. Надо было ответить хоть что-нибудь, но - смешно, а толку, - он так отчетливо помнил пигалицу в баре, красные губы, большие очки, не на десять баллов, но грудь красивая, получше тогда никого не было, и она, в общем-то, должна была быть польщена, что с ней возятся, покупают ей выпивку, как будто она того стоит, и болтают с ней, хотя прекрасно могли бы обойтись без нее: было только одиннадцать и было, куда поехать. Шутили. Смеялась. Смеялась - но не звонко, не так честно, как в тот момент, когда Сережа вставил пару слов по-английски, сумничал что-то, что-то в терминологии, и как она заливалась. Английская гимназия, их так учили, тогда считалось, что это хорошо, считалось, что нужно сдохнуть - а освоить, ставили произношение, и вот теперь эта девчонка, двадцать лет, красные губы, заливалась и стучала ладонями по столу, а он мог купить ей тот бар, но не мог заставить ее перестать. И что было делать? Не с девчонкой: с ней ничего сделать было нельзя, он послал ее, но она не расслышала, и он порадовался, что не расслышала, стало стыдно за себя - мгновенно - хотя, вообще-то, секунду назад он мог бы ее и ударить: не рядом стояла, не дотянулся. Она не услышала. Он заплатил по счету - не глядя, должно было хватить, - и пошел сам, подальше. Димка извинился перед ней (на кой черт? Ну красивая грудь - ну да, но это уже от жадности), а она никак не могла отдышаться.
- Он обиделся? О! Ну постой! Не обижайся. Ты просто - у тебя так смешно получилось. А скажи еще что-нибудь?
Димка догнал его.
- Да нормально ты говоришь, бога ради. Тебя понимают?
Ну, понимают.
- И в чем проблема тогда? Ты чего себя жрешь?
И в чем проблема? "Не уходи! А скажи еще что-нибудь!".
На встрече был переводчик. Можно было начать говорить через него. Внезапно. А как он это объяснит? А почему он должен объяснять? Это он что ли берет по восемь штук и не может устроить счет банке?
Был вечер в Лондоне, а на секунду показалось, что это Москва. Зима. Синие тени на снегу. Из темного двора с громадным, неподъемным небом - на улицу, тоже огромную, сокрушительно огромную, и она переполнена огнями, надписями, людьми и шумом, она сейчас обрушится под землю, а тебе шесть лет, сырые варежки на резинке, из носа течет, и снег лупит в очки. С шести лет учить английский - чтобы эта дрянь смеялась. Интересно, папе было тяжелее, в девяностые, с электронным словарем на батарейках? С другой стороны, они все такие были в девяностые, а какое оправдание у Сережи?
В общем, во всем этом Марусин звонок случился как-то очень вскользь и очень несуразно.
- По-моему, я рожаю.
Он сказал ей:
- Погоди, я не могу.
Она обычно сама после этого вешала трубку, но в этот раз не повесила, он не понял в тот момент, почему, но пришлось добавить:
- Я что-нибудь придумаю.
Потом он отвлекся, а вспомнил о том, что вообще должен был что-то сделать, минут через двадцать, когда попросили перерыв. Пот ударил в подмышки. Ослабли ноги. Что бы он ни сделал - он чувствовал - он все испортит. "Не трогай, сломаешь". Он был один, под непосильной важностью этого события, под неподъемным черным небом, и от страха, от чувства, что что угодно - его руками, от него вообще, - будет сделано неправильно, накатила тоска. Он набрал Димке и дозвонился за три гудка.
- Слушай, позвони Мусе, что-то там у нее случилось. Я тут совсем не могу говорить - жуть, что такое. Все. Прости.
Он бросил трубку и повернулся в кресле, к пустому круглому столу в арендованном офисе, где у него был свой кабинет - и где он проводил от силы семь-восемь дней в году. Да, он примолчал о том, что на Димку повесил. То, что ему вообще пришлось примолчать, говорило о Димке не больше хорошего, чем о нем самом. По крайней мере, он позвонил. По крайней мере, он знал, что - поговорив с Мусей - Димка уже не сможет слиться. А если сольется - ну, в конце концов, вызовет она скорую, не маленькая. "Я рожаю". И чем он здесь ей поможет? Через десять минут все вернулись в переговорку, и продолжился вечер в Лондоне, и еще через час Сережа выходил поговорить в коридор, потому что с того конца на него орал Димка, но это все было к лучшему, это обнадеживало и успокаивало, и он был собой, в принципе, доволен, он решил проблему, позаботился о Мусе.
Поужинали.
Пошел в бар, чтоб потом как следует уснуть. Заблудился по пути в отель. Зашел в паб погреться. Там были ребята-студенты, шотландцы. Говорили, кстати, еще хуже, чем он. Он угощал их ершом - рашн-ершом, с "рашн" водкой, которая на самом деле была "Абсолют", и дорогая, как сука. Они не знали, сколько ему лет, кто он такой, где он не прав. Там была девушка по имени Дора. По привычке, он тронул ее локтем, когда расходились. Время было делить такси, чтобы потом делить кровать. Спохватился уже на улице, но нехотя, рассеянно, как с просонья.
В половину третьего Димка набрал его по гостиничному телефону - Сережа свой выключил - и сказал, что у него родился сын.
- Как назовешь, мерзавец?
Сережа сидел на краю постели, еще в ботинках, в пальто, нужно было пойти пописать, и губы онемели от выпивки.
- Хотя знаешь, что? Пошел на хер. Не заслужил. Мы тебе письмом сообщим, заказным.
Так у него появился Славка. Следующие шесть лет все подряд спрашивали - у Славки и у них с Марусей - откуда у ребенка крестный, если он - не крещеный.

@темы: Кроме меня

15:18 

Чужая свадьба - это всегда чье-нибудь дело, если бы люди не хотели быть чьим-то делом, они бы не собирали две сотни гостей, не регистрировали в загсе официально свое житье-бытье, свою пару, самое большое пока свое творение. Свадьба - всегда чье-нибудь дело, и когда вполне успешный у женщин, вполне успешный вообще, из вполне хорошей семьи, с вполне приличным наследством мальчик женится на девочке, которая, в общем, скорее с Урала, чем из Москвы, и скорее чужая, чем своя, и скорее страшненькая, чем нет, тут требуется какое-то объяснение.
Марусина внешность и манера, в которой Маруся себя держала, тоже требовали объяснения, и в конце концов Марусю в целом стали объяснять тем, что - наверное - они просто счастливы. Раз уж ничего лучшего про них сказать нельзя.
И они были просто счастливы. И Маруся была просто хорошей. И просто любила его, что тоже ставило всех в несколько неловкое положение - особенно неловко с этим было Димке - но все со временем привыкли. Марусина любовь была неприятно искренней - и никак не сервированной. Она не скрывала эту любовь, как положено умной женщине, знающей, как себя поставить. Она не выставляла ее, гордо и пламенно, сделав на нее главную ставку. Маруся таскала свою любовь с собой повсюду и выглядела с ней, как выглядела бы хорошо одетая женщина, которая на светском мероприятии, скажем, на благотворительном аукционе, повсюду таскает с собой мешок из продуктового. Это было неуклюже и не к месту, и из какого-то совсем другого мира, который никак не должен был протекать в этот, в правильно обставленный мир. Люди видели это, это видели другие женщины, они подбирали слова, чтобы как-то поговорить с Марусей, как-то ее предостеречь и что-то ей посоветовать, но никак не решались, и в конце концов пришли бы к выводу, что если Маруся сама не понимает, что делает, то и говорить с ней нечего, но было важное обстоятельство: Сергей тоже все видел - и ему то, что он видел, нравилось, и сперва никто в это не верил, но ему нравилось долго, нравилось уверенно и с полной искренностью, и всем однажды пришлось согласиться, что если Сергею нравится - то это, конечно, совсем другое дело, и Маруся, в общем, очень мудрая женщина, если так все предугадала.
А на самом деле, ни чем другим это кончиться не могло: с того момента, как однажды утром, ни с того ни с сего, Сергей вдруг назвал девушку по имени Марина Марусей, и только так и стал звать ее с тех пор. Он хотел сделать ее своей еще до того, как понял это, до того, как решился что-то для этого предпринять и нашел какие-то прямые слова, он дал ей новое, свое имя, и скоро все стали звать ее Марусей, и так для всех она стала Его Марусей, а не какой-то отдельной Мариной, хотя никто ни о чем не договаривался, ни о чем не объявлял и ни с чем друг к другу не приходил. А как-то вечером он вез ее домой и остановился у ее подъезда. Они говорили еще полчаса, падал снег и работали дворники. Работала печка, и слегка клонило в сон. На капот прыгнула кошка. Маруся жила с родителями. Когда он замолчал, она из машины не вышла, и тогда вышел он - чтобы убрать кошку, а потом они поехали в квартиру к Димке, потому что у Сергея тогда жила девушка, и она еще ничего не знала о получасовом сидении в машине, о бесконечном разговоре и о том, как падал снег, а как рассказать ей, Сергей тогда еще не понимал.

@темы: Кроме меня

18:48 

В голове - помехи и шумы, во рту - ни единого внятного слова, как после зубного: мычание, слюна и заморозка, и все как будто не твое, и губы не двигаются, как привык, и ты беспомощен, как младенец. По большому счету - в объективной реальности, по сути дела, - вы друг другу никто, и не первый день, и пора привыкнуть. И ты привык, давно. Ты хотел и смог. Но твое тело помнит.
Оно не знает, что такое объективная реальность. И что ему до долгих объяснений. И наплевать, кто первый начал. И все равно, что он сам перестал звонить, и совсем пропал, уехав в отпуск - вроде, - и потом никогда толком и не вернулся. Плевать даже, что это к лучшему. И что вам не о чем поговорить. И что не войти в одну реку дважды. И что люди меняются. Вообще плевать, что он не самый лучший человек. И на то, какой ты с ним. На важные решения и большие перемены плевать тем более.
Тут речь ведь не о планах, не о спасенье вашей дружбы, не о том, чтобы встать и поехать к нему. Тут вообще - речи нет.
Это как жажда, и усталость, и холод - в этом нет никакого переживания, никакого выбора, ничего, из чего можно делать выводы. Это просто кусок мяса, в котором он живет. И тоска тела, смутная, бездумная потребность в прикосновении, в чужом присутствии - она неотвязна, неумолима, она держится на коже, пульсирует внутри, она здесь каждую минуту, во сне и наяву, и это не повод для решительных действий, не причина менять свою жизнь, но когда краем глаза видишь его на другом конце зала, огромная, чужая сила толкает в спину - подойти, прислониться, стоять рядом с ним, наесться, наконец-то, впрок, присосаться к нему. Этому, в общем-то, в последнюю очередь стоит предавать значения. И это ни уму, ни сердцу. И это остаточное явление, привычка. Но как отделаться от нее, ты не знаешь. И если он протянет руку - ты придешь, ты знаешь, что придешь. Не слушая: ни ум, ни сердце, не ища причин, ни принимая решений. Ты надеешься, что он не позовет. И держишься подальше. И надеешься, что забудешь: со временем. Что все пройдет. И боишься его: больше, чем чего бы то ни было, когда бы то ни было. Боишься еще и потому, что он, конечно, знает.

@темы: Кроме меня

18:31 

С радостным, недоверчивым удивлением подумал, что целый день не пил.
- Целый день, Сережа, это когда весь день. Когда уже намылился пойти и хлопнуть за то, какой ты нынче молодец, это немножко по-другому называется.
Заткнись, Борисов.
Девять вечера. Наташка у Марусиных родителей, Маруся забирает Славку из "Филиона", с детского дня рожденья. Падает снег за окном. Плывет по черному ледяному морю громадный ковчег, двенадцатиэтажка. Неповоротливый и грозный ледоход. И теплый свет внутри него, в китовом брюхе. И ничего вокруг.
У него есть бутылка Макаллана и есть армянский коньяк, Марусе дарили совсем недавно. Это из тех бутылок, которые стоят не в баре, а сами по себе, можно просто забрать - и отдельно выкинуть. Мол куда-то делись. Передарил. Сами ушли.
- Ты бутылку собрался вылакать?
Ты рехнулся что ли?
А почему нет?
Взять бумаги, пойти к себе. Завтра суббота.
- А если бы завтра был понедельник, ты бы, конечно, пригублял кефир.
Заткнись, Борисов.
Если бы завтра был понедельник, завтра не надо было бы вести детей в планетарий, в Баскен Роббинс и в кино. Если бы завтра был понедельник, послезавтра не надо было бы ехать к Марусиным родителям. Если бы Димка был здесь, что суббота, что воскресенье пролетели бы в один миг, и ничего хорошего они не сделали бы, и, вынырнув на поверхность, он унес бы с собой запах женского тела - в середине ладоней, вкус на губах, призрак ее духов - в волосах, Димкин гель для душа, запасной синий галстук из Димкиной квартиры: на работу поехали бы от него, завтракали бы в Старлайте, были бы виновато, наскоро счастливы, а потом было бы очень стыдно, но до следующего нырка, и пока они живы - не пришлось бы пить бутылку в одно горло.
- А так-то тебе, конечно, придется, так прямо деваться некуда, прямо родина требует, трибуны ждут.
Заткнись, Борисов.
Димки здесь нет.
Маруся никогда и ничего не говорит ему по поводу спиртного. Она вообще никогда и ничего ему не говорит. Когда она склоняет голову к плечу, и смотрит в сторону, и улыбается - влажно и обессиленно, как будто только что плакала, он хочет, чтоб она что-нибудь сказала, но она мелко, коротко качает головой, и больше ничего не происходит. Она сжимается, до сих пор, когда он спрашивает. "Не смей на меня кричать" - это уже за шаг от того, чтобы выйти из комнаты. Он не хочет кричать - хочет, ладно, но не чтобы она испугалась, не чтобы она так смотрела в сторону и мотала головой. Он не хочет ей навредить - получается даже чаще, чем он сам замечает, а он замечает, почти всегда, и он научился говорить ей "прости", кто бы знал, чего это стоило, но для нее это не стоит ничего, почти ничего, и хуже всего - что она не упрямится в своих обидах, она даже не злится, она прощает его, но на самом деле он не хочет, чтобы она простила, он хочет, чтобы она верила ему, и не поднимались зябко ее плечи, и не было этой измученной улыбки, и она думала о нем - хорошо, а не как есть. В офисе еще бог с ним, в офисе это в офисе, а когда они ссорятся дома (она ничего не говорит, он хочет знать, что такого она не решается о нем сказать) все кончается плохо, и больно, и несуразно, "Маруся, ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Ты знаешь, правда?" - но и это совсем скоро ничего не будет стоить, однако выпивка здесь не причем, и тут Маруся никогда, пожалуй, не смотрит в сторону, Маруся хранит дома рассол, который ни черта не помогает, и аспирин, который помогает чуть лучше, и после того, как Димка ей растолковал, она утром пешком доходит до Макдональдса на Университете, и покупает ему картошки, а детям - хэппи-мил, и дети радуются, даже он радуется, потому что блевать к этому моменту нечем, и, так уж вышло, в Марусином мире бутылка на столе мужчине полагается, и голос, с которым Сережа ведет вялые, но постоянные споры, принадлежит Димке: с которым Сережа, вообще-то, и напился первый раз в жизни, и второй, и третий.
- Ну конечно, а у тебя во всем и всегда Димочка виноват. И Советский Союз Димочка развалил, и даже часовенку.
Заткнись, Борисов.
Макаллан, и пусть бутылка полежит в столе, допьет, как допьет. На втором стакане Сережа думает, что телефон надо убрать - никогда не было привычки даже бывшим звонить попьяне, а теперь так и тянет набрать Димкин номер. За дверью слышно, что теперь все дома, и Наташа объявляет, что разуется сама, Славка бежит на кухню, бежит в спальню и не находит папу, а свет горит, и папа должен быть здесь, но когда Славка стучится в дверь кабинета, коротко и четко, как опытный референт, Сережа малодушно молчит, и там, за дверью, Славка теряется, и уже не несется, а тихо и медленно идет к маме, Наташа затянула бантик в узел, расстроилась до слез, и Маруся развязывает ей шнурки, объясняет, что нужно тянуть за кончик, тогда все развязывается легко, - "Я тянула!" - "Вот так" - "Я тянула! Я честно!". Я честно, Маруся. И пора выходить - надо, надо, - и он выходит, и третий стакан случается только через два часа, и когда Сережа звонит, Димка не отвечает. На следующий день, в планетарии, пока Сережа дремлет в откинутом кресле, и звездное небо светится над ним, и Славка объясняет Наташе, что это вот его звезды - потому что он Стрелец, а Наташа хочет звезды себе, и "мама сказала не жадничать!", от Димки приходит смс-ка: "Что случилось?", и хочется то ли дать ему по шее, то ли швырнуть телефон прямиком в звездное небо, а может быть, по шее полагается Сереже, но лекция заканчивается, и только в машине, устроив Наташу в детском креслице, Сережа достаточно успокаивается, чтобы написать: "Ничего". Вроде больше ничего не скажешь - но Сережа сказал бы, еще как бы сказал. Когда его подрезает тонированная девятка, он выжимает клаксон, с чистом сердцем кроет по матери водителя, и упертый тупой бесполезный мудак, зачем ты так со мной?
Наташа хочет банана-сплит, как Славка. "Что случилось?" - "Ничего". Пока Сережа пластиковым ножом и вилкой разделывает банан на маленькие кусочки, он думает, что, в общем-то, соврал, и на мультике, и на следующий день, за столом - с бутылкой - с Марусиным отцом, это чувство только растет. "Что случилось?" - "Ничего". "Все, чего я хотел. Приезжай и спасай меня". Это тоже вранье, это очень вранье, и Сережа так не скажет даже в шутку, и фига тебе с маслом, Борисов, и не так уж все мрачно, просто накатило, и -
- А помнишь, вообще ничего не должно было "случаться", чтобы мы с тобой поговорили?
Заткнись, Борисов.
Серьезно, заткнись. Хотя бы до понедельника, а там, худо-бедно, отпустит.

@темы: Кроме меня

03:24 

Что сказать ей, чем ее перевернуть? Это его жена, она знает его насквозь, и ей не нужно знать больше, она знает, когда он врет, не дай бог - даже знает, зачем. Попросить ее: Маруся. Пожалуйста, смотри на меня, как раньше. Пожалуйста, возьми человека, которым я должен был стать, защити его, сохрани, спрячь - от меня, от них всех, - в своих глазах. Сбереги его, я прошу тебя. Нет другого места на свете, где я был бы за него спокоен. А он все, что есть у меня, Маруся, он все, чего я стою, на что я мог сгодиться. И я с ним не хорош. Я ему плохой хозяин. Я плохой создатель, плохой материал. Ему не повезло со мной. Когда ты пришла - ты знаешь? - я думал, что он вообще уже не случится. Не выступит из пара, не соберется из моих поспешных обещаний, из чужих настойчивых просьб, склеенных отцовским взглядом, из Димкиных подсчетов и больших ставок. Я думал, фокус не удастся. Наступит момент, и я останусь стоять - перед ними, один, пустой и завравшийся, - и когда они поймут, что я не смог, что моей крови не хватило, чтоб его напоить, что моих сил не хватило, чтоб его к ним втащить. Когда они поймут, что я - просто я, и чуда не будет, и впереди - ни превращения, ни награды. Тогда они меня возненавидят. А потом, что важнее, они разойдутся по своим делам, и я останусь - просто я - наедине с собой. До самого конца.
Но ты пришла. И я увидел его, в твоих глазах. Я раньше не знал, какой он: он рассыпался, как столбик монеток с разным номиналом, как сон - под звонок будильника. Он был из детских кубиков, из чужого мяса, из моего страха и с обложки Forbes. Он был немножко - Чак Норрис, немножко - Довлатов, немножко - мой папа, и самую малость - Димка Борисов. Он казался несбыточным. А когда я хвастался им, когда примерял его на себя, когда представлял, что мне удалось, что он здесь, - он пугал меня.
Но ты не видела ни ошметков, ни шестеренок, ни чужих лиц. Ты видела его во мне. Меня - на самом верху. Меня, наполненного твоей верой. Огромного. Всесильного.
Маруся, не надо жить со мной. Не надо покупать детям подарки получше - и говорить, что они от папы. Не надо тихо уходить в другую комнату, когда я никого не хочу слышать, завожусь с пол-оборота и несу чушь сгоряча. Не надо мне ее прощать. Не надо наливать мне чай, когда я ору и хрипну на переговорах. Не надо обнимать меня за плечи и качать мое кресло после встреч с налоговой и внеплановых проверок. Не надо просыпаться, когда я прихожу в два часа ночи, и целовать мою ладонь, когда я нахожу тебя в темноте. И не садись больше ко мне в машину, когда я готовлюсь ехать один и не знаю, как мне осилить вечер. И не застегивай мои манжеты, и не ищи вместо меня мои очки.
И не люби меня больше. Пожалуйста. Забудь, что я боюсь высоты, что у меня трясутся руки, когда взлетает самолет. Забудь, что я по-разному расхлябан и по-разному невнятен - когда устал и когда выпил. Забудь, как мне нравится поднимать тебя на руки, прежде чем мы займемся любовью. Забудь о женщинах, на которых я смотрю, о тех, с кем я точно спал, и о тех, с кем я спал бы - но как-то не сложилось, не из-за тебя, а само по себе. Забудь о том, как я клал голову к тебе на колени и у меня остался на щеке отпечаток узора - с твоей вельветовой юбки. Забудь долгие монологи по телефону - из мест, где тебя не было, в места, куда я не мог попасть, ни вовремя, ни совсем. Забудь как-нибудь утром завести мои часы.
И смотри на меня так, как раньше. Так, как будто я могу заслонить солнце. Так, как будто ровным счетом ничего обо мне не знаешь - и веришь каждому моему слову.
Храни мою огромную тень, мое несбывшееся будущее. Забери их подальше от меня. Неприкосновенные.
А то, что я понятия не имею, как без тебя жить, - так что ж тут поделаешь.

@темы: Кроме меня

22:09 

"Кроме меня"


Триста тысяч на рублевой карточке, смутная тревога, неразборчивое блядство, жена жалуется, что барахлит стиральная машинка, "Ну сделай с ней что-нибудь, от меня ты что хочешь?" - разве так говорят? Его отец точно так не сказал бы маме, но куда ей до мамы, и отец недостижим, как Эверест. Беглым взглядом по ней: грудь - да, кожа - да, стрижка - да, наверное, новая, но она такая с вечера, и он уже забыл похвалить, и это сошло ему с рук, проскочили, не возвращаемся. Лодыжки - да, губы - да, но так трудно ответить себе на вопрос - а она красива? - что беспокойство растет, и растет, и растет, и он не хочет знать, в чем дело, не находит подходящего оправдания, и пора бежать, и слава богу, и когда он целует Славку в макушку - "Слушайся маму, будь молодцом", - Славка вроде пытается что-то сказать, но дверь близка, надел ботинки, ключи на месте, скорей отсюда, пока это все еще выносимо. Сырники в "Кофемании" столько не стоят, но где еще завтракать - если не в "Кофемании", фонтан брызг из пульверизатора, маленькая радуга над большой толпой, не протиснуться между стульями, у трех человек, с которыми он здоровается по пути от входа, такой же дезодорант, и у пяти - тот же одеколон. Дни полны до краев растерянностью и напряжением, все на свете дается так тяжело, забыл, какому водителю звонить, чтобы на "додже" проверили тормоза, неотвеченные письма, пропущенные встречи, телефон нужно менять - и очень не охота, не охота обедать и ужинать, не охота приходить в офис, а потом ехать из офиса, особенно не охота - невмоготу - оставаться дома, и не вспомнить ни слова из чужих разговоров, на каждого следующего, кто открывает рот, еще больше насрать, чем на предыдущего, и не понятно, что хуже - верить или не верить, что так у всех.

@темы: Кроме меня

World capital of sisterfucking

главная