• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: в ноль (список заголовков)
15:12 

Утром на холодильнике появилось фото. Полез туда за ряженкой, толком не проснувшись. Достал. Закрыл. Нет, действительно: на холодильнике мужик какой-то.
Вечером спросил Кирилла, кто это. Кирилл ел со сковородки, не отрываясь от книжки. Книжка была в самодельном, антисанитарном переплете.
- Иосеф Джугашвили.
- На хипстера похож.
Кирилл на всякий случай даже поднял взгляд от книжки.
- Ты б осторожней подбирал слова. Отец народов, все-таки.
- На него не похож.
На следующий день Кирилл под дикие матюги встал в пять утра и куда-то потащился по снегу. Вернулся еще вдвое злее и, впервые за полгода, закурил, причем папиросы. Ужинать позвал в "Джорджоли". Слил вместе в стакане красное и белое вино. Закономерность начала прослеживаться, когда утром тебя разбудила речь "Братья и сестры...", сорок первого года.
- Усы отпускать будешь?
- Мине это чуждо.
- Имей в виду, назовешь меня в постели... как там звали его жену?
- Надя.
- Подожди, а я думал, что это Крупская?
- Крупская тоже Надя.
- В общем, я съеду, имей в виду.
- Аллилуя. Надя.
Ты шутку не понял, зато Кирилл от души посмеялся. Когда "Война народная" пошла по десятому кругу, собрался и поехал к Паше. Что Кирилл пишет в этот раз, ты не спрашивал. Он, как правило, все равно не мог рассказать.

@темы: В ноль

22:15 

Масло, хлеб, сыр, сыр, хлеб, масло, масло, сыр, молоко, овсянка должна быть в шкафчике, ее никто не ел с тех пор, как Катя ее покупала, хлеб, масло, сыр, хлеб не нужен, достаем кастрюлю, потерял тележку в магазине - зачем отпустил? - полчаса не мог найти, по рядам в Пятерочке, как по блядской пустыне, сорок лет за Моисеем, почему сорок? Сели. Сели, сели. Хлеб, масло, сыр, копии сценария, пачка карандашей, молоко, точилка, каша, тележка нашлась в пивном отделе, вообще туда не подходил. Сели. Посидим. Что нам надо? Катя учила варить овсянку.
Она стояла вот здесь, в дверях. Так уютно, так мягко привалилась плечом к косяку. Запахнула на груди толстовку. Толстовка была Abercrombie, а эта женщина могла бы так стоять в советской квартире, полвека назад, придерживая шаль на груди, или в крестьянской избе, пока качалась колыбель, и один за другим просыпались дети. Она смотрела, с безопасного расстояния, как он возится, и говорила, что делать. Подходить сама себе запретила: чтобы не вмешиваться в процесс. Кирилл ехал в экспедицию на четыре месяца. Много нервничал. Она боялась, заработает себе язву. Инвалидная команда. Молоко, кастрюля, газ, где спички? Спички не нужны. Не нужны, газ горит. Почему горит? Включил? А зачем открыл ящик?
Шкафчика нет слева. Он справа. Как интересно. Все правильно. Это не твоя кухня.
Она говорила:
- И теперь пусть молоко закипит.
Она больше не живет здесь.
Молоко надо налить. Открыть, разрезать... разлилось. Льем молоко. Сколько? Капает на пол.
Сварить овсянку, обсчитать сценарий, разбудить Кирилла, обзвонить варианты по оператору.
- Мы овсянку в детстве, кстати, называли геркулес.
Геркулес звучит лучше овсянки. Слово - вкуснее на вкус. И ты вроде как еще крутой, пока его лопаешь.
Надо помешать молоко?
Сахар. Каше нужен сахар. А масло? Или это просто фраза?
Открыть окно. Выбросить окурки. Кофейная чашка, от родителей Кирилла, не иначе, забита окурками так, что они в ней стоят. Всю ночь курил. Что так?
Вымыть чашку. Вымыть посуду.
Оператор.
Ну и с какого хера Мейер решил обезработиться? Вот есть же люди, которым гонор прям во всю дороже денег. В том числе чужих. Шесть лет вместе проснимали, что такое должно было произойти - важное - чтобы ушел на вольные хлеба? Между прочим, не по-дружески. И не по-пацански. Рерберг бы с Тарковским так не поступил.
Или так и поступил как раз?
Зачем взял тряпку, ей посуду не моют?
Молоко. Молоко надо вытереть. Овсянка. Крышка. А теперь домой чашку. Умница. Всего-то и делов.
9:40. Каша варится, сахарку бухнули, секундомер на мобильнике вот он, можно начать обсчитывать...
- А.
Стоит в дверном проеме, как картинка в рамке.
- Привет.
Держит себя за локти. Пришел воды попить или еще чего-нибудь, но дальше не проходит. Ох ты наша няша, не-не-не, второй раз мы в это не вгребем, иди-ка ты на хуй, хитрожопая дрянь, неа, неа.
- Доброе утро, Тимур. Кашу будещь?
Помотал головой. Даже лишний раз шевельнуться боится. Кривляется? Нет? Тогда с чего бы?
- Ты давай: либо на вход, либо на выход.
- Я?..
- Садись. Сейчас чайник поставлю. Кофе? Чаю? Ты с сахаром пьешь?
- Да... ничего не надо, спасибо.
- Ну-ну-ну, ну не стесняйся. Ты всегда так рано встаешь?
- Ну я стараюсь. Но получается редко.
Когда тебя полночи в очко не драли, видимо.
- Я, кстати, тут узнал, что блядский "Nescafe" какой-нибудь стоит дороже нормального заварного кофе. Это вроде как налог на лень или как это понимать?
Два года назад казалось, с Катей не сошлись. "Она меня ненавидит, что я ей сделал?". Ее многозначительное женское молчание. Недоверчивое презрение в ее глазах. "Я вообще, честно говоря, до сих пор не привыкну, что такие люди бывают". "Тяжело жить в мире, где есть Драгунских". Терпела его. Показывала, что терпит. Хотелось в ответ проехаться, получалось редко, задеть ее было нечем. Очень, очень хотелось ее задеть. После Харбина сказала: в доме видеть его больше не хочу. Кирилл пожал плечами. Не надо растекаться, дело было не в нем, дело было в том, что Кирилл живет, как хочет. Она обижалась, Кирилл не заметил, она обижаться перестала: робко, ранено, ходила по квартире, как человек после долгой болезни, тихо отвечала, если с ней заговаривали, потом отошла, но более ли менее в это время - догадалась, хотя вслух никто этого не сказал:
Не так, чтобы важна.
Она исчезнет, не закончится история.
Говорил Кириллу - высоко над притихшим спальным районом, на балконе с мешками штукатурки, в новом офисе какого-то хера, которому снимали вирусный ролик, - в любом фильме идешь за главным героем. Когда он выходит из здания, оно перестает существовать: может смело упасть под землю. Когда он покидает город, тот пропадает с карты. Мы ничего больше не узнаем о тех, кого он оставил за спиной.
Он очень внимательно смотрел на тебя и что-то хотел сказать, но передумал.
Что в итоге? Все так же варил овсянку, теперь уже Кате, после ночного шторма, в съемной однушке, перетащил ее вещи, она сидела на единственном кухонном стуле, обняв колени, и смертельно не хотела исчезать. Не закрывалась форточка. Заколотил так, что теперь - до сих пор не открыть. Она обняла тебя. До неловкости было жаль ее. Ее благодарность казалась упреком. Самонадеянность - сродни долбоебизму. Двух месяцев не прошло, как сам вылетел пинком под зад.
Тимочке даже ничего не пришлось говорить. Махнула соска ресничками.
Почему он? Не важно. Не важно, не надо, там были, знаем. Он отсюда никуда не денется. Ладно. Главное - не деться раньше него.
- Меня, кстати, кофе учил мутит Паша Мейер. Он же вечно ноет, что ни хуя пить невозможно, и вообще ему как будто только что насрали в кружку, вот это вот все, да? Ты же это года четыре, наверное, слушаешь?
- Шесть.
- Мне кажется, тебе какую-нибудь блядскую медаль за это должны дать. Я вообще не понимаю - у него сколько кошек? Две, три уже? С кофейком и с коллекцией мюзиклов в купе у него должна была уже отрасти вагина, по-моему. Не знаешь, к слову, почему он соскочил сейчас с проекта? Вы же вроде офигенные друзья, нет? В общем, я ему под Ивано-Франковском кофе в сраной консервной банке варил, на плитке, чтоб он за камеру встал... У тебя тут своя кружка есть? Тебе две ложки? Три? Помоги карандашики точить, поразительная хуйня, я сегодня только с третьей попытки нашел упаковку простых карандашей. Не черных, а простых именно. То ли все школьники расхватали, то ли я чего-то важного про мир не понимаю.
- Шур, ты не против, я себе все-таки чаю налью?
Да хоть хуем подавись.
Овсянка готова. Карандаш - вот он. Если будешь считать хронометраж - с Ракимовым можно не разговаривать.
Блядь.
Овсянка готова. На часах - 10:05. Теперь что, будить Кирилла? Или вывалить ее в унитаз? Сценарий не посчитан, раньше двух Кирилл не встает, чем надо было думать, чтобы вот так получилось? Это ж не рокетостроение, обезьяна бы справилась, не делю не пил, вместо мозгов - все равно малиновый кисель. Можно будет разогреть кашу? Да хуй с ней, с кашей. Выкинуть? Тут Ракимов. Очевидно будет, что что-то не так. Он что, промолчит об этом что ли? Да он еще на блядском Харбине хотел его списать, о чем речь вообще? Разбудить? Тем более странно будет. Надо выпить таблетку. При нем - нельзя.
- Шура?
It's not what I'm used to, just wanna try you on. I'm curious for you, caught my attention.
- Шур, с тобой нормально все?
...
- Шур!
...
- Ты слышишь меня? Не слышишь или ответить не можешь? Кир! Кирилл, Ки... у Шуры приступ, похоже. Я не знаю, что делать нужно, ему скорую вызвать?
It's not what good girls do, not how they should behave.
Не надо.
Что это за место?
Кружка в руке. Стол. Рассыпанный сахар. Сценарий.
- Ну и на кой хуй вы меня подняли оба?
Каша на плите.
Квартира Кирилла.
- Шур? Падать будешь? Передумал? Да? Нет?
Два месяца съемок. Прайм ТНТ. И снова площадка. С ним. На два месяца.
- Он просто вроде как отключился, в какой-то момент.
Заткнись на хуй, подстилка ебаная.
- Шур? Ты сдох уже, или в чем дело?
Сказать ему?
И потом что?
Его лицо, когда пришел в себя, у него на руках. Тоска и злость, и так быстро встал, и оба знали, что подвел его. Как никто.
Сказать ему? А что именно сказать? Голова отказывает. Как будто это для кого-то новость.
- Нормально. Апохмел просто дикий, залип немного. Завтракать будешь?
Когда этот крысеныш спал рядом с ним, на его диване. Почему не пришло в голову удавить его подушкой и сказать, что так и было?
Сошло бы с рук?
А нет?
А есть разница?

@темы: В ноль

04:42 

- Нет! Ну нет! Ну как так? Как так? Это не честно, я так не играю.
- Слушай, Тимур заебаный, мы поедем.
- Блядь, ну вызови телке такси тогда, если заебанная. Ну это ж шапка!
- Ок, чувак: я заебаный. Так понятно? Плюс видеть тебя ни хуя не хочу, и всю эту шоблу импотентов-дилетантов я с трудом протерпел три недели, я надеюсь, у вас там проводку замкнет в кабаке, и вы все сгорите к чертовой матери.
- Ай-ай-ай. А мы тебе верили!
- Ну! Мало ли кто во что верит. Ты вот до сих пор верить умудряешься, что мы с тобой друзья. Понятия не имею, как тебе удается.
Ночь - плотная, тесная, пахнет талой водой, и в груди рождается обманчивое чувство весенней тоски, но до весны еще полтора месяца. Тим снял перчатку - рассчитывал, что задержитесь или поедете отмечать. Теперь надевает. Славу богу, ничего, весь вечер, не говорит тебе, кроме:
- Шура не обиделся?
- Думаешь? Да не, вряд ли.
На Шуру ему насрать. Или нет. Никогда не ясно, с кем он правда хочет "дружить" - а кому мило улыбается, чтоб полить говном за спиной. Или не полить. Это больше по твоей части.
- Поймаешь машину? У тебя лучше получается.
- Я заказал такси, через две минуты... а почему через четыре?.. через четыре минуты будет тут.
У него сегодня были съемки. Настоящие. У тебя - последний день профанации. Когда он приехал, уебаны из группы пытались с ним знакомиться. Ничего нет хуже неудачника в поисках работы.
Да кого ты обманываешь, Кирюш? Конечно, есть. Конечно, есть.
В грязный белый грузовик заносят светобазу. Сматывают провода. Админ с двумя таджиками сворачивают палатку плейбека. Пустеет стоянка. Люди подходят пожать руку. Каждый из них постарался больше него, даже при том, что никто не старался, как следует. Теперь, когда последняя смена вышла, понемногу начинает казаться, что можно было сделать лучше. Это неправда. Непонятно, что хуже - верить в нее или не верить.
- До встречи.
- До встречи.
- До встречи.
Спасибо за проект. Я был так рад с тобой работать. Не слушай никого. По-моему, мы молодцы.
Не то, чтобы он кого-то из них уважал. Справедливо, если никто из них не уважает его. Все они вместе не уважают ни тех, кто дал деньги (и вынул три чертверти), ни тех, кто заплатит за билет (если эта дрисня вообще пойдет в прокат). У половины этих людей завтра - новая смена, по колено в новой дрисне. Если очень повезет, то продержишься беззаботным - безработным - до лета. Все, что ты можешь сделать, чтобы себя защитить, - не полюбить ни кадра. Ни слова. Незачем делать вид, что тебе есть, на что надеяться. Вспоминать о том, когда дверь на площадку была закрыта, когда вот это казалось хрустальной мечтой, - невыносимо. Ни в одном другом месте он не хотел оказаться сильнее. Иногда кажется, что для Тима - все по-прежнему, мечта жива, даже при том, что сделана из говна и веток, и если удастся простить его - и не пугаться за него - и не спорить с ним... не удастся.
Три недели. Месяц на сценарий. Две недели на пост. И не на такое он тратил свою жизнь, положа руку на сердце.
Подъезжает машина, Тим сверяет номер, садятся внутрь, ночь крадет все звуки, она как будто из войлока, как валенки - в детстве носил их с галошами, еще застал, интересно, делает ли так теперь хоть кто-то, после валенок были снегоступы, почему-то они назывались "луноходами", их приятно было надевать, представлял, когда топал из садика - в темноте, в семь часов вечера, - что идет по поверхности Венеры. Засело в мозгу: на такой-то процент, она сделана изо льда. Лед с Венеры был белым и на вкус был, как сахар.
Вот что важно: они едут вместе домой. Тим сидит рядом, нога на ногу, телефон в руке, его безмолвная, неуловимая красота превращает каждый взгляд - в поставленный кадр, и все, что ты видишь глазами, твоя история, каждый твой день - превращается в кино, в совсем другое кино, такое, которое стоило снять, а если кто-то решил снять кино о тебе, значит, и ты - чего-то стоишь. Жизнь длится дольше двух часов на экране (четырех, если ты - Питер Джексон). Все, что попало в эти два часа, было отобрано, обработано и поставлено в нужное место. Каждая секунда - пока он здесь - отмечена иллюзией значимости. Даже плохие моменты заслуживают, чтобы ты внимательней к ним присмотрелся.
Они едут вместе домой, и впервые - это так привычно, так нерушимо, что на это не страшно опереться.

@темы: В ноль

02:58 

Пять… шесть, господи, почти шесть лет назад, когда приезжаешь в Москву поступать. Отцовская пустая квартира. Огромный каменный балкон на двадцать втором этаже. Вера. Ее друзья. На кухне парень с торсом из рекламы «орбита» в одних боксерках пьет из запотевшей бутылки апельсиновый сок и не закрывает холодильник. По вечерам Вера звонит и спрашивает, когда придешь. Девятнадцать лет. Неизвестно, что себе придумала. Кем себя считает – твоей мачехой? Старшей сестрой? А с другой стороны: спишь на кожаном диване, в гостевой, не раскладываешь, чтоб не занимать места, ноги упираются в подлокотник, на вопрос: «А какая комната твоя? Давай там приберусь, ты ляжешь?» - ответить нечего, твоей комнаты здесь никогда не было, и прав у тебя на этот дом ничуть не больше, чем у нее. Отец с матерью поговорили – и в том смысле, что поступать тебе на журфак МГУ. Отец с матерью поговорили – и вот это, собственно, уже событие того масштаба, на которые нельзя закрыть глаза. Мама твердит день за днем в трубку: теперь твое будущее зависит от тебя, пора взрослеть, Тимур, теперь раскроется, чего ты стоишь сам по себе, теперь вот проверим, это тебе не школа, это тебе не детские игрушки. Тебе скоро восемнадцать. По-твоему, я должна бегать и улаживать твою армию, или как ты себе вот это все видишь? По-твоему, я до каких пор, интересно, должна жить твоей жизнью? Ты, в конце концов, мужчина. Если ты понимаешь, что это слово должно означать, если я хоть что-то в тебе воспитала. У меня нервный тик скоро начнется, да сколько же можно меня терзать, интересно? Почему я должна о тебе волноваться? Ты, в конце концов, сам способен решить, чего ты хочешь?
Все спрашивают, чего ты хочешь. С августа прошлого года – это вопрос номер один, но на самом деле речь немного о другом. Речь о том, что ты семь лет отучился в художественной школе – но ты по-прежнему не начал рисовать. И ты не пройдешь в Муху. И ты не станешь дизайнером: что так и так было бы - «на худой конец».
Отец спрашивает:
- Ну а что ты там думал? Архитектором? А почему архитектором?
Он выпил, и сами собой закрываются тяжелые веки, тяжелые мысли ускользают от него, там, на глубине, в темноте, где стучат друг от друга кубики льда, где скользят холодные угрюмые рыбы, и спит в песке электрический скат, нет ни волнений, ни проблем, только смутная растерянность и прерывистый сон. С балкона видно Москву-реку. С балкона видно Сити. Ты отвечаешь, что это не столько ты хочешь быть архитектором, сколько Григорий Яковлевич – уже архитектор, и пока мама за ним замужем, это вроде как хорошо. Спрашиваешь, будут ли пожелания у него. Спрашиваешь, чем там занята Вера. Фитнес-тренер? Танцовщица гоу-гоу? В Москве есть такие курсы минета, чтоб давали отсрочку от армии?
Ему нравятся такие шутки, они не нравятся тебе, и становится как-то неприятно на середине фразы, но ты договариваешь, потому что он будет смеяться, а это его квартира, его «Macallan», его вид на Сити и его сын, вот, сидит рядом. Совсем не затем, чтобы тебя одернуть, он спрашивает:
- А что-нибудь… ну так. Чего-то ты умеешь?
Ты ничего не умеешь, и подаешь документы в МГИМО, где учился он, на журфак МГУ, где у него есть конец, и туда же, на факультет искусств: чтобы мама видела – ты пытался, и потому еще, что там у отца ничего нет.
Почему ты идешь во ВГИК?
Ни одной настоящей причины. Твоя одноклассница хотела туда поступать. Много об этом болтали. На выпускном, она была в шелковом платье, и с маленького пароходика ее рвало в Неву. Ты никуда не хотел поступать, ты весь год врал или помалкивал, и гонял в голове последний альбом Franz Ferdinand, когда Гриша нервничал. Когда мама нервничала, ты говорил ей то, что ей хотелось услышать. Меньше всего ей на самом деле хотелось слушать о твоем поступлении, так что это было легко. Она, в общем-то, не первый день тебя знала, она примерно представляла, чем все это кончится.
Твой одноклассница – Юля Дорова – хотела стать режиссером. Ни ты, ни она не представляли, что это значит, но ночью ты пересмотриваешься «Престиж», а утром едешь подаваться.
Впервые живешь не дома – и столько.
Впервые в Москве – дольше, чем на выходные.
Впервые вроде бы как бы ты что-то решаешь, но все так очевидно, так четко определено, что чувствуешь, каждый день, в сладком запахе кошеного газона, под непомерным летним солнцем, в необъятном, грохочущем городе, это последние дни – твои, про тебя, а потом все, захлопнется форточка, и двадцать лет, тридцать лет, сорок лет по чужой лестнице, к балкону на двадцать первом этаже, с видом на Москву-реку (и то вряд ли, журналисты вроде столько не зашибают).
Ты точно знаешь, что не возьмут. Точно знаешь, что не для тебя. Чудо не будет. Ты ничем не отличаешься от других. Вас сюда приезжает сотни. В одиннадцать утра внизу, у КПП – ни души. Прохладная, властная тишина так целительна, так необходима, что – войдя – стоишь и остываешь, и не проходишь дальше.
Гулкие шаги, чужой разговор не слушаешь, смотришь вперед – но толком ничего не видишь, папка с документами, твоя футболка, лицо, руки – все в поту, и скоро обратно, а там – захлебываешься, лица, улицы, наваристый бесконечный шум, везде, повсюду, кладут асфальт, в метро давка, вдоль перегруженных дорог – толпы на тротуарах, Москва так же непомерна, так же непосильна, как твоя Новая Взрослая Жизнь, и ты не хочешь становиться старше – ни на день, и ты не можешь сдвинуться с места.
А потом – как-то вдруг – перед тобой картинка. Охранник вылетает из будки. Он маленького роста, в квадратной кепке, в черной форме, и вроде бы – орет, но как-то в себя, а шея напряглась, словно вот-вот лопнет. Он толкает студента – парень твоего роста, почти твой ровесник, у тебя есть такая же толстовка. Он злится из-за какого-то ключа: кричит, что ключ украли – «вы», этот парень и кто-то еще, и весь остальной мир, который с ним не прав. Не считая того, что он машет кулаками, его истерика, со скуки и от нервов, тебе насквозь знакома, ты до выпускного класса слушал сорокаминутные вопли о том, что кто-то ободрал краску на двери в туалете, или о том, что чашку оставили на столе, а не в мойке, так уж устроено в мире взрослых, им всегда есть, что сказать, но говорить этого они не будут, лучше они покричат на тебя и пойдут дальше, молча, мимо тех, к кому у них есть вопросы, не страшно, они не злятся, дай им передышку, завтра они об этом не вспомнят…
Парень – твоего возраста, твоего роста, в твоей толстовке, - передышки никому не дает, он в основном бьет охранника: по лицу, и потом в живот. Дерутся не долго, неловко, кепка падает на пол, охранник отшатывается. Он давится воздухом, кашляет, и долго не может сказать ни слова. Потом он кричит: разбираться будешь с ректором, вот еще увидишь, а тот парень - уже на лестнице, но оборачивается, неспешно делает вниз два шага, и охранник пятится в будку.
- Ну нету, блядь, ключа – мастер вчера забрал, ну ебать тебя в хуй, на хер мне-то он нужен – чо я там спиздить могу, сценарии у малолеток? Сейф с бутылкой водки? Сокровища Агры, на хуй.
Потом он уходит наверх, лениво шаркая по ступенькам, охранник смотрит твой паспорт, долго, смотрит на тебя – злится, потому что ты видел, как ему прилетело, видишь сейчас, что у него на козырьке пыльный след от подошвы, но ничего ему не говоришь, и ты не можешь объяснять, что во всем этом было такого, но ты не приходишь на экзамены в МГУ, заваливаешь первый экзамен в МГИМО, и напиваешься в хлам с едва-едва знакомыми одногруппниками, когда тебе говорят, что на платное – так и быть – ты прошел. Плохое сладкое вино хлещет из тебя в куцом пыльном скверике, Жора Сафин играет на гитаре, девчонки вяло его подсерают, Мила Конькова рассказывает, как работала официанткой, чтобы скопить на приезд сюда из Хабаровска, Лена Быкова невзначай поворачивает камушком внутрь колечко с брюликом, которое ей подарили на выпускной, ты никому не рассказываешь о том, как перед тобой впервые распахнулся экран, в раздолбанном кинотеатре «Баррикада», в дождливый осенний день – на самом кончике августа. Тебе было семь лет, и вот тебе семнадцать, и никуда с годами не делось желанье спрятаться между кресел и не выходить из зала, пока снова не погасят свет. Тем более, ты никому не рассказываешь, что решил стать продюсером (режиссеры – боги, писать сценарии ты не умеешь, других профессий в кино не существует), потому что охранник назвал какого-то левого парня вором из-за потерянного ключа, а тот съездил ему по физиономии, и пошел дальше – как будто так и было надо, и потолок не обрушился ему на голову.
Ты снимаешь однушку, и ходишь на пары, и думаешь, может, ты сделал ошибку: знакомые остались в Питере, ты каждый вечер один, дома тихо, даже если включены одновременно музыка вконтакте и ютуб, кино здесь не снимают, более ли менее ничего не происходит, у мастера – проект, и он четыре месяца не появляется, вместо него – аспирант Володя, и вы делаете придуманные сметы на придуманные фильмы, у тебя все мужские роли играет Джонни Депп, а женские - Эмма Уотсон, но каждую пятницу – просмотровый день, бардовые кресла в маленьком зале, четыре фильма подряд, у Лены стабильно на третьем урчит в животе – так, как будто взлетает боинг, ты по-джентльменски ничего не замечаешь, и время от времени, в правкоме, в столовой, в очереди на медосмотре – ты слышишь про третий с половиной этаж. Звучит, как платформа девять и три четверти. Пройти сквозь стену удается не сразу.
Обед, километровая очередь. Паша Мейер полчаса не может наскрести мелочи на пиццу, доказывает Олегу Жаворонокову, что американский Солярис лучше советского, роняет на пол мятые блокнотные листки, психует, потому что буфетчица тихо его ненавидит, и ты даешь ему полтинник, а он взамен дает тебе свою руку, жмешь ее:
- Я как бы очень извиняюсь, но на кой вам вообще Солярис, когда Темный Рыцарь в прошлый четверг вышел?
Вы с Пашей пропускаете третью пару, а потом пропускаете четвертую.
Проходит неделя, ты трудишься волонтером в учебной студии, на описи техники, и где-то в это время обнаруживается, что парень, который дрался с охранником в пустом вестибюле, не твой ровесник – он на два года старше. Он не то, чтобы бог, но вполне себе режиссер. Его зовут Кирилл Мальцев, и это имя ты слышал, хотя ни разу не видел его во ВГИКе – с тех пор, как прошел. А вот с Пашей они знакомы. С Пашей они делит комнату в общаге и никак не могут снять короткий метр. Единственная камера, которую дают второкурсникам, снимала еще «Белое солнце пустыни», а Паша - второкурсник, и подписали им операторский этюд, а не режиссерскую короткометражку, Паша слушает камеру, как хороший советский шофер – мотор в родном москвиче, камера жует пленку и сбоит, но она снимает, а вот штатив, на котором она стоит, нельзя ни опустить, ни подкрутить, и он тоже трудился на «Белом солнце пустыни», и задубел так, что разломать его нельзя даже о бетонную стену, и никто не закажет новый, пока служит старый, в карманах у всех и всегда - пусто, на свои технику не арендуют. Паша рассказывает тебе об этом седьмого числа, в очередной раз, а восьмого как-то так выходит, что Паша с Кириллом прут штатив со студии и хоронят где-то в клумбе, за общагой, все это – тайно и под покровом ночи, после того, как ты сдаешь свой пост. Делать нечего, учебная студия заводит новый. Кажется, если они проговорятся о своей стелз-мисии, их будут качать на руках, в их честь перепишут студенческий гимн – в их честь его наконец кто-то выучит, начнем с этого, но им не нужна слава, еще меньше им нужно, чтобы их выгнали из ВГИКа, а ты хранишь их секрет так гордо и рачительно, словно он из золота.
Паша без конца фотографирует девушек, которых ты мечтаешь поцеловать – рядом с которыми ты не можешь выдавить из себя ни слова. Паша фотографирует их, чтобы оплачивать пленку – и продолжать фотографировать, круговорот длинноволосых девушек с застенчивыми голыми плечами не прекращается в студии на Остоженке, там пахнет сыростью и шашлыком, из ресторана кавказской кухни во дворе, пару раз там слышна стрельба, ночь качается в белом широком навесе, как в гамаке, и со студии вы плететесь – щеголяя своей усталостью – в общагу, на третий с половиной этаж. Кирилл - его душа и тело. В первый раз, когда ты заходишь к Паше, не можешь толком понять, как его отыскать, и куда пройти, и как миновать КПП – после отбоя, но кто-то сверху бросает самолетик, в тысячу рублей, и кто-то снизу что-то кидает, и разбивает стекло, и человек лезет по трубе, вниз, и уже другой охранник выбегает на улицу, в темноту, и смеются наверху, в окне бурлят тени, когда он снизу кричит: «Мальцев! Ну-ка спустись мне сюда!», грузная тень болтается на трубе, вниз не слезть, обратно в окно Кирилла никак не подтянут, не был бы он пьян, не кричал бы охранник, потрясая кулаком, мол, «Будь ты проклят, Калькулон!», не был бы это Кирилл, ничего веселого в этом бы тоже не было, сорвись он в тот вечер – переломал бы кости, но он не срывается, он ловит ремень, который ему спустили, и лезет на подоконник. Ты входишь внутрь через пустой пропускной пункт, опередив охранника. Через пять минут тебе наливают «молдаванку» в той комнате, где бурлили тени под желтой лампочкой, и к вам долго стучатся в дверь. Паша идет разбираться, собирают деньги, а на утро Паша с лупой Шерлока Холмса ищет по двору гашиш, который им пытались закинуть, а ты ходишь за ним и поешь «ТУ! Туду! Ту! Ту-ду-ду-ду-ту!», и из окна несется – «Ту – ту-ду-ту-ту-ту-ту-ту, ту-ту-ду-ду-ту-ту», дуэтом: «Ту-ту. ТУ! ТУ! », но на земле вы ничего не находите.
На третьем с половиной этаже пахнет сгоревшей яичницей, с электроплитки, там всухую грызут «дешерак», замачивают носки в тазу посреди ванной, постоянно заблеван крайний унитаз, дым бьет в лицо от самого лифта. Ничего, кроме застойного перченого воздуха, здесь не держится, ничего заметного здесь не родится, но этот мир – планета третий с половиной этаж – не нарушит своего вращения, своих необъяснимых порядков, даже если за окном пойдут танки, или грянет атомный взрыв, или остановится золотой ролс-ройс с Джерри Брукхаймером и Лео Ди Каприо. У Паши есть проектор, и белую стену разрезает тонкая трещина, вы смотрите на ней марафон Нолана, а Кирилл спит, отвернувшись к стенке, но просыпается где-то на «Престиже», и к моменту, когда появляется Тесло, тебе вроде бы кажется, что он мастурбирует под одеялом, но чтобы не оставлять тебя в сомнениях, он начинает стонать в голос и раскачивать скрипучую койку на сетке, Паша кидает в него пустой бутылкой:
- А, мерзко как! Прекращай сейчас же, свинина!
- Я от вас то же самое три часа слушаю – и ничего, не возмущаюсь же!
Летом Вы с Пашей ходите босяком по ночной Тверской, идете на «Сумерки» покидать попкорном в экран. Когда вы настраиваете поливалку, чтобы снимать дождь в павильоне, он окатывает тебя ледяной водой с головы до ног, ты сушишься перед световым прибором, представляешь, что ты космонавт, который летит на солнце, но Паша заявляет, что фильм «Пекло» - дерьмо, и вы спорите полтора часа, на улице, в метро, в «Дикси» и на твоей кухне. Девятого майя Кирилл ходит по павильону с усами Гитлера и хлопает глазами, когда люди спрашивают, что у него с лицом и что это должно изображать, а потом кидает «зигу» – нечаянно - в направлении подсобки, когда его спрашивают, как туда пройти. Слово «зига» ты впервые слышишь от него, но делаешь вид, что знал его всегда.
Вы целуетесь с Майей Андронниковой у выхода на крышу, ты так нервничаешь, что боишься упасть, когда она зовет к себе – и надо бы спускаться вниз. В ее постели пахнет ванилью (твоя одноклассница продавала «Орифлейм» по каталогам, полшколы пахло этими духами и яблочными, ты не пьян, оправдываться нечем, но так сильно – то ли расстроен, то ли растроган, что не можешь взять себя в руки). Ты обнимаешь ее, хочешь обхватить целиком, как будто ты можешь закрыть ее, со всех сторон, неизвестно, от чего, от себя, надо думать? От того, что ты хотел с ней сделать, пять минут назад. Она толкает тебя в плечо. Сперва – мягко, потом – упрямо. Она заставляет тебя приподняться и расстегивает тебе штаны. На утро, она отказывается просыпаться, когда ты пытаешься разбудить ее (не нужно было – но не хватило терпения). Потом:
- Дверь закрой.
И ты не знал, стоило ли оставаться, но теперь остаться точно не сможешь. Паши нет, он поехал на съемку, ты садишься на ящик (это специальный ящик из-под мандарин, с которого в комнате можно мандить, просто так мандить там нельзя, что бы это ни значило). Ты не можешь встать весь вечер, ноги – переваренные макароны, даже когда тебе протягивают бутылку пива – не отлипляешь от ящика зад. Кирилл говорит – очень серьезно, ты сразу чувствуешь подвох:
- Ну, слушай. Ну тебе же не нужно до гроба ее любить, чтобы с ней спать?
Пятнадцать человек на вялой тусовке посреди недели видели, как вы вместе с ней уходили. Гордиться глупо – жалко даже – но ты гордишься. И это все, что тебе остается, потому что вокруг этой детской беспомощной гордости – какое-то неподъемное разочарование.
Бог с тем, что ты не будешь любить ее.
Не получилось.
Не завелся двигатель.
Так бывает.
Тебе хватило бы – хотеть ее.
Вот ее пятки бьют тебе по пояснице. Вот твои губы прижимаются к ее шее. Не сразу получается начать, и потом дважды выскальзываешь из нее. Очень стыдно - сразу не сообразить, за что. Неуклюжие движения – словно неверный шаг в танце, ее левая грудь под твоей рукой, сосок щекочет середину твоей ладони, но все это никакого отношения, явно, не имеет к тому, о чем написаны тысячи книг, сняты сотни фильмов, ничего общего – с сутью вещей, с точкой отсчета, с лучшим мгновением твоей жизни, с тем, ради чего мы все здесь собрались.
Что-то ты сделал неправильно. Кажется – все. Повернул не туда, и совершенно не у кого спросить дорогу.
На следующий день она толком ничего не помнит. Еще через месяц заново пытается к тебе подкатить, и ты по-прежнему нервничаешь и по-прежнему хочешь положить руки к ней на бедра, ты помнишь, какой мягкой была ее щека, но от мысли, что завтра все снова кончится нечем, тебе так тоскливо, что ты уходишь без объяснений. Ты говоришь об этом Паше, и вроде бы – он понимает, но это он так думает. Ты не рассказываешь ему, как раз за разом вспоминал, простраивал ее тело, путешествовал по нему, от пяток до кончиков волос, и так и не нашел – неверного поворота, внутри нее.
Андрей Самохин с пятого курса вешает по общаге объявления – мол, дипломная работа, нужна девушка, красивая, талантливая, со съемочным опытом, бесплатно. Кирилл старательно сорок минут бреет ноги, у него после драки Динамо-Зенит еще толком не зажил нос, они с Пашей приходят на пробы в женских тряпках, у Кирилла сползает правый чулок, он бурно рыдает в коридоре, мол, девчонки, меня не взяли, это не честно, он просто не понимает, что такое настоящая женщина, импотент, пидераст, фанат Звездных Войн, ты подходишь подыграть – и вроде как его утешить, он прижимается к твоим губам, от него пахнет табаком, внутри чувство – как будто лифт рухнул в шахту, свободное падение, острая паника, уши горят, но и тут потолок не падает, вокруг – смеются. Над тобой? Над ним? Над Самохиным? У Кирилла – синий парик снегурочки, он кокетливо стирает несуществующие слезы, робко улыбается тебе, опустив ресницы, тебе нечего сказать, и славу богу, ему не интересно тебя слушать. Ты привык, что лучше - не понимать его шутки, и эта - не исключение.
Пустым зимним вечером, когда никого не берут на работу, вы вместе скучаете, вместе гниете в их комнате. Паша больше не снимает даже свадьбы – он обматерил невесту с женихом, «даже если я на голове снимать буду у нее никуда не денется второй подбородок, вот он, наяву, в объективной, сука, реальности». Он потом шел пешком из Томино. У тебя опять накрылся проект, режиссер ищет идеальный сценарий, ты ищешь кого-нибудь, у кого есть будущее. С переменным успехом скрываешь, что по-прежнему ни в чем не разбираешься. Кирилл рассказывает про «проверку на мужика». Кирилл ничего не делает – и его это вполне устраивает. Он говорит:
- Короче, во дворе пацаны мутили такую штуку. Сворачиваешь бумажку в трубку, сантиметр высотой, лепишь на руку слюной, поджигаешь – и она тлеет, дотерпишь до конца – значит, мужик, сбросишь – хуесос, а ты, Ракимов, сраный второй курс перетерпеть не можешь.
Шрам – вот он, у тебя на руке, никуда не делся за пять лет, такого нет ни у Паши, ни у Кирилла, и это ровным счетом ничего ни для кого не значит.
Кирилл заканчивает ВГИК, и где-то находит девицу, готовую с ним жить, и вы с Пашей снимаете квартиру, и Паша заканчивает ВГИК, и тебя оттуда выгоняют – единственного из вас троих – и в офисе, где пахнет краской и новым ковролином, Саша Вахрушев говорит тебе:
- Тим, это Кирилл Мальцев, познакомься. Он наш любимый режиссер.
Саша говорит это часто, но верить ему по этому поводу не начинаешь ни ты, ни Кирилл, и его это вполне устраивает.
Ты еще не подозреваешь, что совсем скоро копилка, где лежало вот это вот все, разобьется, а осколки выбросят в мусорный бак, и жизнь, которой тебе в голову не приходило дорожить, твоей быть перестанет.

@темы: В ноль

15:20 

- Мне приснился сон.
Он закуривает сигарету.
- Там был ты и как его... Мартин? Из "Все о моей матери" Альмадовара. Или нет. Нет, из "Дурного воспитания". И ты сказал, что мой сценарий - скучный. Вы оба его прочли. Мартин в принципе с тобой и не спорил даже.
- Очень... не мило с нашей стороны.
- Да, а потом на повороте к моей старой школе был портал в ад, и школьники хотели туда слазать, а я их прогнал, показал им для острастки, что бывает, если туда лазать, у меня аж вспыхнуло за спиной - вроде бы я это умел, после того, как сам когда-то, блядь, туда занырнул, - школьники разбежались, и тогда из дыры выкатился "делориан", и я бросился бежать от него, по нашей улице, а он пропал в тени деревьев, и когда появился снова, это был уже жигуль. Я как бы перевел дух - да? Но это был ни хуя не мирный жигуль, и он гнался за мной, и пытался сбить меня, и я убегал от него...
- И?
- Мы переносим съемки, эту шнягу надо переписать.

@темы: В ноль

18:08 

Полный рот слюны, но если проглотишь, тебя стошнит – это точно. Болит горло. Здесь жарко. Паша готовил, горели обе конфорки. Даже окно запотело. Неужели ему не жарко? Вот эта вилка, следующая – и у него будет пустая тарелка. Надо было ложиться до того, как он вернулся. Написал бы потом что-нибудь – напутственное. Чтоб не обижался.
- Тимур?
Но так не попасть в аэропорт. Нельзя приехать просто так, будет странно, даже если Кирилл ничего лишнего не скажет, а на это тоже рассчитывать нельзя… точно нельзя? А можно, если спрашиваешь? Надо было просто позвонить, прошло четыре дня. Что, если бы повесил трубку? Что, если бы с ним кто-то был в комнате, или его понесло не туда, или – пять дней прошли, как один, кого ты обманываешь, ох, господи, было же получше, пока не приехал домой. Взяли вилку. Взяли. Теперь берем на вилку курицу. Не обязательно есть все. Хотя бы по-
- Как-то мне нехорошо.
- Ты отравился чем-то что ли? Таблетку поискать? Живот болит?
Она внутри.
Она внутри. В желудке. И если вырвет – она пойдет наружу.
- Ну ясно все.
- Паш…
- Я час стоял у плиты.
- Я не в том смысле, что…
- Час. Час возился, ради этого говна. У меня самолет в шесть утра.
- Я правда странно как-то себя чувствую, я не к тому, что еда плохая. Что ты продукты переводишь, а не готовишь, я тебе и так –
- Отлично я готовлю. Пошел на -
- …правдиво, по-мужски…
- На хер пошел.
- …всю жизнь говорю.
- Одна и та же мудосрань, вот каждый раз. Хочешь – честно, по-мужски? Да? У меня уже вот это вот лезет все из ушей, из ноздрей и из жопы. Появляется пара сисек на горизонте – и уже всем на все поебать, спасибо –
- Паша.
- что вроде как мы тут изображали, что все мы охуенные друзья…
- Паш.
- …и до новых встреч. Я ничего смешного тут не вижу, вот ей-богу.
А зря.
- И я ж все понимаю прекрасно – окей, сиськи. Вы с ней у Вахрушева познакомились? Ну хорошие сиськи. Может, прям отличные, прям с головой, с руками и с подвязками в минкульте. Но я, блин, на полгода уезжаю –
На самом деле, он уезжает смотреть натуру, и через две недели максимум вернется, а с этим совершенно непонятно, что делать, только надеяться, что с головой уйдет в подготовительный и не заметит, ничего, а потом будет экспедиция. Не заметит? Но вот сейчас же – не замечает. Не замечает, все нормально, это мы проходили, казалось, что каждый прохожий на улице заметит сразу, первого утром страшно было спускаться в метро, но они не видят, они не видят, не трясись.
- Чо-т, погоди. Мне кажется – нет? Там под тобой стул, по-моему, задымился сейчас.
- Какой же ты, блядь, не смешной.
Расстроился. А если так тарелки в мойку кидать, побьются.
- А ты что, смешной что ли, ты хочешь сказать?
- Я тебя в окошко выкину сейчас, ясно тебе?
- Паш, нет никаких… никакой девушки нет.
- Да?
- Да.
- Да? А знаешь, что Буратино сказал Печальному Пьеро, когда тот впаривал ему свою херню? Не знаешь?
- Нет.
- «Ищи дурака».
- Вот, передо мной стоит, истерику брошенной жены с двумя детьми закатывает. Паш. Мы пять лет с тобой знакомы. Три вместе прожили. Ты мне как сказал? Люди в браке меньше держатся в России. Ты что, серьезно вот думаешь, что если б где-то на другом конце Москвы меня прям ждали сиськи, я б здесь с тобой сидел и курицу твою ковырял? Восхитительную?
На балкон ушел, курить. В носках. Стучишь ему в стекло. Не поворачивается. Стучишь второй раз. Показываешь тапки. Отвернулся. Ну здорово. Стой, мерзни там теперь. Раз. Сигарету выкинул. Два. Там снег идет, заболей еще перед поездкой, ничего умнее не придумал. Три.
Ну наконец-то.
- Как же ты меня бесишь-то…
- Ты меня не бесишь как будто.
- Там минус тридцать какие-нибудь сраные на улице –
- Минус семь там.
- Спасибо, что уточнил, Тимур! Теперь-то мне не холодно, теперь прям как рукой сняло –
- Ты дальше ноги в мокрых носках в тапки пихай, а потом – жалуйся, конечно, как тебе холодно, бедному.
Надо перетерпеть до утра – и поговорить с Кириллом. Или нет? Или все-таки надо? Нужно – хотя бы попросить его. Он же, в общем, не злой. Не всегда тормозит вовремя – это он так говорит – но он же не станет… да ну? Это кино, все бесконечно сплетни собирают, главная народная забава. Мимо такого он точно не пройдет, даже надеяться глупо. Ну ладно. Но что-то же ему надо? Наверняка ему что-то надо – что-то ты можешь ему предложить, он заходит в неподъемный проект, у него всегда есть неудобные идеи, перетасовки в последний момент, ты остаешься в Москве, что-то же ты можешь сделать? Для него?
Паша приоткрывает дверь и мнется на пороге. Половина третьего ночи.
- Ты не спишь, нет?
- Теперь точно нет.
- Ну, короче… короче я не прав. Совсем.
- Так это и так все поняли. Включая соседей снизу. Можно было меня ради этого в три часа не будить.
- А ты как будто спал.
- А если бы я спал?
Ты спал у Саши в квартире. Долго. Последний раз – часов четырнадцать, он успел отъехать и вернуться назад. Здесь заснуть невозможно. Здесь твоя подушка. Твой диван. Твой рабочий стол. Фигурка Джека Воробья, которую Паша тебе подарил на день рожденья. Неразобранная сушилка. Гирлянда с фонариками. Лег в одежде. Когда в прошлый раз вернулся домой – было легче. Первое число помнишь плохо, чуть не упал, когда вышел на станции, купил в ларьке сникерс, сожрал его в переходе, ел жадно, даже обертка в рот попала, едва проживал, на вкус он был какой-то невероятный, теперь, когда думаешь об этом – мутит, самым длинным путем шел домой, пока переставлял ноги, ни о чем думать было не надо, снег хрустел, почему-то отпечаталось, как мимо проехал трамвай. Он звенел. Дома закрылся в ванной, когда открыл кран – опрокинуло, был первый раз, вообще не понял, что делать. Свято верил, что умираешь. Смешно. Остался лежать под раковиной, потом там же отрубился. Слава богу встал до того, как Пашка проснулся, вроде были другие гости, бардак на кухне, в темноте слышал голоса – как будто вокруг тебя, но на самом деле через стенку, у Паши, потом все разошлись, второе ты проспал, вставал, чтобы переодеться, футболка пахла табаком, запах не уходил, он был повсюду, он был во сне, третьего вы завтракали, в два часа дня, Пашина поджарка, твоя кружка, нудеж про Кирилла, тебе передали подарки, мармеладки и монополию, играли до вечера, Пашка ворчал, ты строил гостиницы, и все было по-прежнему, на вашей кухне, в вашей квартире, у вас двоих, в нем - и в тебе, рядом с ним. В запахе можжевельника от новогодней индейки, в желтом свете кухонной лампочки так легко было спрятаться, до завтра, а там потихоньку перетащить ваше «в порядке» из кухни в офис, и зацепиться за другое «в порядке», похмельное, мрачное и деловитое, перепрыгнуть яму, только бы не выдать себя, дождаться, пока тронется поезд, а дальше – стучат колеса, короткий разгон и полный ход, не разглядеть, что мелькнуло за окном, если мелькнуло вообще, ни тебе, ни другим не придется туда выходить, двери заперты, все, что могло, осталось далеко за спиной, если было, чему оставаться, раз не можешь представить, чтоб все это случилось – с тобой, с кем угодно еще, - значит, не сможет представить никто другой, представлять нечего, ничего не было, ближе к вечеру даже уговорил себя пойти в душ, и не важно, что встал туда, не раздеваясь, никто этого не видел, и уж конечно некому было поймать тебя на том, что ты по-прежнему чувствуешь его в себе.
- Посмотришь… со мной «Астрал», может быть? Или что ты там любишь?
Пашка как-то на четверть задницы садится к тебе на кровать. Психует. Не приходится даже придумывать, как с ним увязаться, выезжаете вместе, завтракаете в «Гиппопотамусе», в Шереметьево.
Заканчивается регистрация на рейс в Гонконг. Туда вроде как не нужна виза. А если купить билет? Сколько у тебя на карточке? Улететь в Стамбул. Или в Питер, не обязательно возвращаться домой, снимешь комнату в хостеле. Вот семичасовой – на Владивосток.
Или напроситься с Пашей. А если ты переживаешь, за отбор натуры? Ты отлично отбираешь натуру.
В конце концов, ты можешь просто вернуться домой, отключить телефон и не выходить наружу. Сколько?
Когда Саша расстегивал твою рубашку, в его прикосновениях была избыточная, уничтожающая доброта. У тебя был снег в волосах. Таял. Капли текли по шее. Он взял твое лицо в ладони. Когда он целовал тебя, казалось, ты исчезаешь, безвозвратно. Нечего беречь. Мыл тебя своей мочалкой, ты послушно поворачивался под его рукой, стараясь опережать, предугадывать его движения, бесконечно неловко, не вытирались, уложил поперек кровати, куда ты дернешься сейчас – когда он согнул твои колени, ты не осмеливался вдохнуть, пока перед глазами не потемнело, ты даже не сразу понял, что это его язык, и по-прежнему – невозможно было представить, но его горячее дыхание, упругое движение, гладко, долго, все было, на самом деле, даже если ощущение казалось ненастоящим, не за что было взяться, потом обнаружили - порвал ему простынь, если ты что-то хотел сказать, Тимочка, то самую малость запоздал. Навалился на грудь, его вес – поперек каждого вдоха, всю ночь напролет, чувствовал, как бьется его сердце, утром хотел тихо встать из постели, его рука на шее, подтолкнул под колени, ты в одну секунду сложился для него пополам, как будто делал это всю жизнь, лицом в матрас, не дал пошевелиться, пока не закончил, не заканчивал долго, ты успел раньше. Что из этого ты скажешь Кириллу? Что из этого он расскажет – на первой же стоянке, между смотром и сигаретой, любому, кто нарисуется рядом?
Он подходит, пододвигает стул. Тоскливо смотрит, как за соседним столом мужик с каменным брюхом пьет светлое пиво. У тебя для него нет ни слова. Лишний раз не решаешься на него взглянуть. Как это было? Что он видел? Не может не думать об этом сейчас, ты бы на его месте думал точно. Ставишь чашку мимо стола. Платишь по счету. Спорите с Пашей. Он не забирает свою штуку. Кирилл, не моргнув глазом, кладет ее себе в карман. От стола тащитесь на регистрацию. Путано, восторженно говоришь, мол, полгода назад это был просто сценарий, сто страниц вордовского файла, просишь прислать фотки поезда, на котором будете снимать погоню, Паша отвечает, что состав должен был быть вот такой, показывает с телефона (он один в один, как в твоей голове, несется из третьего числа – и прямо с моста), но в Хохляндии таких не ма,
- Искусство по-прежнему в большом долгу.
Говорит Кирилл, ты не знаешь, откуда эта реплика, админ ставит сумку Кирилла на ленту, хочешь спросить его – неужели уже зажила голова, двух недель еще не прошло, у него повязка на лбу, и это сбивает с толку, потому что кажется, время для него шло совсем не так, как для тебя, обнимаешь Пашу, Понамарев обнимает тебя, все сонные, обалдевшие, бесцельно топчитесь на месте, а Кирилл вглядывается в тебя, настойчиво, мучительно внимательно, и надеешься, может, он заговорит первым, отойдете в сторону, вроде бы, он уже дозрел, но админ тихо вклинивается, показывает Кириллу наручные часы, ты по-прежнему не знаешь, как начать и чем закончить, плетешься за Пашей, у контрольного пункта:
- Кир.
Он оборачивается, и в эту секунду – как странно – он кажется страшно напуганным, он уже не подойдет, отдал паспорт, за ним очередь, ты у ограждения, тебе тоже не втиснуться, какая-то женщина толкает его с дороги, админ что-то ей отвечает, но все остальные ушли, пора, ну пожалуйста, если придется звонить, писать, ты едва ли что-то еще из себя выжмешь, это если будет не поздно, может быть, уже поздно –
Почему-то – с досадой, как-то недоверчиво:
- Да бога ради.
Но понял. Наконец-то.
Спасибо.
Секунда – и никого из них больше не видно, хотя вот они, за перегородкой, расстояние – меньше твоей комнаты, расстояние – в две недели и государственную границу, будь честнее, звонит телефон
- С добрым утром.
Кроме тебя, никто его не слышит, и все равно отходишь подальше, к закрытой стойке регистрации, четыре часа до начала рабочего дня, ничего – такого – ты не делал, но почему-то – боишься, что уже он – услышит, как объявляют рейсы, узнает, что ты не дома.
- Собирай сумку. Я заеду через час. Мне понравилось, как ты просыпаешься у меня.
Не страшно, что у тебя нет ответа, он его не ждет. Через час улетает самолет на Владивосток. Если ты прямо сейчас возьмешь такси, если тебе очень повезет – за час можешь успеть домой, на МКАДе вроде – пока без пробок.

@темы: В ноль

20:17 

Дабкон, NC-17

Сэм говорит, что он на острове Пхукет – и он предупреждал, он два года не ходил в отпуск.
Наташа Ремезова говорит, что так и не получила сценарий.
Кир говорит, что ему нужна бутылка водки, мармеладные мишки и новый монтажер, и то не факт, что он придумает линию под маленького мальчика – до вечера.
Рита говорит тетке из отдела аренды, чтобы та шла подальше, а тетка из отдела аренды спрашивает Риту, где ее начальство и когда оно заплатит. Вы с Ритой дружно делаете вид, что ты курьеры, который привез воду в кулер.
Колин говорит, что ответа раньше, чем через неделю, тебе никто не даст, и то это будет чудо. Осторожнее, говорит Колин. Если б я не знал тебя, я решил бы, что ты в отчаянье, друг мой. Если б я тебя не знал, я решил бы, что ты в беде. А связываться с партнером, который в беде, это плохой бизнес, и так скажет каждый, и будет уже не важно, сколько я тебя знаю.
Сережа Понамарев не может сделать эскиз сметы, пока Кир не слетает к хохлам на смотр объектов. Хохлы отказываются предлагать объекты, пока режиссер не поставит задачу. Кирилл заперся в монтажке с той стороны: спасибо, что доехал. Мейер хочет коптер, ронин, кран, телегу, Аллаха и свет со всего Киева. Данилов просится на площадку.
Не так.
- Я должен быть на площадке.
Обосраться нам всем теперь.
читать дальше

@темы: В ноль

14:23 

Рита снова выходила замуж и звонила пригласить на свадьбу.
- Тебе не надоест никак?
Она резко засмеялась и долго, плохо шутила о том, что, мол, надоело, что все называют Грачевой, два года прошло, хватит с нее, и потом, Валера сам скоро женится, что теперь, будет две Грачевых, непонятно, какая из них «лже-Дмитрий»?
- Проще было бы сменить фамилию.
Откровенно говнился, в общем-то, и уже это понял, надо было сказать – очень рад за тебя, надо было сказать – прости за все, язык не повернулся, вместо всего хорошего получилось:
- Ничему тебя жизнь не учит.
Рита выходила замуж за Славу Данилова. Потрясающе. Женщина, которая стояла у тебя в коридоре, не роняя слез, не решаясь моргнуть и вздохнуть, толстая, глупая, бедная, бедная Ритка, - она больше не любила тебя достаточно, чтоб ни на кого другого не хватало места. Она теперь жила дальше. И с кем жила. Не спросил, как там Дунька. Еблан. Дунька что теперь, будет звать Данилова папой? Почему-то накатило, даже взялся за телефон – перезвонить, позвать к себе, приехала бы?
И – и что? Если бы приехала? Что-то отталкивающее в лице, в первую встречу подумал – вот же у Валеры вкус на телок, хотя тогда не было полноты от родов, тогда чаще смеялась, много говорила, сбиваясь и перебивая саму себя, голос хриплый от курева, от старого детского бронхита, вдвоем с Валерой ходили курить, идиллия, ненависть в ее глазах – к каждой женщине, на которую Валера оглядывался, с которой заговаривал. Злости в ней было много. Самая злая женщина, которую он знал. Не жестокая, не подлая, вот такого не было, а просто злая: так казалось потому, наверное, что не прятала, не старалась быть милой. Вместо флирта – растерянность, слова не впопад. Двадцать лет. Старалась быть с ним в одной комнате, всегда: на вписках, на работе, когда пристроил, повсюду. Тогда еще он был друг ее мужа, она – верная жена. Странно было, что не поджимает губы, даже не уходит по своим делам – и вокруг не хлопочет, когда до шести утра гудят за столом. Здесь же, тут же, тот же мат, тот же охрипший голос, пила с ним пиво из одной бутылки, носила с Валерой одинаковые кепки, только съехали из общаги, по привычке готовила в комнате, на электрической плитке, ругалась: невозможно хранить в общем холодильнике продукты, все сжирают, советовал подсыпать крысиного яда, всерьез обсуждали, где купить. Когда пришла к тебе, шел бойкий летний дождь, и так сладко пахло в Москве, заволновался, когда открыл дверь:
- Рит, чего такое? Случилось что-то, с Валеркой что-то опять?
Сказала, как будто объявила, что кто-то умер:
- Шур, я очень… я очень тебя люблю.
Тогда еще не знал, что они с Валерой разводятся. Не понял даже, что это «я тебя люблю» - все, что она хотела сказать. Звучало, как подводка, как извинение, перед каким-то важным «но». Она молчала. Взял ее за руку. Влажная, потная ладонь. Подмокшая футболка. Никакого желания, ни проблеска азарта – при взгляде на нее. Потом приснилось, как занимаетесь сексом: ее тело – как свое, ничего нового под рукой, но безбрежное спокойствие, проснулся и долго смотрел в потолок, был пойман, и обманут, и приговорен, и не дай бог, но как потом скучал – по этому сну, и как легко – послал подальше, забыл, что это вроде как было важно, через месяц позвонил: узнать, ну как там? Переехала? Дуньку в садик приняли? Какие – эти – творческие планы?
Ничего не рассказал Валере, вообще не думал о ней, о ее влажной ладони в руке, о том, как шагнула к тебе. Валера вроде не переживал: ну, то есть, естественно, переживал, раз каждый вечер с пакетом бухла, каждый трехчасовой монолог начинал со слов:
- Нет, ну я как бы не переживаю…
Было легко поддакивать и расспрашивать, потому что знал: расстались не из-за тебя. Тогда казалось, что и к тебе приходила – не из-за тебя. Просто с Валерой все кончилось, он трахал каждую встречную бабу и уже не старался прятаться, с вызовом, с облегченьем даже выступил перед ней – когда выяснилось, что он драл в гримвагене телочку из массовки. Все это обсуждали. Над Риткой посмеивались. Она бесилась. Посмеивались и до гримвагена. Как-то раз Кирилл шутил: мол, каждый фестиваль – сплошное блядство, а уж фанатки – отдельная история, и ладно – да? – режиссеров еще знают поменьше (а тебя, например, не знает никто), но вот к Валерке Грачеву при любой возможности подкатывает какая-нибудь блядва, только принародно его за хуй не дергает, и он такой: да, дергай меня за хуй, но тут прибегает его жена – и пиздит, пиздит бабу по голове бутылкой от шампусика. Рита, в красных пятнах, нервно сглатывала, помалкивала. Она долго терпела – по той же причине, так ощущалось, - по которой призналась тебе в любви. Хотела остаться: не с Валерой и не с тобой, а за маленьким несуразным столом, до шести утра, при полной пепельнице, при общем гоготе, не в силах была уйти и перечеркнуть все, не могла бросить.
Ну не бросила, в итоге. В итоге, Слава Данилов.
Со зла: здорово, что не совал член в эту помойку.
Тут же уши горят.
Рита – нет. С Ритой так не пойдет.
Не перезвонил.
На посиделки после загса пришел, без объявления войны, с лошадкой-качалкой для Дуньки.

@темы: В ноль

03:58 

Они приехали ночью, и в темноте ты споткнулся о банку краски. На полу лежали газеты. Банка была почти пустой. Кирилл включил свет, снимал пальто, а ты смотрел, как краска вытекала. Белоснежная. Она едва-едва не добралась до твоего ботинка.
Тощий, голый матрас лежал посреди комнаты.
- Надеюсь, блядь, на нем не дрыхнет в ночную смену какой-нибудь вшивый гастер. А то как он им будет пользоваться. После меня-то.
Стену рассекла радуга: незаконченная. Здесь Валера хотел сделать детскую. Когда ты спросил, зачем Кирилл взял у него ключи (вы могли поехать куда угодно), он ответил:
- Драгунских брал. Так-то мы хотели здесь попробовать ширнуться героином, но вечно все важное уходит на потом.
Ты не понял, шутка это или всерьез, и не хотел, чтобы он догадался. Ты положил ладони ему на лопатки, и твоя щека коснулась его плеча. Вы стояли молча, свет бил из коридора, за окном была синяя, дымная, оглушительная ночь. Он был растерян: впервые с тех пор, как вы начали. Тебе казалось, ты все еще слышишь, как садится ваш самолет. Он нервничал. Сердце стучало.
На тощем матрасе, он медленно, убаюканно двигался, и раз за разом входил в тебя, и ни о чем уже не думал - ни секунды, что смотрел на тебя, смотрел, не отрывая глаз.

@темы: В ноль

02:38 

- Ну и я, собственно... опять микрофон что хочет, делает... я прошу прощения, можно как-нибудь микрофон поправить? Спасибо большое. Я хочу у-ээээмкать и кряхтеть, чтобы меня с улицы слышно было.
Пацаненка-звуковика в спину толкнул преподаватель (авторское право, что ли? Или основы производства?). Тот влез на сцену и, почему-то пригибаясь, подбежал к Кириллу. Короткая передышка. Неловкая возня. Кто-то в зале хихикал. Было жарко и очень хотелось пить. Он принес заметки, но материал кончился в первые полчаса. Звуковик полез под стол.
- Не-не-не - ну, дорогой... там провода нет, ну правда нет, говорю тебе, честно-честно - но продолжай... продолжай... вот так хорошо... ты вверх-вниз попробуй, должен заработать. Ну я надеюсь, по крайней мере....
Снова были смешки в зале. Не над ним - надо же какое облегчение. Прикрыл глаза, изобразил ебельно-половой экстаз, пока звуковик ползал у него в ногах. Ну не скотина? Преподаватель строго прокашлялся. Пошел ты на хер, я тут больше не учусь. Не учился он здесь, правда, всего год, и так остро помнилось - как храпел вот здесь же, в зале, на лекции Сокурова. Как корчил жуткое еблище в кадр, когда Рутгер Хауэр стал на мобильный снимать давку у сцены. Как кидал самолетики в Звягинцева. На каждом крыле с Пашей Мейером писали по матюгу. "Хуй", например, так ни разу до сцены и не долетел. Неужели сейчас он похож был на Звягу? Сидит под лампочкой скучный уебок, сам себе надрачиваает - ну, звуковик вроде как помогает, - и рассказывает о том, как снял криворукую поделку, не собрал кассу, дай бог прокатил - по пятнадцати кинотеатрам, и в каком-нибудь Хантымансийксе (хорошо, если в Хантах - так-то - там еще фестиваль приличный) взял "Рыдающую макаку" за лучший актерский ансамбль. Причем все это говорить приходится людям, которые тебя не уважают, и которых тебе уважать тоже не за что, и никому непонятно - ни им, ни тебе, - на кой хер они все сюда приперлись, на кой хер ты подрядился снимать для них кино и на кой хер им эта профессия (половина пойдет продавать мобилки в Связной - но вторая-то половина намылилась в кинематограф?). А с другой стороны - ну чего ты молчишь тогда, такой умный? Вон, тебе микрофон починили.
- Спасибо, дружище.
Тебе больше не бегать с зачеткой по коридорам, не строить в деканате глазки. не подделывать допуск от физрука, никто тебя не отругает за пару лишних слов - да и раньше, если уж на то пошло, тебя это вроде не останавливало. Мастер расстроится? Мастер может в два раза жестче, а кроме того - он не пришел, уж кому-кому - а ему давно с тобой все понятно.
Кирилл сложил из листика с заметками корявый самолетик, написал "хуй" на крыле и запустил его в зал.
- В общем так, ребятки. Давайте чтобы сразу. Кто тут вообще смотрел мой фильм? Так. А кто считает, что говно? А кто со мной буха - да, молодец, мы поняли, - а кто со мной бухал до выпуска? Ты особо там не размахивай, я все равно не вспомню. Денег должен? Тогда точно не вспомню, чувак, это же очевидно. Ребят, история такая. Я снял диплом. Вообще не понимаю, каким чудом. Если б мне не надо было отсюда съебывать - от вас от всех - и мне для этого не надо было снимать кино, я бы вообще, по-моему, ни хуя не снял. Знакомо, да? Пятый курс - привет, красавчики. Чувствуете себя самыми такими опытными, самыми мудрыми в шараге, да? Ну ничего: пара месяцев - и вы безработные. Ты чего орешь? У меня есть микрофон, а ты на что надеешься? Тебя не слышит тут никто. Я? Я тоже безработный. Естественно. Я снял вот эту вот голимую парашу - и клип для группы "Ленинград", и все. Кто меня возьмет после этого? Здравствуйте, я Кирилл Мальцев, я могу дорожку кокса - длинней, чем шланг пожарного, - снюхать быстрей Шнура, чтоб ему только пара пылинок с конца досталась?
- Мы отклонились, конечно, немного от формата нашей встречи. Кирилл, Вы, может, нам расскажите...
- Да, щас, одну секунду. Я вот к чему. Я тут пять лет учился. Кроме того, что жизнь полна опасностей, как учат нас на ОБЖ, и на Л есть такая опасность, как Листопад (удлиняющий тормозной путь)... у всех эта поебень была, да? У тебя не было. Не переживай, она с четвертого, вроде, курса. Так вот кроме этого - и кроме того, что Тарковский, без базара, гений, и если ничего вообще из себя не представляешь, главное воруй кадры у него, а потом назови это дело цитированем, - кроме этих вот важных вещей я запомнил одно. Я пришел к своему мастеру. И я спросил его: а как мне быть, если я вроде как хочу быть режиссером? Ну это ты смело решил, ответил мне мастер. Но я хочу. Я тогда прям решительно хотел, как проснулся с утра. С другим мужиком в кровати. Понял, что надо брать жизнь в свои руки срочно. И надо снять зубастое такое мужицкое кино. Чтобы потом уйти в священники. В общем, я никак не попускался. И мастер честно мне ответил: понятия, блядь, не имею, Кирюша. Мне восемьдесят пять лет в ноябре, ты охерен с такими вопросами ко мне приходить, я в последний раз кино снимал до развала Союза? И вот я, как бы, может быть, ошибаюсь. Но мне почему-то кажется, что вы все разок-другой слышали то же самое. Это при том, что у меня-то мастер крутой: не то, что у вас, обсосов. Поэтому спрашивайте что-нибудь наболевшее, а я попробую чуток подрассказать. Раз уж я пока безработный и у меня на такую херню время есть. Да?
Она подняла самолетик. На ней была белая блузка. Рыжая прядь падала на плечо. Она сидела, крепко сдвинув коленки. Нервничала. И улыбалась ему.
- У Вас есть девушка?
- Спроси меня, когда тебе будет восемнадцать, крошка. Следующий?
Она написала через два месяца. "У меня день рождения". Он не вспомнил ее по имени, на аватарке не было фото, он был третий день, как в запое, но о чем речь - понял мгновенно.

@темы: В ноль

02:36 

Она приехала на съемки, потому, что Шура купил билет, а в обед на площадке кормили. Пока площадки не было, ее кормил Шура. Он садился на разложенный диван, в ногах, и смотрел, как она ест. А когда Шура пропадал и продукты кончались, она не ела. У нее не было ни копейки денег. У нее было одно платье, мужской свитер и костюм порно-медсестры, который Шура для нее купил в ларьке в метро. Другой одежды он ей не приносил: когда он предлагал сходить с ней что-нибудь купить, она смотрела мимо, Шура ждал впустую, и в итоге приходилось сделать вид, что он ничего не спрашивал. Из дома она не выходила. Если он наливал, она пила. Она много курила, на груди у нее был ожог от упавшего уголька, потом его пришлось сводить. День за днем, она лежала на разобранном диване, в складках несвежего белья, голая, смотрела в потолок, на "лампочку Ильича", и едва-едва шевелились сухие губы. Иногда она вставала, чтобы сварить пельмени или вымыть посуду. Иногда - когда она замечала, что пора бы, - она на автомате, но вполне руками делала какую-то женскую работу. Этим - видимо - она платила за то, что жила в чужом доме. Однажды, ловко, буквально влет заштопала Кириллу носок. Смотреть было странно: даже мама Кирилла штопать уже не умела. Разве что бабушка. Кто научил ее этому, она не рассказывала. Вообще, о том, как и чем она жила до встречи с Шурой, никто не знал: и не спрашивал, возникала невидимая преграда, острое, истерическое беспокойства. С ней впервые Кирилл почувствовал, что такое - печать молчания.
Шура говорил о ней много. Из того, что он говорил, эта женщина не складывалась никак. Шура говорил, что встретились они в баре. Так. С кем она пришла? Почему она вообще встала - с какого-то другого дивана или матраса - почему вышла туда, где были люди (и где чем-то надо было платить). Пила, надо думать, за чужой счет? Шура тут же воспалялся - не без гордости - мол, ну конечно, он угощал, какой уебок не угостит такую девушку, о чем речь вообще, зачем еще идти в кабак, и потом - посмотри на нее, давай-ка будем честными, стакан - это меньшее, что она может попросить. Показывать ее Шура любил. Она делала то, что любил Шура: без охоты - и без колебаний. Когда к ним приходили гости или он куда-то брал ее с собой, она расчесывала волосы, надевала свое единственное платье, вставляла ноги в туфли и шла. Платье было летнее. Верхней одежды у нее не было. Шура отдавал ей в разное время свое пальто, косуху и джинсовку. Она отдать не просила - и не мерзла. На съемках "Харбина", когда опаздывали на смену, Шура понял, что не взял таблетки. Крикнул ей в окно. Вместо того, чтобы таблетки скинуть, она спустилась. Шла босяком - не замечая, что босая, - по старому съежившемуся снегу. Когда снег кончился, наступила в грязь.
Была красивая. Очень. За этой красотой не было ровным счетом ничего, настолько, что даже ничего плохого. Она не была глупой, не была умной, не была ни доброй, ни злой, не была жестокой - и в ней не было ни милосердия, ни доброты. Часто казалось, что она плохо слышит. Двигалась не то чтобы медленно - на как будто всегда с задержкой. Когда Шура спросил, разденется ли она вместо актрисы, посмотрела на Кирилла, на него - потом моргнула. Вообще - опускала-поднимала веки вместо того, чтобы кивнуть, Кирилл забрал эту привычку для совсем другого героя: у которого, блядь, были шансы от чего-то настолько устать. В актерке, где Шуры уже не было, она спросила:
- Будешь?..
Как будто предложила пачку чипсов.
Он стоял, она сидела, короткое движение, от его ширинки к ее губам. Кирилл отказался: не хотел проверять, как сосет женщина, которой абсолютно все равно, что она держит во рту твой член.
Незаметно, ближе к июлю, она - в прямом смысле - из Шуркиной постели перешла в постель Сэма, чтобы точно так же вяло шевелиться, смотреть в потолок и курить по две пачки в день. Сэм, должно быть, тоже не спрашивал, как женщина, на которой каждый прохожий останавливает взгляд, обвалилась на Шуру Драгунских. Он не спрашивал, почему она так легко - и так скучно сказала "да" ему самому. Не спрашивал, скольким еще она говорила "да". Кирилл в кадре обливал ее водой, бил ее по лицу, кидал ее с десятиметровой высоты, и ни на секунду - никакой новый голос не пробудился в ней. Она слушала, сосредоточенно и с видимым трудом. Она запоминала. Она делала - пошагово - то, что ей сказали. Ее переодевали. Перегримировывали. Ее волосы укладывали, сплетали, обрезали, дважды - ее брили наголо. Она переходила из сета в сет, с площадки - в машину, в салон самолета, в другой город, в другую страну, в другой дом, к другому мужику - абсолютно для себя незаметно. В этом даже не было позы. Не было ни траура, ни послания. Не было вообще - ничего, как и в ней самой. Сэм завороженно вслушивался в эту пустоту. Шура, вроде, просто ее не заметил. Зритель наполнял ее: осатанело, чем угодно.
Когда Тим приезжал на площадку, она сонно к нему оборачивалась - и как будто, опять, его слушала: даже когда он ничего не говорил. Старательная, тревожная складка ложилась между ее мягких бровей. И Кирилл боялся, что однажды услышит в нем то, что слышит она. Но и об этом - о том, что слышала, - никогда ее не спрашивал.

@темы: В ноль

01:45 

Он красивый.
Даже с бессонницей. С черным медленным туманом вокруг глаз.
Даже с широкой жопой.
Сука ебаная.
Давалка.
Блядва.
Два месяца проработал в баре, на Китай-Городе. Фритюрница на кухне. Сладкое личико - в кипящее масло.
Спал в твоей постели. Так легко, мимолетно - вынуть подушку из-под головы. Стрижка за шесть штук, рука Кирлла - в густых блестящих волосах. Прижать подушкой воспаленный пухлый рот. Так уж вышло.
И не поднялась рука.
Мог бы?
Неподъемна - печать его воли. Как Кирилл смотрел - никогда не лапал при других, не тянулся, не показывал, что его, ни с этой сукой, ни с Катюхой, но его взгляд, его неотрывное, непобедимое внимание. Любил его. Любил его - тут не чем заслониться. Нечего возразить. Сводит горло,
Почему - его? Чего ради? Красивая картинка, ни капли жира - под захватанной кожей. Чужие руки. Другие мужикии.
Другой - Саша Вахрушев. Переходящий приз, опрокинутый трон. В этом дело? Если бы только в этом.
Гордился им. когда смотрел. Гордился им все время. Несокрушимый покой. Мерный бег сердца.
Нечем дышать.
Больше года не спускался в метро.
Когда поезд подходит, несется к тебе - радостное волнение, в один шаг - и размазано в фарш, в труху, гнилое сало, сырое мясо, да здравствует король, господи, ну почему - Кирюша, пожалуйста, я буду очень, очень стараться.
Тихо, в обед, в павильоне: думал, что не услышишь. "Что с Шурой происходит?" - а как ты думаешь, потаскуха? "Я, конечно, не знаю. Ну правда. Я не специалист..." - и вдумчивое молчание, с той стороны.
Ну за что, ну пожалуйста?
Треснуло ребро, когда пинал ногами после драки. Кровь стекала в рот, сливалась через нос, слезы, сопли, прости, я буду хорошо себя вести, я - я правда. Теперь ноет, когда на улице пасмурно, спасибо, ничего другого не осталось, а это не забрать, всегда с тобой, ну, пусть не взял в постель - иди на хуй, Андрюш, что бы ты там знал, - пусть не взял в постель, пусть едва - с колен, но, раз уж об этом речь, разве хуже сосал. чем эта дрянь?
Не об этом.
Не об этом.
О чем?
Скажи, о чем, я сделаю, как скажешь.
На лице порезы заживают долго, особенно от ногтей, оказывается, под ними грязь, даже если мыть руки, разодрал щеки до плотного красного мяса, психиатр от сестры слышит диагноз - сам себе кивает: а, эпилепсия! И сколько лет? - больше с тобой не заговаривает.
Суки.
Откуда вы все это взяли?
"...необратимые изменения психики"
Я здесь, уебок.
"...прогнозируемые нарушения мыслительного процесса, снижение интеллектуального коэффициента, и вероятный приход к слабоумию, как итог..."
Почему ты вообще говоришь с ним, он просто режиссер, он мне вообще никто - он сам мне так сказал, заткнись, заткнись на хер, это не правда. это все не правда, не может так быть, это не обязательно, а ты читал, что не обязательно, и даже если так будет, ты же пока - здесь, ты говоришь, и думаешь, и ты их слышишь, Кирилл, скажи, чтобы он замолчал, он ни хрена не знает о тебе, он даже не спросил - у тебя - как тебя зовут, - ну кто он такой-то. чтобы говорить -
что твой мозг разрушается -
Глупая сука
Глупая сука
Ну - пускай, ну пусть так, и раз он сказал, раз всегда говорят. пускай, пусть так,
Приступы не проходят без последствий на головной мозг
Молодой человек, но вы же все понимаете, уже не маленький. Эпистатус, алкоголь, опять же, побочные эффекта феназепама...
...серьезное заболевание, которое неизбежно приводит...
...и не надо себя обманывать...
Скажи, пожалуйста, что я был хорошим.
Скажи им, что я с тобой. Ну хотя бы.
Мне страшно, не уходи.
Пожалуйста.
От потной туши пахнет так же. как от горелой солярки в столовой
Растаять, испариться... что ты читал? Я слушаю, я слушаю, правда, мне интересно. почему обязательно не пойму, я, между прочем, вычитывал все, что ты написал. Не ты? Все равно. Какая разница?
Неужели когда-нибудь Тим Ракимов любил тебя так же, как я?
От меня не останется даже гари в масле.
Прошу тебя.
Не отворачивайся, пока я здесь.
Ну... ну, жалко. Глупо. Я - я знаю, тебе не приятно. Потерпи немного.
Побудь еще чуть-чуть.
Он очень красивый. Я понял.
Без тяжести твоей руки. Без твоей печати на мне. Если не был хоть чуть-чуть, через силу - твоим. Что еще сказать обо мне?
Не за что держаться. В третий раз пытаюсь встать и падаю во сне. Ноги разъезжаются, рот заткнут, не подняться, лед кругом, кроме тебя его никто не видит, масло, масло. снова тошнит, нечем блевать -
Я не специально.
Кто это?

@темы: В ноль

01:41 

Они лежат в постели – голые, мягкие. В головах совсем пусто. Кажется, что все на своих местах. Жопа не мерзнет, яйца не чешутся, в душ не тянет. Они вылезли из четвертого захода, простыни под ними влажные от пота, а тело кажется чистым. В нем все, как надо. Они лежат рядом. Когда Тимур отодвигается – тянется на пол, за бутылкой с колой, - почему-то становится страшно. Не хочется, чтоб он пропал с орбиты, но и к нему уже не тянет. Хватит. Пока хватит. Ничего не хочется, не хочется ничего хотеть. Кирилл пытается это выговорить: быстро и три раза подряда. Свинячье счастье. Он будет самым счастливым человеком на свете, если ничего не придется менять. Вот здесь – из складки на подушке, из провода от мини-usb, из вывернутого запястья у Тима на груди, из прядей, прилипших к его лбу, - здесь сложилось что-то очень годное, очень добротное. Красивое. Такого больше нет. Ни запатентовать, ни даже заснять не получится, но это великий момент. Это открытие. Это перевернет мир. Тим поднимает руку. Ядреное рассветное солнце красит ладонь в оранжевый. Они оба смотрят на его пальцы. Не верится, что завтра они проснутся – а это откровение будет потеряно: среди всяких прочих потрахушек, рассветов, залипов в пять утра и больших событий, которых никто не заметил.

@темы: В ноль

00:58 

Семь часов утра, ложиться рановато, заняться нечем. Саша шляется по квартире, наливает новый стакан, потому что забыл, где оставил старый. Музыка – жуть. То есть, вообще вся музыка. У всех. У него тоже. ACDC тоже жуть. Нудная. В тишине время тянется в два раза дольше, и ему не по себе, когда между треками оказывается пустой «хвост». Вот кто не режет, когда загружает песню? Какой нехороший человек? Чикагская пицца на второй день похожа на кусок говна, проложенный сырым картоном. Выйти в магазин – дело тяжкое. Все на свете – дело тяжкое. До любого населенного пункта – десять тысяч лье под водой. Лье – это сколько? Можно сделать хорошую программу, объясняя глупым людям ненужные вещи? Кажется, такая уже есть. В телевизоре, не в интернете. Нет, в интернете тоже есть. Он так уже делал. Получилось неплохо. Сделать еще раз? Они заметят разницу? Продолжить старую? Там, вроде, все закончилось не очень. Долой прошлое, вперед в будущее. Его мысли стали похожи на эфир с ночного ради. Все. Он старается повторять их по два-три раза, чтобы не забыть перед записью. А потом он вдруг отчетливо понимает, что больше нет сил выебываться.
Вообще-то, кстати:
Год назад он разбил окно кулаком, осколки полетели на соседский балкон, он порезал кота. Сам себе казался жутким мудаком, женщина держала кошку на руках – грязная голова у женщины была замотана косынкой, она была похожа на маму, та в платке копалась на грядках летом, а на балконе растила лимон из косточки, он никогда не вырос. Саша поехал к родителям. Река звучит не так, как море, у нее другие волны. Если на катамаране отъехать подальше, а потом перестать крутить педали, мелкая волнушка будет биться в винт, и покажется, что тебя качает.
Сашу много кормили, он много спал. Он почти не думал. Его ни о чем не спрашивали. Раздвижной диван в его комнате стал Саше мал, хотя сам он не стал длиннее.
Год назад он уехал, потом вернулся.
Два года назад он не жил здесь один.
Пять лет назад он в последний раз разводил «Ролтон».
Семь лет назад он вообще здесь не жил.
Десять лет назад он не жил в Москве.
В девяноста восьмом дали грамоту за хуевый школьный спектакль.
Он старше всех своих героев, завтра он переживет Кобейна. Не у кого подглядеть пример, и Марти МакФлай никогда бы не оказался в таком дерьме, потому что все истории Марти рассказываются очень просто, а он погряз в словах, и среди них нет ни одного честного. «Вообще-то, кстати…». Когда не с чего начать, начать нужно «как-нибудь»
Пора отрастить бороду – но он уже бородат, он даже пузат, не чета Хемингуэю. Пора отплыть на далекий берег, сидеть под пальмой где-нибудь в Мексике, смотреть из темной комнаты на солнечную сторону и на старой пишущей машинке отбивать первую строчку. Она должна быть так хороша, чтобы стало не важно, что за ней потянется.
Вообще-то, кстати…
На хорошее начало хорошей истории не тянет. Не то, чтобы у него когда-нибудь было иначе, но теперь такая история ему нужна.
Хорошие истории ничего не рассказывают о том, какой ты человек – и как оно все так вышло. Хорошие истории не оставляют на это времени. Слишком увлекательно идти вперед, чтобы оглядываться назад.
Назад нужно сходить на три года. Диван стоял не так, стола не было. Телевизор он купил потом, под приставку, тогда был только хозяйский, и он стоял в коридоре. На нем был горшок с геранью. Они так ее назвали. Никто не знал, герань это или нет. Иногда цветок поливали пивом. В основном не поливали. Он собрался умирать, но никто не заметил, и он передумал.
Было третье января, три дня не трезвели. Любая идея казалась удачной. Он помнил, как сидел, глядя в стенку, там был пустой гвоздь. Губы онемели, лицо не двигалось. Саша – вообще-то, кстати, - был уверен, что у него нет коленей. Собственно говоря, вместо ног были две палочки «Кит-Ката», на которых нужно было скакать, как на ходулях. Но «Кит-Кат» был вроде как подтаявший, так что они гнулись: слегка. Он напевал:
- В лесу родилась елочка…
Дальше было «В лесу она росла», а что было еще дальше, он не помнил, поэтому пошел на кухню за шампанским. Был уверен, что вместе с ним зальются остальные слова: и еще что-нибудь. Шампанское забыли в морозилке с пятницы, и теперь у них была полная бутылка льда. Он даже не выматерился, как следует, только замычал. Стоял у открытой морозилки, смотрел на пятна – с внутренней стороны, на дверце, - и мычал, потому что слова теперь нечем было вымыть изо рта. Вообще-то, кстати: откуда берутся пятна в морозилке, что там пачкаться может?
Он вернулся назад с бутылкой. Вообще-то, кстати, когда он уходил, Тимур сидел слева, а Сэм справа. Руслан перегибался через него к Сэму, с планшетом, каждый раз терял равновесие, каждый раз шлепал Сашу по коленке и извинялся. Он говорил не «прости», не «извини», а «прошу прощения», очень вежливо и совсем, как трезвый, и это было ужасно смешно, а раз смеялись слева и справа от него, то Тим тоже смеялся. Вообще-то, кстати, примерно так он все и делал.
Вообще-то, кстати, вот так все и шло.
Когда Саша вернулся, Сэм вставал: потихоньку и полегоньку, потому что мир покачивался, пол был скользкий, как мокрый кафель, и ступни стали круглыми, и у Сэма были проблемы с точкой опоры. Вот такая была ночь. Саша подошел к нему с бутылкой и стал внушительно ею трясти. Вообще-то, кстати, он очень внятно объяснял, что нужно сесть обратно, алкоголь – это не шутка, ты слишком много выпил, чтобы на двух шарах идти по кафелю домой, так что дай спокойным взрослым людям о тебе позаботиться. Сэм выслушал внимательно и стал объяснять в ответ, что такси уже приехало, а если оно будет стоять внизу, и он не спустится, будет нехорошо. Ашот вычислит его по номеру мобильного, придет к нему в дом и зарежет его девушку, потому что плату за простой Сэм ему принципиально не отдаст – он же никуда не поехал – а Ашот этого так не забудет.
- Вот увидишь. Вот увидишь, это культура.
Сказал Сэм, прежде чем решительно развернуться и пойти к таксисту. Дошел Сэм до окна. Сэм даже его открыл. И шагнул бы с восьмого этажа, если бы там не было сетки. С первого раза сетка не поддалась, хотя влетел в нее Сэм как следует. На второй раз его крепко поймал Тимур – и даже почти удержал на месте. В этот момент Саша с Тимом вдвоем стали спокойные взрослые люди, а Сэм оказался пьяным непутевым школьником. Они, значительно переглядываясь, надели на него ботинки, Сашину шапку и Тимурову куртку, а напоследок замотали его в шарф, который у Саши забыла девушка с ТВЦ, когда брала интервью у него на кухне. При этом Тим держал свободный конец шарфа, а Саша командовал, как держать, и крутил на месте Сэма. Решив, что они славно потрудились и шарф замотан достаточно, они вызвали лифт, погрузили Сэма внутрь и отправили лифт вниз, а сами пошли на капитанский мостик – на подоконник, собственно говоря, - и стали зорко и строго смотреть за тем, что Сэм забрался в такси. Вышел Сэм минут через пятнадцать. Влезть в такси он не смог, но водитель открыл ему дверцу – он был русский, и Тим порывался идти вниз: произошла ошибка, Сэм не туда уедет, это не Ашот. Сэм сел на заднее сидение – с величием английской королевы, а Саша хотел сообщить Тимуру, что миссия выполнена, но обнаружил, что из спокойных взрослых людей теперь остался он один. Тим спал на подоконнике, привалившись к стеклу.
И вот вопрос. Если все это время было насрать – то о чем это все? Как так вышло, что он столько времен проторчал – тут и там, и на его подоконнике?
Музыка - жуть. Вообще вся музыка. А эта мысль - кстати - чужая. Кирилла.
О том, что не наскрести - ни одной хорошей истории.

@темы: В ноль

02:27 

Не мог заснуть и вышел на крыльцо, встречать рассвет. Над озером полз туман. Оглушительно громко, резко кричала где-то в кустах одинокая птица. Мир был огромным, совершенно непознаваемым, казалось, он никогда не был здесь прежде - и не знал, как сделать это место своим. Почему-то не уходило чувство, что никак нельзя - железно, нельзя, - шагнуть за ворота. Не с кем заговорить. Не к чему прикоснуться. Это отрезвляло. Останавливало лихорадку сознания. Сидеть было холодно - пронзительно холодно, до крупной, неконтролируемой дрожи, и именно поэтому не уходил в дом. Сидел на папиной табуретке, мокрой от росы. Смотрел на банку от тушонки, которая служила вместо пепельницы. Пока брел по заросшей дорожке к сортиру, ноги вымокли по колено. Поставил чайник. Выкинул пакетик в ведро на веранде. Дом плыл во времени, как туман над озером. Кем бы он ни стал, что бы не встретил - там, за воротами, - здесь ничего не менялось, дом помнил его десятилетним мальчишкой, помнил его прыщавым ленивым балбесом, помнил его дрищеватым студентом с телкой на коленях, в новогднюю пьяночку, и каждый раз дом впускал в себя одного и того же Кирюшу, что бы там Кирюша о себе ни думал, что бы ни пытался с собой протащить.
Поднялся наверх по пыльной лестнице. Шурка спал в его кровати, во сне прикрыл глаза от солнца. Громоздкая, неподъемная нежность рухнула на него, стало трудно вдохнуть. Несчастный уебок. Пена кудрей шипит на подушке. Укрылся его одеялом, лег, не раздеваясь. Шура отвернулся к стене, и Кирилл уснул, прирастая к его горячей спине.

@темы: В ноль

23:09 

Вот он подходит, берет за ремень, когда Андрей моей посуду, и тянет к себе, лениво, в полсилы, отпускает раньше, чем соприкасаются их тела. Руки в пене. У Шурки блестит губа. Розовый яркий шрам. Зеленые глаза в дыму, и ненастоящими, невозможными кажутся два месяца, что его не было в этой квартире. Андрей просыпался один и потихоньку договаривался с собой: что все будет, как будет, что так тоже живут люди, что он все давно знал, что от него зависит ровно столько, сколько зависит.
От этих вялых мирных мыслей – теперь - так страшно, что хочется кричать.
Андрей целует его, и шумит вода, летят брызги, пена пачкает футболку, Андрей кусает его губы, и Шура от души дергает его за волосы, улыбается, тяжело дыша, его запах липнет к коже, проглатывает Андрея, и все – твое, по локоть, до дна, за обе щеки.
Опрокидывает его на пол, под кухонным шкафом – грязно, отталкивает стул, чтоб не треснуться о ножку головой, мягкий живот, теплое тело, рванул с него штаны, поцарапал, Шурка вскидывает ноги: белые бедра, тонкие лодыжки, обнимает за пояс, крепко, прижимает к себе, Андрей рвет на нем футболку, она плотная, руке больно, впивается в плечо зубами, круглое, гладкое, Шурке орет, лупит его спине, мыльные пальцы – внутри него, горячо, узко, он толкается вперед, вскрикивает, высоко, резко, капризная, жадная дрянь, Андрей входит в него, с размаху впечатав его плечи в пол, каждый толчок – как удар, широко, сильно, с оттяжкой, Шуркино запрокинутое лицо, счастливое, задыхается, смеется, когда Андрей тянет его на себя, дерет кожу короткими ногтями, каждый стон – как толстый ломоть, рука на стояке, багровая головка из-под большого пальца, настойчивые, остервенелые движения, мелкие, торопливые, ему навстречу, по нему, вокруг него, Андрей бьет его кулаком в лицо, оборванный, негодующий вопль, картинный, искусственный, Андрей пьет его кровь, мокрый, грязный поцелуй, никак себя из него не вытащить, мягкие кудри под рукой, своя, чужая слюна, мягкая щека, сильный, скользкий язык, Андрей переворачивает Шурку задом кверху и раздирает его, прижав его ладони своими, кончает первым, и Шурка сладко, щедро всхлипывает под ним, дрожа и выгибаясь, пока додрачивает себе, а потом вытирает сперму о его бок.
Потом, он разглядывает разбитый нос в зеркале в ванной. Останавливает кровь. Когда Андрей подходит, чтобы ополоснуться, мокрая Шуркина ладонь ложится ему на щеку, и Андрей смахивает ее, брезгливо вытирается, Шурка хмурится, уголок рта кривится, мол – «Вы только посмотрите!»
- Ты чего, дуешься что ли?
Звучит недоверчиво, на языке - подъебка.
- Да какое там.
Шурка идет за ним в комнату. Кидает ему полотенце.
- Не, эт как называется? Мужик домой вернулся - здрасьте тебе пожалуйста. Ни любви, ни тоски, ни жалости. Это, Андрей, ни в какие ворота не лезет, вот что я тебе скажу. Меня здесь не было даже, ты меня толком не видел, чем я тебя доебать-то успел?
Андрей одевается. Кажется, что так получится загородиться, но каждое его прикосновение по-прежнему живет на коже.
- Ничем. Ничем – да Шур, бога ради, и так все понятно. Ты…
Ни единого слова, чтобы сказать то, что сказать хочется, так, как это нужно сказать. Ни единого слова, с которым он мог бы свыкнуться.
- …Кирилл щелкнет пальцами – ты прибежишь, секунд за пять. Все ясно. Потом он тебя пнет, уползешь обратно. А я все это съем, потому что тоже все ясно, и мне… ну как ты это назовешь? Яиц не хватит тебя послать? Ну ладно.
И Андрей не сразу понимает, от чего ему не по себе, но Шурка – молчит, ни мата, ни визга, ни ответки, и Андрей садится на кровать, чтоб не стоять с ним лицом к лицу, и Шура только разводит руками, так невыносимо беспомощно.
- Да кому я нужен, господи, не переживай.
- Это ты меня сейчас так лихо с дерьмом смешал или себя?
Он садится рядом: не сразу, как будто спрашивает разрешения.
- Да вроде всех понемногу: я ж умею, Андрей, все ж в курсе.
Никто столько не звал его по имени, сколько Шурка. Никто не умел вот так касаться его имени губами. И если бы однажды Андрей забыл, кто он такой, Шурка напомнил бы ему, мгновенно, с запасом.
- А если бы он позвал? Ну все – ладно, хорошо, друг пришел тебя навестить, ты хотел, не смотри на меня так, я все понимаю. Но что, если бы позвал? Ты что хочешь, чтобы я об этом думал? Я на – на один ебучий день дал слабину, и все, и он – как это вообще вам удалось-то? – живет в твоей палате.
- Закончил, нет?
- Вообще нет. Вообще, Шур, не закончил. И третий год с тобой ебусь – и, блядь, не в лучшем смысле.
- Я очень благодарен.
- Да на хуй бы ты шел. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И вот ровно поэтому – я второй сорт, и это все не стоит трех кусков дерьма.
Очень осторожно, Шура прижимается к его плечу пухлой влажной щекой, испачканной кровью.
- Ну понятно. Не, я не дуюсь, я счастлив.
- Я не знаю, почему ты ебешься со мной третий год.
Андрей хочет поспорить, хочет заткнуть его, но Шурка поднимает на него глаза, и Андрей осекается.
- С тобой точно что-то не так, раз оно тебе надо. Я по восемнадцать часов сплю, я не знаю, кто меня возьмет в проект, ты четвертый месяц зарабатываешь больше меня, и психиатр чуть не закатал меня в дурку, когда обследовал в стационаре… пизданутая жирная сука… вы это даже говорите одинаково… но я никуда не уйду, пока не выгонишь. Не смогу.

@темы: В ноль

21:47 

- Так. Это - Пинки Пай, это - Флатершай, это... ну, это -
- Рейрити.
- Костя, у меня к тебе вопросы.
- Так. Полина Константиновна, пять лет. Живет у меня. Все свои вопросы - к Журавелю.
- Александр Владимирович, двадцать шестой годик пошел.

- Тим, я как бы понимаю все, но твое пузо издает звуки раненного кита, и вроде и ладно бы, но их слышно в бум, так что будь ласков, дорогой, иди уже сожри чего-нибудь.

@темы: В ноль

17:30 

- А сниматься будет ребенок или кукла?
- И так, и так.
- Предлагаю своего.
- Да в жопу пошел!

@темы: В ноль

17:10 

- Это там наши вопли?
- Наши, к сожалению.
- Наши-наши, в том-то и дело. Были б они потише, я бы уже к ним зашел...
- И сделал бы погромче.

@темы: В ноль

12:45 

- Снимаем "След". Третий час ночи. Шумят, курят на лестнице, реквизит таскают. Выходит бабушка, лет восемьдесят - и начинает переживать. Хорошо так переживать. До милиции. Ну, выходит Майский. Типа, щас все решу. Подходит к ней. "Бабуль, ну ты чего, ну я ж звезда Первого канала" - "ПИЗДА ТЫ ПЕРВОГО КАНАЛА", и дальше поехали.
- У нас такая же история была на "Бедной Насте". Стоит машина, выходит Петя Красилов, стучится в окошко: "Петр Красилов, Бедная Настя" - "Бедная Настя, на хуй пошла!". Ошибся маленько.

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная