Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: в ноль (список заголовков)
12:17 

- А что не так с героиней?
- А ты ее родителей видел?
- Я видел. Папа был эпизодник, мама - массовка.

@темы: В ноль

21:15 

А вот теперь это законченная, готовая глава.


читать дальше
Саша добрался до дна. Читает надпись. Смеется: ни звука, только трясется грудь. Чешет бороду. Качает головой. Потом он откладывает коробку. Когда он подходит – лениво, как будто все еще размышляя, стоит ли, - ты уже чувствуешь, что будет дальше, но это так не отсюда и так мало похоже на правду, что ты остаешься стоять, где стоял. Он прижимает тебя к стене – его левая рука у тебя на бедрах, его язык, по твоей нижней губе, его ладонь, у тебя на горле, ты ощущаешь, заранее, каждое его, каждое свое движение – на десять, на двадцать ходов вперед.
Толкаешь его. Ему это тоже знакома, и та же улыбка - узнавания - на его губах, и его пальцы - снова - у тебя в волосах, он рад, он успокоен, он понял, как быль дальше, его рука - под твоей футболкой, и когда бьешь его кулаком куда-то в щеку, он падает, в раз, как подкошенный, не сразу шевелится, но не надо спрашивать, как он, не надо помогать ему встать - а надо бы, пока он не двинулся с места, за дверь, бегом, но он ровно - между дверью и тобой. Плюет на пол. Больше слюны, чем крови.
- Ты совсем двинулась, истеричка?
Странно - страшно - что не матом, потому что вообще - случай располагает. Ничего, ничего. Тут первый этаж, он же единственный. Окно - у тебя за спиной. Злая, усталая растерянность в его взгляде - с тебя на коробку, с коробки на окно, - и ты догадываешься.
"Собрал твое".
- По-моему, Сэм другое имел в виду.
Впервые проснувшись в его постели, чувствовал его запах: повсюду. Когда пошел в душ, старательно, долго намыливался, но не потому, что хотел его смыть, а потому, что тело, в котором ты жил, теперь принадлежало Саше, и нужно было как следует заботиться о его вещах.
Сэм точно имел в виду другое? А должен был?
Плевать.
Плевать.
Стоит ему подняться на четвереньки, и ты уже по ту сторону окна. Мягкая земля, зеленая трава, и до основного здания метров сто, не больше.
- Ну боже ты мой...
Смеется, качает головой. Встал. Полощет пивом рот. Ну, пускай. Может быть, очень смешно. Может, страшно нелепо. Бога ради, истеричка. Но с лучшей стороны окна.
- Да кому ты нужен, господи боже... Тим.
Перемена мгновенна, и этот голос - как голос всех взрослых в мире, как голос в твоей голове, только внушительней и мощнее, как сам здравый смысл
- Вернись в дом. Не глупи.
Нет.
- Дай мой телефон пожалуйста, он на столе.
Нагибается за ним, но не торопится. Смотрит краем глаза. Не поверил бы, что ему весело, даже если б познакомился с ним вчера.
Протягивает. Не отдает, конечно.
- А ты зачем приехал, расскажи-ка?
В дымный зимний день Кирилл лежал на кровати, читал Буковского и пил виски. Не потому, что читал Буковского. Он лежал на покрывале и читал, час, два и три. Иногда он заговаривал - не сам, ни с кем.
- ....здравствуй, Генри. Здравствуй, Кэтти...
Он мог бы быть совсем один в тот день - и этого бы не заметил. Он был не один, ты был дома. Он не заметил и этого. Он читал книгу, чтобы читать книгу, пил, чтобы пить, был, чтобы быть, и не хотел показать тебе - и не тебе, не хотел даже отвлечься, и ему было плевать на то, кто такой Буковский, и кто еще его читает, и зачем полагается его читать, и должен ли он нравиться, и какое следует составить представление.
Кирилл пил, пока не опустел стакан - а он пил виски из в полного, высокого стакана, пил из него любое спиртное, и кефир, и абрикосовый сок, - Кирилл лежал, пока не затекла спина, и читал, пока ему не надоело. Потом он вышел на кухню, куда ты ушел работать, и спросил тебя, стоя в дверях:
- Как думаешь, какого цвета цветы у апельсиновых деревьев?
Ты хотел сказать, что оранжевые. Потом понял, что глупость, загуглил и показал ему картинку.
- Я спросил, как думаешь.
Он улыбнулся, а ты растерялся.
Они белые. Кирилл тоже придумал, что оранжевые. Сегодня, ты ехал на такси мимо апельсиновых садов, настоящих, в настоящей Калифорнии, и тоска понемногу подъедала тебя, потому что ни в одной точке света ты не был бы так далеко - от оранжевых цветов, от "Хлеба с ветчиной", от головы Кирилла, - чем здесь, в апельсиновых садах.
Три дня назад - одиннадцати часовой перелет с пересадкой в Амстердаме за день не считается - Сэм позвонил и спросил, куда к тебе можно подъехать. Ты стригся. Назвал ему адрес. Он пришел с коробкой. Наверное, ты выглядел точно так же у него на свадьбе. Твоя коробка была с большим бантом. Саша на свадьбу не пришел. Саша тогда уже месяц, как заблокировал твой номер, у него шел суд, а ты улыбался Сэму и делал вид, что вы все друзья, лед под ногами был таким тонким, что с каждым шагом просачивалась вода, и ты ждал, что вот-вот рухнешь в полынью.
В парикмахерской, Сэм поставил коробку в сторонку, как будто на нее и внимания обращать не стоило, он шутил, расспрашивал про мастера, и как ты нашел это место, и сколько здесь берут, попросил у девушки чего-нибудь попить, она принесла зеленую колу - в зеленой банке, кола-то была обычная, - он еще минут десять крутил ее, удивлялся, как ребенок, говорили про Славкин мультик, спрашивал, где новый офис, напросился в гости, рассказывал, что Сонька построила трех-ярусный торт в песочнице, что Машка ездила на съемки в Петропавловск Камчатский, и там на пляже черный песок, а дома разноцветные, как в детской сказке. А потом он спросил:
- Ты же в ЛА улетаешь?
Некуда было деться из кресла. Тебе подравнивали виски, и даже кивнуть не получилось.
- Круто - визу сразу дали? На три года? Ну прямо вообще красавчик. Слушай, мне нужно передать одну штуку - я серьезно, я в долгу не останусь. Я сейчас никак не могу из страны уехать - Машка работает, дети, ну ты в курсе, вот это вот все, а у Сашки же день рождения вроде как...
Саше - тридцать пять. Послезавтра.
- Ну, и очень надо вот эту штуку к нему закинуть. Если хочешь, я - я не знаю. Я даже место в багаже оплачу. Ну или проставлюсь. Тимка? Спасай!
В зимний день, под желтой лампочкой Кирилл читал Буковского. Что бы он сказал Сэму - будь он на твоем месте? Ничего - потому что не был на твоем месте. Что бы он сказал Сэму - на своем месте, под желтой лампочкой? Нет. Потому что нет. Потому что нет. И никак это не моя проблема.
А потом Сэм взял бы посылку и пошел бы дальше, потому что - нет. И мир бы не перевернулся. Пол не раскололся бы под ногами. Парикмахер Эдик на воткнул бы ножницы тебе в горло. Не погасло бы солнце.
Но на своем месте был ты. И почему-то - из-за "слюнявчика", который на тебе висел, из-за парикмахера Эдика, из-за большой белой коробки, которая стояла на подоконнике, на дорожке глянцевых журналов, - ты не придумал, как отвертеться, куда вырулить с этой темы, и Сэм ушел, оставив коробку, махнув на прощанье рукой, а догонять его, возвращать ее было бы как-то совсем несуразно, но главное - это ты понял потом - тебе было так глубоко наплевать, везти ее или нет, к Саше или не к Саше, и как же дело обернется дальше, что ты просто не дал себе труда.
Пройдут годы, и дни, и будет Эл-Эй и Москва, Венеция и Канны, папки с визитками, обеды под навесами, бесполезные разговоры, короткие встречи, распухшие записные книжки, шестнадцати часовые смены, - и ты. И ничего из того, о чем ты не можешь забыть. Ни клейма, ни печати не осталось на твоем теле, у тебя на лице, и твоя история так запутана, так плотно обложена молчанием, что ты можешь выдать ее, за что угодно. Неправдоподобно легко оставить за спиной тех, кто знает ее, кто может поправить или одернуть тебя. Не о чем волноваться, не о чем вспоминать, ведь ни свидетелей, ни последствий - не ждет впереди, а с теми, кто был там, с тобой, - все. Все. Вычерпано, до донышка, и вам нечем ни поманить, ни ранить друг друга, у Саши шансов тронуть тебя, как угодно, меньше, чем у тебя - споткнуться о тень на полу. Воспоминания понемногу стачиваются, усыхают, и никто из вас не остался тем, кем когда-то был. Все, что с тобой случилось, не ближе, не реальнее, чем оранжевые цветы, которые выдумал Кир,
Все вы, и ты первый, постарались на отлично, фабрика по превращению чего-то - в ничто - работает в три смены, и выдает стабильный результат. Ничто - не болит, ничто - безопаснее, ничто не требует - ни сложных слов, ни неловких движений, об него не собьешь костяшки, и незачем вроде как от него бежать - не от чего, и нечего ждать.
Теплый чайный загар на Сашиной коже, душистым летом, в Измайловском парке. Трава из-под тримера. Осколки солнца в струе фонтана.
Мутное утро перед рейсом, сталкиваетесь в дверях, лоскут горячей кожи под рукой, запах твоего шампуня - в его волосах.
Океан за дверью. Он режет яичницу прямо на сковородке и съедает кусок с ножа.
Кир, в валенках, стоит посреди площадки, широко расставив ноги, как капитан на мостике, вата торчит из рваного пуховика.
Засохшая слюна в уголке рта, жужжанье сервака, разбухает фонарь за окном, пока дождь заливает стекло, он заснул в монтажке, ты не будишь его - и не едешь домой.
Наглый кот лезет в ноги даже после того, как ты сыплешь в миску корм.
Оранжевые цветы в апельсиновых садах.
Зачем ты приехал?
Он последний, кому стоит сказать об этом, но ты любил его. Ты любил его. Где-то между делом, он сравнял тебя с землей. А потом ты кинул в него тем немногим, что стоило беречь, что не принадлежало ему - ни на пядь, ни на день. И сегодня, завтра, вечера - это более ли менее все, что ты есть, все, что можно о тебе рассказать.
Ты не мог допустить, чтобы это превратилось в безопасное, онемевшее ничто. Даже если вместо него теперь - только бездарная возня и вялый срач.
Саша читает твою переписку в вотсапе.
- Да за тобой не приедут еще два часа!
- Отдай телефон. Прошу тебя..
- Ладно, закончили, все.
Вялая отмашка, через плечо: мол, зашел внутрь.
Ну не отдавай.
Телефон до тебя не долетает, падает на лужайку, но ты за ним возвращаешься: еще не хватало.
Сообщение, минут через десять: "У тебя что, месячные?". Ты сидишь на обочине, за территорией центра, и садится солнце, а подом подъезжает пикап.
запись создана: 23.03.2016 в 20:26

@темы: В ноль

16:52 

Застывший лес. Лошадь бежит через силу, она тяжелая, тяжелое седло, тяжелый всадник – узкая спина в серой шинели на плейбеке – тяжелый стук копыт. Площадка затихла, скрипт зажимает рот платком, чтобы не кашлять, простужена, Паша за камерой, вторая – на статике, третья делает на кране облет, Кирилл Мальцев не смотрит в плейбек, он даже не смотрит на лошадь, не смотрит, как дают отмашку ветродую, как мертвая, прошлогодняя листва улетает из-под копыт. Кирилл Мальцев смотрит на человека, который поднимает ружье. И стреляет лошади в переднюю ногу. Лошадь падает: кубарем. И ты столько раз видел этот трюк на экране, что сперва не чувствуешь подвоха. Но разрушительная сила, которая рвется – из-под копыт, от опрокинутой туши, от вспаханной земли, - так велика, что оглушает. Не можешь пошевелиться, не знаешь, что делать, и как тут подать голос – мотор же! – что с всадником? Кто был в седле? Лошадь барахтается, но не может подняться. Ни от кого, ни одного вопроса. Голос Кирилла – настолько ровный, как будто наложен сверху, в студии, за сотню дней, за сотню километров отсюда:
- Алеш, нормально все?
Узкая спина в серой шинели, перемолотый всадник, куски-детальки от сломанной лошади – перепутаны, брошены, она дышит, и ржет, и фыркает, и не может встать.
читать дальше

@темы: В ноль

21:00 

Перед Гоголь-центром – толпа. Такси медленно-медленно ползет, машины – впереди, машины – сзади, мировой змей обвивает Землю, бесконечный поток течет мимо крыльца, все эти люди пришли сегодня, потому что у Кирилла – премьера, и Тимур не видел спектакль, Тимур не был на репетициях, он не любит Шекспира, он плохо помнит «Макбета», но как он рад, как он гордится: им, собой – за то, что с ним знаком. Он уже тянется за телефоном, чтобы сфотографировать публику у входа, каждый зритель – сокровище, спелая ягода, новая блестящая монета, собрать их, пересчитать, протянуть Кириллу в ладонях.
Чем Кирилл ответит? Даже в хороший день – ничем, кроме усталого презрения. У них не лучшие дни.
«Для него успех – статейка в Афише, господи, ну о чем вы».
Застарелое разочарование, газовая копоть, давние споры, слова по-прежнему ранят – они никуда не деваются из тебя, пусть и заросли свежей кожей. Как бы ты ни старался, ты остаешься пустышкой. Дешевкой. Таких как ты – ровно каждый, и каждый – честнее, чем ты. По крайней мере, потому, что не старается. В тебе нет ни капли тебя, ничего настоящего, ничего, что уцелеет, если вытащить на свет. Ты даже не отражение, ты обобщенное понятие, пережеванная жвачка, переваренная масса. Через твой рот идут чужие слова, в голове – чужие мысли, ты близкое эхо, ты джаз-кавер из Шоколадницы, на крепко заебавшую песню.
Ты помнишь все это наизусть. Чему это тебя научило? Вовремя отключать телефон.
Тимур выходит из такси, идет через толпу. С ним здороваются. Он здоровается. Половину он не узнает. Половину узнает – и надо бы задержаться, полезно с ними поболтать, удачно, что они сегодня здесь, приятно, что они его помнят, и…
Ему не надо спрашивать себя: «Что, если Кирилл прав?». Тимур знает, что это так. Он сделан из перепостов, приятных марок и мелких движений. Он не отличит золота от пластика и мышь от горы. Он приехал, чтобы найти Кирилла. Поговорить с ним. Уехать с ним туда, где он теперь живет, а лучше бы, конечно, лучше – забрать его домой. О чем он думает? Ух ты, здесь Федорович, ух ты, здесь Серебрянников. Ух ты, здесь Данила Козловский, интересно, уместно будет сделать сэлфи?
И какой, к черту, Данила Козловский.

@темы: В ноль

20:15 

- Это как игра в шахматы. Ты не можешь пропустить ход, а если ты слишком долго тянешь - ну, это проблема.
- Это не шахматы.
- Да. Я сказал - это КАК игра в шахматы.
- Но это не шахматы.
- До чего же ты сложная.
- Тебе не обязательно это делать.
- Придется. Люд! Люд, он познакомил меня с отцом. Привел домой к своим родителям и сказал, что мы вместе живем. И его отец пожал мне руку. Я -
- Мой отец не пожмет ему руку. И слава богу, честно говоря, это хороший знак.
- Я по-крайней мере должен пригласить его к нам.
- И что ты сделаешь, когда он приедет? Скажешь, что вы встречаетесь?
- Этого я не скажу.
- А тебе не кажется, что так будет только хуже?
- Они не обрадуются. Совершенно.
- Я не предлагаю им рассказывать, я хочу, чтоб ты был жив.
- И что ты предлагаешь?
- Когда я знакомила с ними Дениса, кончилось тем, что Денис послал его на хуй -
- А я думал, Денис не ругается.
- Я тоже так думала. А он ответил, чтоб мы оба выметались из его дома. Прелесть в том, что был снежный завал в поселке, и до утра было не выехать, но нам все равно пришлось выйти за дверь. Его это не устроило: мы были на ЕГО участке. Поэтому еще два часа мы расчищали снег, только чтобы открыть ворота, сдать на "жуке" назад - и въехать в другой снег, а уже там, на дороге, ждать снегоуборщика.
- Мама рассказывала, что прошло не очень.
- И что сказала?
- "Я не хочу об этом говорить".
- Через два часа он вышел. Чтобы закрыть ворота. Она не вышла вообще.
- Ты не хочешь еще раз прокатиться на Медное? Я просто так спросил. Ну, ты просто так увлекательно рассказываешь, вы там отлично провели время. Дэн не хочет - не знаю, взять реванш? Где-нибудь в следующую субботу? Сейчас лето, никакого снега...
- Либо твой парень увидит, что между ним и наглым хамлом ты выбираешь наглое хамло, а потом бросит тебя, либо сорвется - скажет ему все, как есть, - и дальше будет...
- Апокалипсис сегодня.
- Заметь, мне проще: я всегда могу сыграть на сложном конфликте - как-никак, он мой отец. А тебе-то зачем в это ввязываться?
- Наш общий знакомый... в общем, он шагнул из шкафа. Собственно, из-за этого все и случилось. И Кирилл посмотрел это...
- На видео - шагнул из шкафа?
- Да,
- Эксгибиционисты хреновы.
- ...и сказал: "Поехали к моим в субботу".
- Это я уже слышала.
- И меня вырвало. Клянусь. Меня вырвало, я едва успел до унитаза. А меня слишком часто рвет в этих отношениях, можно сказать, отношения по этому поводу - на грани разрыва.
- Мой маленький Стэн Марш.
- Я должен показать, что это не то, что он себе подумал.
- А что он подумал.
- Главное, чтобы не: "Я ни за что на свете не хочу, чтобы о том, что я с ним сплю, вообще однажды кто-нибудь узнал".
- Ничего страшного не было бы, даже если и не хотел бы.
- Если бы я это "не хотел" так... звучно не высказал - то тогда конечно.

@темы: В ноль

14:04 

- Утро доброе.
Шурка улыбается, он выглядит неоправданно, непростительно счастливым, и хочется то ли сбежать, то ли обнять его.
- Ты похудел тут, я смотрю.
- А день-то задался, по ходу.
- Глаза открой.
- Не-а.
- Открой - а то поменяю, блядь, тебе мочовник с наркотой местами, пока не видишь.
Шурка смотрит на него, медленно, терпеливо моргает. Чего ждет? Потом:
- Спасибо, что пришел.
- Завали.
- У тебя там жопа с койки не свисает, скажи мне?
- Я стульчики подставил, если что.
- Тебя сейчас ссанными тряпками отсюда выпиздичат, если увидят, что ты на койке в ботинках лежишь, еблан. Ты что мне тут исполняешь?
И впервые за два месяца - в голове полная тишина.
Черный экран.
::Bolt^
Плейбэк упал.
- Шур.
Руки дрожат - даже вот так, когда сложены вместе.
- Ау?
- Я, по-моему, больше не могу.
Пришел в палату к эпилептику, которого сутки, как выдали из реанимации. Самое время пожаловаться на жизнь. Умница, Кирюшенька.
А Шура смотрит, как родная мама, губы шевельнулись, то ли неловкая такая улыбка - то ли что-то хотел сказать. Губы влажные, розовые, сильно видно сейчас шрам на верхней, почему-то кажется, что они будут холодные, и надо - надо - чем-то загладить, надо как-то поправить, вообще не стоило, и хуже не мог ничего придумать - но уже подвинулся вперед. Это, наверное, как раз из-за шрамов - да? - но он как-то очень странно отвечает, ощущение такое, как будто чужой рот из поцелуя постоянно ускользает, напираешь, потому что он - уходит, и в результате почти лежишь у него на груди, когда его рука упирается тебе в плечо, и приходится отодвинуться. Шура жадно дышит, глаза блестят, улыбка - совершенно ошалевшая, ямочка на щеке, и не отвести взгляда, так спокойно было, пока целовал его -
- Настроение такое, что хоть в яму с дерьмом прыгай, да?
Говорит осторожно - как будто прислушивается. Можно не отвечать.
Еще осторожнее, медленно, чтобы не дай бог не рвануло:
- Не надо прыгать - в эту яму.
Кирилла встряхивает, как будто засыпал - и приснилось, что навернулся.
- Шур, я, как бы -
По его телу - движение, подбородок вверх, спина выгибается, на секунду пугаешься, что это начало припадка, но волна проходит, он едва заметно дрожит, и потом кивает, молча, не открывая глаз, и переворачивается на бок, толкает твое колено своим, все нормально, едем дальше, но обязан - обязан - спросить, что бы он там ни думал:
- Мне уйти?
Быстро, щедро, ты едва договорил:
- Нет.
- Я уебок.
Глазами не видно, но слышно - улыбку:
- Да.
Колется. Кирилл смеется: потому, что смеется он. Не удержаться.
Ночь, грузовой заезд к павильону, куришь, пьете кофе из одного стаканчика, передаете из рук в руки, он заметил, что ты после него вытер пластиковую крышку. "Кирилл! Кирилл, Кирилл: послушай. Вопрос на засыпку. А если б мы хуй один на двоих сосали, ты бы вытер после меня или как?", у тебя кофе пошел в нос - не потому, что шутка была смешная, она была не смешная, она была уебанская, - а потому, что...
Потому что...
- Можно я тут посплю у тебя?
- Пока тебя на хуй не выгонят, а ко мне больше вообще никого не пустят? Конечно, располагайся.
- Удобно, нормально?
- Ты ж сам сказал, что я похудел.
- Ну не настолько же...
- На хуй пошел! Пошел на хуй из моей палаты. Раз ты вот так со мной...
- Заткнись, пожалуйста: я, блядь, оглох сейчас, как рядовой Раян после воздушной атаки.
- Ты доебал: приперся на мою койку - слушай теперь, как есть. Я что - виноват, что у тебя уши такие нежные...
- Два месяца тебя не видел - и еще бы два не видел, такой ты.
Кирилл отворачивается, Шурка дает ему подсрачник но очень щадящий, слегка. Кирилл прикидывает, чем ответить, когда он поворачивается обратно, в палате темно, прошло девять часов с копейками, Шура смотрит с планшета Braking Bad, и раньше, чем Кирилл успевает подать голос, объявляет:
- Мне ваш сон, ваше величество, обошелся в пять косарей. Жду пополнения казны.
Кирилл кладет голову к нему на брюхо. Крутится шутка - "возьмешь натурой?" - но ничего хорошего в ней не будет, и вместо этого Кирилл спрашивает:
- Его величеству есть, чем сушняк сбить?
- Сходи да купи, не переломишься.
- Хуй потом меня обратно впустят.
- Хуй ты мне тут обратно нужен.
- Хохлушка на дискотеке, блядь. Я удивлен, что я не проснулся, пристегнутый, блядь, тут наручниками. "Не нужен"...
- "Я Кирилл Мальцев, я сокровище нации".
- Как ты думаешь, Папа Джонс пиццу сюда доставляют?
- Еще за пять штук? Да без вопросов, мне кажется.

.

@темы: В ноль

01:35 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
12:06 

- Надо прибраться.
- Да.
- Сегодня.
- Да.
- Сейчас.
- Да. Как только будет двенадцать. До двенадцати я лежу в кроватке - и ни хуя я делать не буду.
- Но потом мы уберем?
- Да.
- Обещаешь?
- Конечно!
...
- Так, двенадцать ноль-пять, ты поднимаешь свою сраку с кровати, мы встряхиваем ее, потом ты ложишься обратно, а я делаю все остальное.

@темы: В ноль

05:10 

Приезжаешь на площадку к полуночи: к Паше, только к Паше, и то потому, что нужны бабки, дальше вообще никак, дома - полбутылки выдохшегося пива, сухой хлеб и арак, который Вахрушев привез из Тель-Авива, не смог выпить и раздал сотрудникам, на те боже, что нам негоже, вкус - как у геопароска пополам с водкой, не лезет в горло даже матерому алкоголику. Спальный район, дальнее Жопино, таксист не знает, куда дальше ехать, тормозит у здоровых бетонных ворот, к вам подруливает мужик из шиномонтажа, спрашивает, кого ищете, в руках - гаечный ключ, у тебя потихонько шерсть встает дыбом на жопе, звонишь Паше, молишься, чтоб не мотор, чтоб мобильник был не выключен, Паша снимает трубку и говорит, что пришлет админа. Объясняешь мужику, что здесь снимают кино, объясняешь таксисту, что не будешь платить за то время, которое он протупил, у тебя четыре сотни - и больше нету, так что ему придется смириться, ворота открываются, точь в точь как во Влестелине Колец, и еще пятнадцать минут вы админом идете по грязище и щебню, к заброшенному складу, мимо каравана, мимо сортира и курящих пастанцов, мимо буйной растительности и гнилых досок, и вот он - Пашка, в дождевике, впопыхах доедает сэндвич из контейнера, готовил сам, вытирает бороду, отряхивает руки, жмет твою ладонь, крепко, тянет под крышу, здесь толпа народу, подкачивают батут, будут снимать падение, каскадер готовится прыгать, говоришь:
- Пейзаж - один в один из пост-апокалипсиса, ты видел стену эту, в которую лезет трава? Да тут "Сталкера" можно снимать...
Закуриваешь. Даже Паше не станешь признаваться, но в такие моменты - ужасно скучаешь, больше месяца сидишь без работы, срать на офис, славу богу, больше в твоей жизни вот этого дерьма не будет, срать на Вахрушева со всей его хуйней, срать на канальных редакторов, у которых в кадре нельзя показать коробок спичек и сказать слово "жопа", зато можно ебать мозги, кидать зигу и махать кадилом так, что зрителям прилетает в лоб. Срать на ОТК, на минкульт, на Медынского лично, на серьезные встречи, на больших ребят в переговорке, срать на MIP, на украинский прокат, ради которого надо замазывать каждый номер на каждой сраной тачке, каждую русскую вывеску и каждого ебучего двухглавого орла, срать на бренды и лого, на футболках, компах и мобилках, срать на монтажоров, на логеров и на операторов, срать на весь "Камелот", на всю лживую "большую семью", которая не единого дня не была семьей, где никто никого не отстаивал и никто никого не берег, где никто никого не ебал - в лучшем смысле слова, положа руку на сердце, но площадку - жаль. На площадку - хочется. Хочется, чтобы двадцать человек подряд с тобой здоровалось - "это ж Славка!" - и радовалось тебе, и ты всех узнавал. Хочется чувствовать, что ты больше самого себя, и что-то происходит, что-то важное, и каждый новый день чего-то стоит, и вы одна команда, и тебя поймают, если будешь падать, и все не зря, и кому-то, хотя бы в этом тесном коконе, посреди развален, в куче мусора, - не насрать на то, чем ты занят.
Паша рассказывает, как построите кадр. Каскадер падает на батут - каскадер падает со стремянки - актер лежит на земле - актер прыгает сверху на тросе. Затираете батут, затираете трос, получаете полный эффект, как будто герой у зрителя на глазах летит с крыши и падает с пятидесяти метровой высоты, в пыль, в мясо. А ретушировать и клеить здесь будет уже кто-то другой, не ты, хотя ты сделал бы лучше, и Паша говорит тебе об этом, на всякий случай, и сует пять штук тебе прямо в карман, на всякий случай, чтобы тебе не надо было протягивать руку, чтоб ты не мог отказаться - но ты не откажешься, жрать нечего, тебя пока не берут никуда, и вряд ли это безработица, вряд ли это совпадение, на вопрос:
- Паш, я чего, в черном списке? У нас так теперь, да?
Он не отвечает, молча разводит руками, и у тебя за плечом голос:
- Слава! Как здорово, что приехал. Видел, да?
Пошла - на хуй - дешевая - блядва. Вот что надо сказать. Точно - стоит сказать, если тебя уже объявили нерукопожатным, хуже все равно не будет, а так - хоть какая-то радость, но ты оборачиваешься, тебе в глаза, вместо прожектора, лупит ухмылка Тимура Ракимова, во все ебло, и вроде как предполагается, что посылать его не красиво, раз рядом Паша, раз вы друзья, и - каким-то чудом - они тоже друзья, тоже с Пашей, непонятно, каким вообще боком, но ты не спрашиваешь, главным образом потому, что Ракимов был тут до тебя, они знакомы четыре года, и тебе страшно пороть неудобную хуйню, просто потому, что ты не знаешь наверняка, кого Паша выберет.
Есть хорошие шансы, что кто угодно, где угодно, в чем угодно, - в ближайшем будущем выберет не тебя. Когда ты уходил, хлопнув дверью, в этом был азарт, был кураж, Добби был свободен, и все было так легко, так радостно, а теперь ты цепляешься за карниз, на нем борозды от ногтей, тебе до усрачки боязно падать. В ответ Ракимову - пожимаешь плечами, вроде как улыбаешься, хотя точно видно, что ты словно говном поужинал, он треплет тебя по плечу, а ты не пробуешь заломить ему руку, в рации - "Готовность номер один" - Паша уходит, в секунду, ни слова не успеваешь ему сказать, идешь к плейбеку, честно говоря, надеешься переждать до конца смены, чтобы с Пашей уехать к нему домой, на такси тратиться не хочется, что важнее - не хочется ехать назад, к себе, в темную съемушку, там ни одного звука, кроме возни у соседей с верхнего этажа, кроме шума в трубах, но ты один, и некому тебя позвать, даже пьяным засыпаешь с трудом, а трезвым не ложится так давно, что понемногу начинаешь волноваться, все твои планы, весь твой размах - они остались в совсем другой жизни, и ты-то ушел из нее, тебе в спину, тебе под жопу швырнули все, что ты мог там забыть, от бумажек и фенек с рабочего стола до твоего имени в общем списке, в титрах, в любых, на год вперед, а вот из твоей квартиры, из твоего компа, из твоей головы эта жизнь никуда не исчезла, осколки повсюду, их не достать, но кроме тебя совершенно некому охуевать по этому поводу, и сольный концерт пора прекращать. Хрен с ним, с Ракимовым. С ним бессмысленно сраться, и так все понятно, мы все здесь друзья - но ты пальцем о палец не ударишь ради меня, я - ради тебя, и, в общем-то, я для тебя - банановая кожура под ногой, баг в системе, лишний гемор, который вот-вот вскочет и доставит тебе хлопот, а ты для меня никогда не стоил даже разовой таксы, которую берешь у Вахрушева за отсос, но так уж случилось, что я здесь, и ты улыбаешься и машешь, а я так уж и быть не вцеплюсь зубами тебе в лицо. Хуй с Ракимовым. Гораздо трудее смириться - с тем, что Паша его друг - и твой. Слушал тебя на кухне, увел тебя, когда тебя сорвало, звонил тебе в первые дни, приезжал, готовил ужин, гнал тебя в душ, вместе смотрели "Время приключений", он молчал и кивал, пока ты орал, он говорил, что все впереди, что все пойдет на лад, - так, чтобы ты поверил. И он что - он жрет эту улыбку? Он вот с этим находит - о чем поговорить? Он все так же будет пожимать ему руку - что бы он от тебя ни услышал, сколько раз бы он ни кивнул, что бы ты ни сказал, как бы ты ни был прав? Тим Ракимов - никуда не денется с карты. Тим Ракимов будет пожимать руку Вахрушеву. И - как оказалось, вы только вдумайтесь, мои маленькие друзья, - будет ложиться к нему в постель, но эй - все в порядке, у всех, кроме тебя. Ничего, родной, зато ты положил пятерку в карман, а если совсем припрет, пойдешь рисовать портреты на Арбат - как-никак, а все-таки отучился в художке.
Дремлешь у плейбека. Холодно. Течет вода. Греешься у буфета чаем. Совершенно ни зачем - флиртуешь со скриптом, она отвечает, и тебе неловко, после третьего стакана не утерпеть, нужно отлить, спрашиваешь, где сортир, она теряется - и слава богу. Трогаешься в обратный путь - мимо буйной зелени, мимо досок и луж, мимо гор щебня и мокрых кустов, с комфортом, в царском уединении справляешь нужду, идешь назад, но на встречу - постанцы. Кто-то достал мобильник.
- Во-во-во! Прямо дым, зацени!
Оборачиваешься - за сортиром правда дымится. Народ туда спешит. Воздух мокрый, под ногами - грязь, вода, здоровенная лужа, и мозг вообще не верит, что тут может быть пожар, но за пердвижным сортиром, из двух окошек, вырывается пламя. Грим-ваген горит. Возбужденный ропот. Рабочие, светики, актер второго плана, Нина, ассистент гримера - эта скулит: вашу мать, у меня там рюкзак.
- Ебать! Пожарных хоть вызвали?
- Нашим скажем? Или мотор?
- Там нечему рвануть хоть?
- Чему рвануть? Там по-твоему тратил что ли?
- Там бензин, умник, блядь...
Вдруг справа - движение, толкнули кого-то в первом ряду, летит куртка в лужу, кто-то - прямо перед тобой, на пустом пяточке, потом - на ступеньках грим-вагена, тебя сбоит - вроде как, не понимаешь, что происходит, не знаешь, кого туда понесло, хотя дело все как раз в том, что разглядел отлично, видел, кто с третьей попытки пробил раскаленную дверь в грим-ваген, секунд через двадцать - Тим Ракимов вылетает обратно, задохнулся, надсадно кашляет, тебя отпихивает Паша, оттаскивает его, от огня подальше, он никак не может разогнуться, Паша орет на него: так, что слюна изо рта.
- Ты что, блин, творишь, мать твою? Куда несет тебя?
Вдыхает.
- Воду сюда! Сейчас. Канистру, бутылки - быстро. Коля, Жень, Миша - огнетушитеь принесли, один в автобусе у массовки, другой должен быть на площадке. Паш - людей посчитай, только точно. Лера, вызови пожарку и МЧС. Куртка кожаная есть у кого-то?
Снимаешь косуху, суешь ему. Все забегали, только Паша на месте.
- Даже не думай, я кому сказал!
Очень тихо, тише, чем шум от пламени, а его не описать словами:
- Там Валера Грачев - и кто-то еще, я не видел.
Выливает на себя бутылку, куртку на голову, Паша - злой, растерянный, обалдевший, и ты, явно, стоишь такой же, а он пропадает внутри, второй раз, там лопается последнее стекло, в самом хвосте, Паша хочет сунуться следом, но даже не боится - не понимает, как подступиться, потом, мимо ступенек, из огня вываливаются два тела, Паша бегом бежит туда, поднимает брызги, постанцы выпускают оба огнетушителя, пополам - на вас и в пожар, Валера Грачев лежит в грязи, бестолково, без остановки вертит головой, вы с Ракимовым вдвоем тащите его подальше, кто-то из девушек вскрикивает, к вам проталкивается Дядя Леша, ничего, блин, не пропустил, режиссер, твою мать, Тиму подпалило волосы, он в пене, твою куртку он проебал внутри, где-то там, в кармане, догорает твоя пятерка:
- Леш, там женщина, сразу после второго зеркала.
Дядя Леша вообще ничего не говорит - быстро кивает, Паша ловит его за плечо:
- Давай я внутрь. Что?
Это - уже Тиму.
- Ты себя видел? Ты там щас останешься - герой, твою мать!
Даже сирены не слышно. Если таксист искал сюда дорогу по навигатору полчаса - сколько будет искать пожарка? Просишь скрипта:
- Дуй к воротам, встретить, посмотри, чтоб им открыли, быстрей!
Вроде - держишь всех в поле зрения, но когда оборачиваешься - всех троих нет, в голове проносится: ничего из того, что вы делаете, делать не надо бы, если надо бы - то не так, видишь Пашу, с последним огнетушителем, заливающим пену в окошко, видишь, как по очереди ныряют в огонь Тим с Дядей Лешей, у того футболка задрана на нос, смешно, торчит голое пузо, блестит, потом вдруг - задержка, и Тима не видно, Паша дергается на месте, потом влетает внутрь, ты - уже на полпути к ним, но Паша тут же выпрагивает, они сгружают девушку, подбегают мужики, чтобы ее забрать, у Паши свитер горит, тушишь, хлопаешь голыми руками, странно, что не горит борода, и вот тут у тебя под ногами прыгает земля, одной волной тебя укладывает, перед глазами - звезды, сквозь смог, на секунду - забываешь, где ты, жуткая тяга, как в семь утра после крепкой попойки, забить на все, потом понимаешь, что был взрыв, там, внутри, но ты вроде бы цел, отползаешь куда-то в бок, сесть сразу не получается, как будто наткнулся на что-то перед собой. Заползаешь на четвереньки. Паша стоит на коленях, прямо на фоне пожара, к нему подбегают Дядя Леша - он был подальше - и парень из массовки, поднимают его: первым, его лучше всех видно. Он мешает им. Пламя орет - серьезно, не передать словами, никому не мог рассказать потом толком, но у него свой голос, яростный. Перед глазами - мутно, вытираешь - но не помогает, оглядываешься, повсюду, но не видишь Ракимова, потом чувствуешь чужую руку, и сразу следом - чужой вес, целиком, едва под ним не падаешь.
- Нормально?
По лбу у Тима катятся грязные капли, щеку он ободрал, упал, наверное, лицом вперед, когда рвануло, весь - в земле, в глине, а потом видишь - что и в крови, думаешь - ну херовый же грим, но такой перебор - ну куда, на кой, и голос над ухом:
- Славушка, поползи отсюда как следует. Это, по-моему, был не бензин. Бензин еще будет.
Смешно - но как будто не можешь вспомнить, куда ставить руки, куда ноги. Надо бы встать, но тут - при первой попытке опрокидываешься назад. Неужели они вас не видят? За спиной - огонь столбом. Но тянут за шиворот, и приходится шевелиться. Под ладонями - хлюпает, брызги - во все стороны. Он стона над ухом пугаешься сильнее, чем от огненного рева за спиной, если он упадет - кто потащит тебя вперед? Впереди - чужие руки, чужие ноги, тебя поднимают, мутит дичайше, хочется одного - лечь обратно, в месиво, в лужу, щекой - в тихий холод, и чтоб никто не трогал, язык прилип к небу, толком не выдать ни слова, всякий раз, когда пытаешься сползти вниз, тебе не дают, где-то в стороне Тим Ракимов заставляет ребят отойти подальше, и спрашивает результаты переклички, и админ докладывает, что пожарные уже на въезде, и ты слышишь сирены, а потом - как будто даже моргнуть не успел - просыпаешься на заднем сиденье Пашиной машины. Голоса, впереди:
- Рука болит?
- Чуть-чуть.
- Очень здорово, что болит. Жалко, тебе ее вообще не оторвало. Рэмбо, блин, мне достался. Скорая точно тебя отпустила? Или тут тоже выебнуться успел?
- Паш, давай потом, мне сейчас не очень хорошо...
- А странно, чо ж тебе не хорошо, а?
- Я куртку Славкину потерял.
- Как ты башку там не потерял? Если б ты на глазах у меня не был - я б сказал, что ты и поджог. Чисто чтоб потом влезть. И мне волос седых на жопе устроить.
Хочешь сказать, что бог с ней, с курткой. Подарок. Когда просыпаешься снова - так ты помнишь, на самом-то деле, к Пашке, скорее всего, ты поднялся на своих двоих, просто не проснулся толком, - ты лежишь на полу, у Паши дома, а Тим спит на диване, похож на рядового Райана и на куль дерьма, забинтованная рука свисает на пол, и его лицо вдруг кажется лицом другого человека: то есть вроде бы, все на месте, никаких перемен - очевидных, но ты как будто знал его всю жизнь, и от сердца к брюху - теплая радость, узнавание, как будто прислонился к нему взглядом - понял, что удобно, и решил не отлипать. .

@темы: В ноль

17:00 

- Давай пошлем его на пятый канал?
- Продюсером. Генеральным.
- Чтобы я его обанкротил или поднял? Или в чем дело?
- Обанкротил. Но после нашего проекта.
- Я скажу тебе так. Пошли. Пошли. Был Пятый канал - я из него сделаю два Вторых и один Первый.

@темы: В ноль

14:05 

читать дальше
Приятно - у него хорошо получается, всегда хорошо получается, но руки он держит на коленях, на своих, работает телевизор, на их этаже останавливается лифт, и хотя Кирилл сидит, бревно бревном, у Тима не меняется ни скорость, ни техника, он делает, как делал, старательно, но спокойно, и тоже - без тени желания или, наоборот, неуверенности, даже массаж от левого мужика был бы как-то интимнее, но это Тим, его мягкие пухлые губы, его опущенные плечи, его сутулая спина под черной рубашкой, его закрытые глаза, мирная сосредоточенность в его лице, и полная, убийственная стерильность, врачебное равнодушие - в его прикосновениях, чем глубже Кирилл окунается в это, чем упорнее пытается поймать ощущение, тем сильнее заводится, но не так, не так, как хочется, с Тимом, теперь.
Придержать его голову и драть его в горло, чтобы он давился, чтобы выгибалось и дрожало это пустое, чужое тело.
Показать ему. Чтоб не мог отвернуться. Чтобы раз и навсегда.
Чтобы слезы из глаз. Сделать ему больно. Сделать так, чтоб больше не мог терпеть - он же терпит, терпит, и чувство такое, как будто Кирилла предали, как будто Тим швырнул ему в ебало, собрав в горсть, каждый день из этого года, каждый день, когда Кирилл старался (так старался, ну ладно, ладно, не взлетело, ясно, но ведь так старался) быть тем, с кем не надо - терпеть.
А он непрошибаемо спокоен. И так надежно - от него отгорожен. Снести его, закатать в асфальт - пусть его проймет, пусть он тоже почувствует, сколько раз на него набрасывался - потому что не мог этого вынести, какого хера ты с собой это делаешь, господи, - для меня, для него что ли? Для того, чтоб проходить на премьеры в Октябре и здороваться за руку с левыми уебками, у которых вроде как бы примелькавшиеся рожи? Остановись немедленно, сейчас же, не смей, нельзя так - как можно поступать так с человеком, которого я любил?
Отпихнуть его? Вот сейчас. Ну стояк, ну что дальше, но невозможно же продолжать.
Вот это вот - это же не секс, вообще нет. Он Кирилла -
обслуживает.
Тщательно, планомерно, поставили галочку, спасибо, солнышко.
Ты стоишь больше, чем тебе когда-нибудь заплатят.
"полгода ротиком поработает..."
Да нет же, вот это - вранье, и временами - вот такими - жаль, что вранье, потому что насколько все стало бы проще. Но точно - вранье. И дело не в деньгах. Не в ништяках, самих по себе, и - в чем тогда?
Почему настолько - непосильно?
Что ему дать, чтобы это закончилось, чтобы наверняка?
И совсем другая мысль, другой голосочек в больной голове: что ему дать, чтобы обогнать Сашу Вахрушева? Чтобы тоже - наверняка. Чтобы раз и навсегда - в твоем доме, в твоей постели.
Зуд в животе, тянет в драку, несет не туда, вообще не туда - от детской, нелепой обиды, "не честно", но он же лучше щенка, и какого рожна Кириллу вообще приходится соревноваться - с Вахрушевым? Ему бы, по-хорошему, морду набить, и не вспоминать о нем никогда...
А за что ему морду набить - если вот так садятся на колени у ног, не говоря ни слова, и все само собой, и все можно, и всех все устраивает, и когда Кирилл кончает, проходит голова?
Тим глотает, вытирает рот пальцами.
А приходится - соревноваться?
И вообще - происходит что-нибудь? Что-то правда - не так, или просто лишняя бутылка, просто лишние мысли, просто блядская раскадровка, просто проект тяжелый, просто ищет Кирюшенька, в кого плюнуть, тоже, умница, чуть не толкнул Тима, докопался на три метра под землю - за то, что хотели сделать приятно. В конце концов, вообще не редкость. У Кирюши не первый день в мозгах пожар. И - ну что, если? - кому-то просто малость жмет, и все еще хочется с Сашей помериться, и кажется, что война не выиграна, хотя куда уж дальше, увел у него телку, вынул бабки, бросил под огнем, Саша теперь счастливый пенсионер в тридцать с не большим, ежу ясно, что он ничего уже не запустит, не будет ни новой компании, ни мощной ответки, и он, конечно, может до старости не беспокоиться о кусочке хлебушка с икорочкой, но как-то очень тяжко - встречать старость сейчас, сознавать, что из нее уже не вынырнуть, не выбраться, сколько бы ты еще не прожил, впереди - только затянутый финал, и история уже рассказана, не будет новой.
Кирилл ерошит Тиму волосы, двумя руками, и когда Тим встает - чтобы уйти? - тянет его к себе на кровать, обнимает за плечи, и Тим растерян, но послушно забирается с ногами на матрас, Кирилл гладит его по колену, тянет воротник его рубашки, Тим говорит (как-то совсем сбит с толку):
- Если хочешь...
Начинает расстегивать пуговицы, но Кирилл тянется его приласкать - и не нащупывает ничего, даже на полшестого, и чувство такое, как будто нога пропустила ступеньку, резкий всплеск паники, адреналина, тревожная кнопка, резкое отторжение - и уже не заставить себя к нему притронуться.
Тим чувствует, что что-то пошло не так, рубашка полу-расстегнута, рука замирает, едва-едва касается открытой груди, грудь неподвижна, затаил дыхание, чуть заметно - дрогнули губы, и хорошие актеры вот так играют последнюю секунду, последний крупняк - когда их герой уже убит, но еще не рухнул, голубые глаза распахнуты, наполнены - катастрофой, ударить его или прижать к себе, или:
- На хера?
Беспомощное движение, левое плечо. Потом:
- Прости меня.
- Как бы - если ты даже не хочешь, то я вообще не понимаю, на хуй вот это вот все?
Это вообще не то, что он хотел сказать. Совсем не то.
Тим обвивает его шею руками, и рвется его поцеловать, горячо, по-настоящему, тоже - убедить его, доказать, но Кирилл отворачивается, вяло отпихивает его локтем, получается - в том смысле, что тебе в рот только что слили - куда ты целоваться лезешь, соска, и Тим тут же роняет руки, он сидит, окаменев, опустив голову, и понемногу - мелкая дрожь расползается по его телу.
Блядь.
- Блядь.
Тиму на колено, на светлые джинсы падает крупная, тяжелая слеза, но лицо застыло, он все так же - сидит неподвижно, оглушенный, Кирилл стискивает его так крепко, что - чувствует - ему больно, но от него по-прежнему - ни звука.
- Не надо, если не хочешь. Вообще ничего. Я прошу тебя.
"Давай без этого вот всего дерьма" - нет, не так.
"Завязывай, блядь "служить господину" - нет, господи.
"Не делай так с собой, пожалуйста" - так честно, но прозвучит паршиво.
Тим влажно, рвано вдыхает.
- Мне показалось, ты устал.
- Да хуй со мной! И с тем, что я устал!
Кирилл отстраняется, чтобы видеть его, чтобы Тим - его видел, Тим кажется разбитым и измученным, и в голове снова проплывает - что непосильно - но как может быть непосильно, когда он - в осколках, исключительно твоими силами, и больше никакого выхлопа от твоих небывалых трудов не видно?
- Знаешь, чем я сегодня весь день занимался? Спал, потом бухал, потом спал, потом Малахова смотрел, блядь. Осталось только пернуть и обосраться. Ты серьезно, что ли? Ты на меня еще будешь оглядываться?
Быстрая улыбка - видимо, в ответ на твою, пока вода катится по лицу, без всхлипов и спазмов, и:
- Тимур. Тим. Я не знаю, как вы жили.
Дрожит сильнее. Остановиться?
- Я вообще не берусь судить, я - ты знаешь - сам отметился, где мог, по первое число. Но не надо со мной, как Сашей, ладно? Я так не хочу. Слал бы ты меня в жопу почаще - всем было бы проще... Тим!
Странный кадр - от него вязкая дурнота, онемение, как в кресле у зубного, Тим как будто слегка заваливается в сторону, а потом вдруг резко нагибается с кровати, и его тошнит, жутко, так, что наизнанку, Кирилл придерживает его за плечи, гладит его по спине:
- Эй-эй-эй, ты как? Нормально? Принести что-нибудь? Спокойно, спокойно... ну вымоем...
Тим тихо, измученно скулит - кажется, что от боли, и когда Кирилл спрашивает:
- Ты что, траванулся что ли? Давай я тебе угля поищу...
Он уже знает, что врет, но чувствует: сейчас на другое ему не хватит смелости, а Тиму - сил.
запись создана: 02.03.2016 в 21:18

@темы: В ноль

15:40 

- А что именно он написал?
- Он сначала три раза написал: "Пиздец", "Пиздец", "Пиздец", а потом, собственно, разъяснил, в чем проблема.

@темы: В ноль

21:21 

- А никак нельзя сделать, чтобы Валера раньше приехал?
- Зачем? Из-за тарелки?
- Ну давайте просто тарелку в конце дня разобьем.
- Да можно вообще ее не бить, уже били на этом проекте.
- Нет, тарелочку мне разбить все-таки бы хотелось!
- Ну дайте, правда, Славе разбить тарелку. Я знаю проекты, на которых на каждой серии тарелки бьются.
- Я знаю проекты, на которых судьбы бьются.
- Это все проекты.

@темы: В ноль

07:21 

Когда гаснут воспоминания, и день, два, три удается не думать о нем, и все идет своим чередом, знакомые о нем не заговаривают, фэйсбук его не подбрасывает, и ты уклоняешься, уворачиваешься от осколков, как Петя Федоров в херовом русском боевике, в слоу-моушене, и тебя даже не ударяет то, как -
он пил из носика чайника, как вытирался твоим полотенцем, как клал ноги в тапках тебе на колени, как целовались в лифте, и ты про себя считал этажи, как собирали картонный форт, когда он ушел в завязку, как он тер твои пальцы, зажав их между ладоней, на зимней натуре, а потом отдал тебе варежки, как разбивали подошвами тонкий белый лед на лужах, и толкались за последний кусок, как смотрели Бастера Киттона, с проектора, на белую стену, в квартире без мебели, и тебе не верилось, что вы однажды будете там жить, но ремонт был закончен, и она ждала вас. Поток бесконечен, он отметился в каждом твоем дне, пойти в кино, завязать шнурки, почистить зубы, проверить почту и не выпасть ни разу туда, к нему - уже победа. Грустная, пустая победа, она кажется предательством, а главное, она знаменует конец. Конец наступил. Ты это знаешь. Но мириться с этим - невыносимо.
И все-таки бывают дни, когда ты просыпаешься не сам, а от телефонного звонка, когда с самого утра тебя отвлекают, когда в душе придумываешь ответ на письмо, в такси проверяешь КПП, завтракаешь в офисе, и там - битком, ты не один, до глубокой ночи, ночью - свет не гасят, приносят выпить, приставка, Паша, Славка, чужие байки, насущные вопросы, хлопоты завтрашнего дня, пьяная игра в крокодила, тебя высаживают у дома в два часа ночи, сил хватает только на то, чтобы упасть в койку, и миссия выполнена, ты прошел через сутки без перебоев, но в шесть утра ты просыпаешься - и осатанелая, непобедимая тоска тащит тебя из кровати, в душ, на кухню, за ноут, из квартиры, куда угодно. Тоска по доброте, в его бесцельном, простом прикосновении. Его ноги, перекинутые через твои. И как он клал ладонь тебе на макушку, когда ты ворочался во сне. Его дыхание на твоей шее - ни подтекста, ни нетерпения. И то, как он целовал твою щеку сухими губами, когда ты просыпался вот так, вздрагивал в его руках. Он толком не вылезал из сна. Голос был успокаивающий, но стоило прислушаться - какую он только не нес пургу. "В Норильске моют окна салом". Как-то раз тебя это так рассмешило, что ты не мог удержаться, разбудил его, он никак не мог понять, в чем дело.
Его тепло. Безотчетная, слепая вера в то, что он не может причинить тебе вреда. Ленивый, безалаберный покой. Его щедрая неподвижность. И он любил тебя.
Как не называй, как не пытайся обойти на цыпочках, что бы там ни было, но он любил тебя, во сне, в тишине, в темноте, ты чувствовал это так полно, так сильно, что спорить с собой не выходит, любое опровержение, любая оговорка кажется такой же нелепой и абсурдной, как окна, вымытые салом. Он любил тебя. И если ты переживаешь это - переживешь, что угодно.

@темы: В ноль

02:59 

Когда Шурка умирает, его хоронят в ленивом рассеянном молчании, только Рита Грачева икает и плачет, икает и плачет, и никак не может перестать. На нее смотрят с тоской и брезгливостью. Сколько можно? Граненая рюмка с теплой водкой, очень скучный стол на поминках. Нечего сказать: все ожидаемо и очевидно, все двести раз переговорено, и все готовы, никто не хочет быть здесь, у всех дела, оно того не стоит, все было ясно так давно, что если б это было в кино, ты не стал бы даже качать, не то, что платить за билет. Они расходятся, тает куча обуви в коридоре, но кто позвонит его родителям? Ни у Журавеля, ни у Риты нет номера, и тут бы ты пригодился, и это все, что ты можешь сделать для него, Шурка лежит в холодной тесноте, и почему-то кажется - там пахнет куревом, как в тамбуре, кто-то другой закрыл ему глаза, и ты не пришел, тебе не с чем было прийти, но вот момент - без тебя никак, а ты не готов, вспышка резкого, детского, непобедимого страха, вот где был подвох, рыболовный крючок в темной илистой воде. Ты не можешь вспомнить. Ну как же так, как же, перерываешь кучи бумажек, тетрадных листков, стикеров, но ни одну надпись - не прочесть, цифры идут сплошной колонной, номер не выхватить, все ждут, Рита дергает тебя, сыпятся вопросы, ты не можешь даже ответить, во рту - воск, прилип к зубам, ты сплевываешь, но никак не счистить его до конца.
читать дальше

@темы: В ноль

20:54 

NC-17, дабкон

Бахытов играет в теннис, вот в чем дело. Он играет в теннис – тоскует, наверное, по ельцинским временам, - а его новая жена дружит с Сашей, и в этом году они едут на Лазурное Побережье за неделю до Каннского рынка. Саша шутит: хорошо, не придется осваивать дзюдо, но на самом деле смущается: растерял навык, семь лет не играл, взял самые ранние часы, шесть утра, чтоб никто не видел, как он позорится. Ты напросился с ним: напросился, это так и называется. Саша посмеялся, потрепал тебя по щеке, сказал, что возьмет с собой, даже если ты не знаешь, с какой стороны браться за ракетку, Тане Бахытовой ты нравишься, будешь просвещать девушку про кино и французскую историю, пока взрослые обсуждают денежку.
читать дальше

@темы: В ноль

02:37 

- Слушай, ну я никогда не был как бы хорошим человеком. Вообще не был. Вообще никогда. Другое дело, что мало кто был, но это другая история - да? - под другой разговор, о других ребятах. Я конченая мразь. Я никогда этого не скрывал, как бы. Когда я внезапно стал знаменит, я был пацаненком, который понятия, блядь, не имеет, как ему дальше жить, до четвертого курса проучился хрен знает как, хрен знает на кого, в стране, где вообще сдохло кино, с концами, и я работал в Эльдорадо, продавцом-консультантом. Ничто не предвещало. И я понятия не имел, как себя вести. Если бы я-сегодняшний попал туда, я конечно вел бы себя иначе. Но тебе говорят, что твой фильм прошел отбор на Каннский фестиваль, и все - тебе нужно купить бутылку и выпить, и потом сходить за еще одной, чтобы просто перечитать письмо и как-то свыкнуться с тем - да? - что тебе это не приглючилось. Я не сделал ничего стоящего. И, как бы, тоже - вообще. Ни разу в жизни. Были моменты, которые я не могу объяснить. Секунда полета, когда мне нравилось смотреть на экран. Это все, чем я могу похвастаться. Для меня - это и есть кино. Это все, что я умел. Больше я не умел ничего. Я не претендую ни на какое высказывание, меня разоблачать бесполезно - я никогда не претендовал. Меня шесть раз в студенческие годы выселяли из общаги. Я был единственный такой красавец, которого охрана знала в лицо, по паспорту, и вплоть до номера комнаты. Я не говорю, что я заслужил тот успех, который у меня был, довольно коротко. Мне часто говорят, что я его не потянул. Ну бога ради, допустим. Но люди почему-то думают, что они знают тебя - если вы с ними друзья в фэйсбуке, или если они видели твою рожу по ящику. Но я дал сотни три интервью за эти пять лет, и ни в одном нет ни слова о том, чем мне пришлось пожертвовать, или что мне пришлось сделать, чтобы прыгнуть выше головы - на пару секунд, да? - и оказаться там, где я был.
- Ну что, например? Что это было?
- Например, у меня СПИД, я подцепил его от своего бывшего ебаря, а он - от своего бывшего ебаря, который засовывал в него здоровый кукурузный початок и звал его Дороти, и как-то раз они перееблись у меня за спиной, и вот теперь конец великой эпохи, а я, честно говоря, боюсь столкнуться с ним где-нибудь на ебучем Кинотавре, потому что все, что я хочу, это обнять его, а есть ощущение, что, не выйдет, есть ощущение, что я расхуячу его милое личико об пол, как Эдвард Нортон в Файт-Клабе, и это, в общем, печально, потому что я никогда не был с ним достаточно хорош, чтоб он не ебся у меня за спиной, а все-таки - ну как же так вышло?
- Я так понимаю, это целиком вранье?
- Да. Или нет. Или да. Или две трети. Или одна. И вы все равно никогда не узнаете, в этом и соль, я могу сказать здесь тебе, что угодно, и люди все равно не получат ни малейшего представления о том, чем я живу, и ты тоже, мы не знакомы, мы друг другу никто, я получаю столько яростного говна и гнева каждый день, как будто я лично похоронил русское кино, наебал каждого, кто кто-нибудь платил за билет, мать его выебал, в рот ему насрал, и вообще из-за меня у нас есть Comedy Club Production и Горько-25. Ребят. Я, как бы, ничего не обещал. Если вам понравился фильм - ну здорово. Если не понравился - то мне очень жаль. Да, не спорю, я толком последние два года вообще ничего не снимал. Я после Харбина ничего приличного не сделал. Мне и Харбин-то не нравится, можно было гораздо лучше, я бы сейчас очень многие штуки делал иначе. Но так уж вышло. И я не хочу, там, делать работу над ошибками, не хочу подниматься с колен, не хочу оправдывать ожидания - да в пизду, ей богу, ваши ожидания, я не знаю, откуда они взялись. Я хочу, чтоб меня просто оставили в покое. Ну не получилось. Так бывает. Не задалось, совсем. Ну найдите себе другого героя в сияющих латах и ебитесь с ним, про меня всем все давно понятно. Я просто хочу, чтобы все ушли. Чуть-чуть тишины. Я никогда не гнался за популярностью. Я не просил, чтоб ко мне стучались в дверь? и не напрашивался в Вечерний Ургант. Я не заслужил. Ну - да, признаю, ни хуя я не заслужил. Теперь пожалуйста, можно - я без вас досижу тут как-нибудь, и закроем тему, лады? Я жирный пидор, у которого даже быть жирным пидором толком не получается. Если вы думаете, что вы первые, кому на ум пришла такая мысль, то неа, ни хуя. И что касается того, что я не получил номинацию на FutureFeature. Ну не получил. Не за что, ок? И как бы да, ребята, которые его делают - я к их тусовке давно не принадлежу. Меня там не ждут. У меня репутация безобразная, во-первых, и я тоже прекрасно осознаю, что я сам ее сделал, Люди даже не то, что ждут от меня какой-то хуйни, они не знают, чего от меня ждать, и если до сих пор - да? - я не смог объяснить, даже тем, кому реально старался, то я уже не объясню, а они не хотят проверять. Все честно. И плохо. Но честно. И, боюсь, мне больше нечего вам сказать.

@темы: В ноль

23:47 

У него белоснежная улыбка – как из рекламного ролика. Он смеется. Он хорошо держится. Поза удачная. Голову наклонил красиво. Он научился подбирать и носить дорогие шмотки. Смотришь на него – и невольно думаешь, как похож он стал на чью-то призовую телку. На одну из тех женщин, которых даже ты не сразу решишься позвать к себе в постель. Ты не знаешь, чего в тебе плещется больше, когда смотришь на него: возбуждения или омерзения. Или пива с мочой, это тоже возможно, ты на восьмой кружке, второй день Берлинского Фестиваля, и ничто тебя не готовило, к тому что увидишь его за столиком, на соседней веранде.
Он выучил, как должны смотреться небрежность и лень, которые открывают двери. Это он включает, когда он один. Для тесного круга, для лучших из лучших, он зажигает лампочку в триста ват, он так настойчиво и упрямо продает счастье, что буквально не устоять. Радость. Подъем. Шоссе Энтузиастов, двести километров в час на спидометре. Унылых мудаков вроде тебя в мире так много, что это обретает спрос, но день за днем – ты все сильнее ненавидишь эту его улыбку. Белоснежную. И умоляющие, истерзанные глаза над ней. Свен Паттерс сидит с ним рядом. Когда прошлым летом Свен приезжал в Москву, просил показать город. Так, дружище, - ты это сказал, была твоя идея, - приезжай-ка на Речной Вокзал, и оттуда поебали до кремля. Пешком. Захвати с собой камеру.
Очень давно так много не ходил, полтора месяца вообще не выходил из дома, но Свен – старый друг, из прошлой жизни, когда это что-то значило, у него есть свои права и могучий ваучер на твои добрые дела, хлопнули по стопке, ты даже для него морозил рюмки, вышли и пошли, ты, он, Тим, в восторге, как малолетка на концерте Джастина Бибера, по дороге прихватили Мейера. Обожрались съемкой. Не садились девять часов подряд. Тим порхал и подбадривал, и чуток заебал, и вы сели в Корчме на Содовом, Свен, когда накидался горилки, прижимался лицом к половику на стене и твердил, что вот она, Россия-матушка, вы вернулись домой на такси, Тим смеялся, когда ты пытался его лапать, у таксиста на глазах, смеялся много, заливисто, у тебя дома он в пол-силы, шутя, отпихивал тебя, чтобы снять ботинки, туда-сюда, не ломайся, детка, я же знаю, ты хочешь меня, - когда он разулся, оказалось, у него носок в крови. Настолько, что она капала на пол. Ты чуть не сблевал. Осторожно помог ему снять носок. Тонкая лодыжка, узкая стопа, теплая косточка – в твоей руке, за пятку браться нельзя, он вскрикнул, но снова эта улыбка. Как это вышло? Гвоздь в ботинке, с утра. И за девять часов пешком – ни слова. «Это-же-сам-Свен Паттерс». «Все в порядке, правда». Глаза – в черном дыму, от бесконечной бессонницы. И эта улыбка.
Идиот говна.
Мыл в тазу ему ноги. Он многословно, очень долго возражал – не волнуйся, не страшно. Оказалось, пятка раскромсана в мясо. Порвал наволочку на бинты. Перевязал. Утром вызвал врача. Кто спасет тебя, долбоеба? Для начала, от себя? Неужели я? Худшая идея на свете, среди тех, кого я знал, не найдется ни одного, кого я б не сумел подвести.
Но кто-то должен.
Кто-то должен. Защитить его.
Встаешь раньше, чем успеваешь подумать, как следует: это как всегда, чем больше думаешь, тем меньше шороху, а какая история выживет в тишине?
Его. Твоя. Под белоснежную улыбку и манерное московское хихиканье. Надо же, и откуда это в нем? Не было ж раньше.
Подсаживаешься к ним за столик. Он замечает тебя последним. Верный признак, что не слушал того, о чем говорили. Тоже не хочет быть здесь, в чем бы там себя не убеждал. На секунду – испугался. И, конечно, потом – эта улыбка.

@темы: В ноль

22:04 

- Потому что Кир Мальцев - мудак.
- Ну это спорное утверждение сейчас было. Многие скажут.
- Мудак! Полный мудак. И сын мудака, и дети будут мудаки, и даже кошка у него мудак, хотя кошек я, в общем, люблю.
- Вы ж с ним друзья?
- Мы с ним - оператор с режиссером. И режиссер у того оператора - мудак.
- Ладно...
- Ты чего смеешься? Забавно тебе? Весело? Мудаков понабравши...
- "Уморительно".
- А Драгунских - тем более мудак.
- Тут даже и не спорю.
- И Вахрушев - мудак. Вообще без вопросов. У тебя не койка, у тебя национальная выставка мудаков. Ты их ходишь и подбираешь, ходишь и подбираешь, никак не надоест тебе.
- Не было Драгунских на моей койке.
- Ок, ок! Тут перегнул. Только на дуэль меня теперь не вызывай, оскарбленец.
- Паш. Такого слова даже нет.
- Раз я его сказал, значит есть! Нет диктату Розенталя!
- Я, кстати, слышал, что Даль - фашист был.
- Олег Даль?
- Тьфу на тебя.
- У нас мало, что в профессии каждый второй мудак, у тебя еще каждый первый мужик - мудак. А потом ты жалуешься, что не спишь вообще.
- Я не жалуюсь.
- Ты у меня в ванне ночевал неделю. В ванне! Знаешь, куда мне отливать из-за тебя пришлось спросонья? В раковину!
- Туда удобнее.
- Не поспоришь. Но ты снова ушел от ответа, жалкий трус!
- А ты вопрос не задал. Ты просто причитал десять минут. что все повсюду мудаки.
- Ну ты еще поспорь со мной.
- Если все и повсюду - может, это не мудаки, Паш? Может, это просто люди? Кто-то вон скажет, что ты мудак.
- А я мудак.
- Неожиданно.
- Не - а я признаю. Не таясь. Я мудак. Но если ты соберешься со мной спать, я тебе как на духу скажу: во-первых, я мудак, Тимур. А во-вторых мой Байконур-5 - огромный, сочный такой, горячий, как ракетный двигатель...
- Не-хо-чу знать!
- Он для женщин. Only. Так что не обессудь.
- Ну и как ты мне пережить это предлагаешь?
- На хер их всех двоих. Я серьезно. Я тебе хочу только добра. Кто тебя отговорил скобки ставить на нижнюю челюсть? Я. Кто научил ключами бутылку открывать? Тоже я. Кто тебя заставил с файнал-ката на давинчи пересесть? Я о тебе забочусь, не покладая рук. Послушай меня, сынку. Это добром не кончится. Кончится это тем, что однажды кто-нибудь из них двоих прикончит тебя под страшную музыку, а потом ты будешь лежать в матрасе и разлагаться, пока тебя не найдут...
- То есть я буду мертвая шлюха?
- Мертвая Мадонна ты будешь с младенцем! Чем-то тебе поможет это?
- Зря я это тебе рассказал, вот я что думаю. Вообще - извини, что гружу, хорошо?
- Тим, Тим. А вот сейчас совсем серьезно. Если о чем-то, что с тобой происходит, нельзя никому рассказывать, значит, этого вообще не должно происходить. Скажи мне, что я не прав?
- Звучит неплохо, но...
- Тим.
- Я не могу отказаться от всего, что у меня есть, и пойти на завод. Так вот - честно? Я не могу. Не хочу. Может, я правда не далеко ушел от... мертвой шлюхи, но нет. Нет. Наверное, ты бы решил иначе. Я не ты. Я тихо сделаю, как скажут, и подожду, чем кончится.

@темы: В ноль

21:33 

Правила жизни Кирилла Мальцева

Моя учительница говорила: «Кирилл, я готова поставить свою работу на то, что ты закончишь свою жизнь в тюрьме». Когда она впервые увидела меня в титрах – и, видимо, ей понравился фильм. Почему-то. Она нашла где-то мой старый домашний телефон, дозвонилась до моих родителей и сказала, что она поражена, и, видимо, она очень во мне ошиблась. Что я мог ответить? Нет! Она была права. Ошиблись все остальные. Не знаю, как мне удалось провести их.

По району, где я родился, ездил автобус. Единственный. Один и тот же. Год за годом я бежал в школу и опаздывал на эту мразь, а она уходила, и я оставался глотать слезы и жрать дорожную пыль, глядя ей вслед. Прямо как с моей первой женщиной, которая уходила от меня целых десять раз. Не суть. Недавно я навещал родителей, и увидел, что он все еще там. Было три часа дня, но зимой – это последний светлый час, и ты чувствуешь, всем нутром, что солнце уходит. Лежал снег. Шел автобус. Школьники высыпали на остановке. Шли бабушки с мелкими ушлепками, женщины с сумками из продуктового. И в каждом окне была история. И вот это никогда не изменится. Вот об этом я хотел бы снимать кино.

Когда я был ребенком, и в первый раз летел на самолете, там сказали – как обычно говорят – мол, в случае чего, если так уж выйдет, что мы будем падать, ничего страшного, с неба свалится кислородная маска, и вот она-то спасет тебе жизнь. Главное – надень ее и дыши нормально. И вот инструктаж продолжался, а я сидел и был просто в ужасе. Мне было восемь лет. И я думал: а что это значит – нормально? А если то, как я обычно дышу, это не нормально? Не правильно? И все тогда, и пиздец? А как понять, что я неправильно это делаю? И что мне будет? Ну, в смысле, вдруг тогда мне нельзя лететь с ними на самолете? Все-то остальные все правильно делают? Три часа я сидел, вцепившись в кресло, и молился, чтобы самолет не начал падать: но не потому, что тогда мы все бы разбились, а потому, что блядсая маска упала бы и вот открылась бы правда. Три часа я боялся дышать, ерзать и сходить пописать. С возрастом понимаешь: все гораздо проще, когда не стараешься быть нормальным.

Как-то раз, мы с Шурой Драгунских чуть не сдохли на хуй. Машину, в которой мы ехали, снесло с дороги, а парень, который был за рулем, разбил об этот руль башку, и я уже думал, что он умер – он был жив, но отключился. Я был пьян, Шура был пьян, водитель точно был пьян, потому что мы заставили его бухнуть по дороге, в тот момент это казалось смешным: знаете, бывают такие моменты, когда чем хуевей идея – тем она притягательней. В общем, была ночь, зима, мы влетели в сугроб, нас сверху, по-моему, как-то еще засыпало снегом, пригород Архангельска, на улице – минус двадцать пять, и вот вроде как это одно из тех событий – да? – которые в кино предваряют своего рода изменение пути, они зачем-то нужны, они должны что-то значить. Они ничего не значат. По крайней мере, у меня. События, даже очень говорящие, вот после которых точно надо сделать выводы, никого еще не поменяли. Я встречал людей – моя бабушка верующая – и я встречал людей, которые говорили: «Ему отхуярило ногу трамваем. За что ему это?» - или, еще лучше, когда в интеллигентской среде: «ЗАЧЕМ ему это? Что господь хочет ему сказать?» - что у него теперь на одну ногу меньше, блядь, это все, что из этого можно вынести, а господь вообще с ним не говорил, во-первых, дел у господа других нет, во-вторых, если бы он нашел на этого уебка парочку минут, объяснился бы с ним словами: знаете, слова вообще всегда лучшее намеков работают, уж кто-кто, а господь должен кое-что об этом знать. В общем, я сидел в этой машине, даже дверцу толком было не открыть, Шурка открыл одно окно, чуть-чуть, чтоб мы не задохнулись на хуй, и вот я понял, что есть хорошие шансы, что я умру. Пьяный, объебанный, опоздавший на смену, ничего хорошего, в общем, не снявший, занудный мрачный блядун, и еще и в компании с Шурой Драгунских. И я должен был что-то сделать, ситуация требовала. Я должен был позвонить своей женщине и сказать, что люблю ее. Или выбраться из машины и вытолкать ее как-то на шоссе. Или попутку поймать. Не знаю. Вылезти через окно. Должен был как-то спасись.
Я ничего не сделал. Выбраться оттуда было невозможно, забирать нас никто не хотел, гайцы нас просто на хуй послали, мол, не раньше, чем к утру вынут, Шурка вызвонил какого-то черта, у которого был тягач, и мы шесть часов его ждали, продолжая бухать и пиздеть про баб, и еще мы шутки Гоблина из «Властелина колец» вспоминали. Никакая гениальная идея мне там, в снегу, тоже не пришла, прозрения никакого не было, прозрения приходят не по заказу, а пасмурным утром, между тем, как закуришь, и тем, как почешешь левое яйцо. И вот сижу я сейчас, точно такой же бухой, объебанный, ничего хорошего не снявший, занудный мрачный блядун, и пишу правила жизни для GQ – не дай бог, кто-нибудь им последует, - но я до сих пор благодарен Шуре Драгунских, что он не дал мне в той машине умереть от страха.

Мне часто говорят, что я злой. Я был из тех мальчишек, которым обязательно надо подергать за косичку девочку, которая понравилось, и мне мало что нравится, такой вот я душевный импотент, и наорать на другого – это единственный способ хоть как-то, хоть шепотом договориться с самим собой, но я по крайней мере старался никому не причинять вреда – и сдавал назад, если все-таки перегнул. Понимаете, мне всегда казалось, что я – это даже не сухой лист, это так, вонючий запах, который принесло ветром. Мало кого порадует – но не помрете, пойдете дальше. А тут оказалось, что для кого-то я самосвал, и после меня не у всех срастаются кости. Я все еще учусь быть нежным самосвалом. Получается у меня не очень.

[21:40:28] Кирюшенька: ты тут?
[21:47:40] whysoserious: я с мобильника
[21:50:47] Кирюшенька: нормально все
[21:50:48] Кирюшенька: ?
[21:51:50] whysoserious: въезжаем в Ниццу
[21:51:53] whysoserious: в Монако нет ничего, круче вокзала
[21:51:55] whysoserious: как мне кажется
[21:52:08] whysoserious: подскажи хороший бар?
[21:53:09] Кирюшенька: езжайте в «бастард». По-английски
[21:54:28] Кирюшенька: «Bastard»?
[21:54:34] whysoserious: а я как сказал?

[22:15:47] Кирюшенька: слушай, я вопросник заполнил. Который для GQ
[22:15:50] whysoserious: круто!
[22:15:53] whysoserious: Правда, круто.
[22:16:00] whysoserious: И поздравляю еще раз. Очень здорово, что они тебя выбрали.
[22:16:02] Кирюшенька: да хуйня ебаная.

[22:25:47] Кирюшенька: Посмотришь?
[22:25:56] Кирюшенька: Ну, в смысле, когда удобно будет и все такое.
[22:26:12] whysoserious: да, конечно, присылай

[23:14:20] whysoserious: я посмотрел
[23:15:53] whysoserious: в твоем стиле
[23:16:00] whysoserious: я бы открывающим поставил что-то еще
[23:17:12] whysoserious: не понял историю про машину. Ты это придумал?
[23:24:20] Кирюшенька: нет
[23:25:56] Кирюшенька: Ну, еще спроси, в порядке ли я.
[23:26:00] Кирюшенька: Это было как бы год назад.
[23:26:12] whysoserious: ничего себе.
[23:26:20] whysoserious: подожди. Мы тогда же уже?
[23:26:35] whysoserious: но я все равно не понял. Вообще, в их формате лучше писать покороче. И при этом у тебя недобор, по-моему.
[23:26:45] whysoserious: ты уверен, что это все, что ты хотел о себе рассказать?
[23:26:50] whysoserious: мат придется убрать, естественно.
[23:26:53] Кирюшенька: да в пизду
[23:26:54] whysoserious: ?
[23:28:14] Кирюшенька: ты вроде как из тех ребят, которые эту хуйню читают. Подскажи, по ночам обложка не светится?
[23:29:31] whysoserious: ну вот это о чем сейчас?
[23:29:45] Кирюшенька: выбрали они меня, блядь.
[23:30:00] whysoserious: я не понимаю, чего ты завелся.
[23:30:07] Кирюшенька: да ты вообще не часто что-то понимаешь.
[23:31:12] whysoserious: я не знаю. Прости, если обидел как-то.
[23:31:18] whysoserious: но я вот например был бы рад, если бы со мной сделали «правил жизни».
[23:31:20] Кирюшенька: ты бы – да
[23:31:20] whysoserious: меня вот не выбирают.
[23:31:23] whysoserious: это что должно значить?
[23:31:30] whysoserious: да ну тебя к черту
[23:32:40] whysoserious: поговорили

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная