Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: в ноль (список заголовков)
07:41 

- Привет, суровый бородач! Пока ты не ушел в свое бородатой царство по своим бородатым делам, я хотел сказать: как ты на Кирюшку Мальцева похож-то! Отличный парень был. Давно мы с ним не виделись!
- Ебать какой ты не смешной.
- А! Ты думаешь, я шутить пытаюсь. А я не пытаюсь шутить. Вообще. Так, дверку не прикрыл.
- Который час?
- Половина восьмого. Раненько ты сегодня.
- Я обратно спать.
- Телефон поставь на зарядочку.
- Звонили?
- Ну - как? Часа три подряд, на самом деле, потом он разрядился. А я его все это время искал по кабинету. А потом нашел. Хотя он разрядился. Под тобой. А потом упал, запнувшись о полторашку. Ты мне не помог, кстати.
- Тебе заняться нечем было?
- Нет. Я перерыв взял. Как раз закончил писать третью главу моей книги "Я и моя жизнь с известным режиссером". У нее еще вторая часть будет: "Я и моя жизнь с конченным алкашом". И курс лекций я запланировал: "Как купить по дешевке телевизор на Юноне, а потом приковать его цепью к батарее, чтобы милый не вынес с похмела и не загнал". Ну, над названием я еще работаю.
- Юнона у вас в Питере осталась.
- Ты мой бутерброд сейчас ешь. А до этого тебя вырвало. А после этого ты еще водки зальешь.
- Ракимов, не еби мозги. Ну, побухал я пару дней...
- Две недели, вчера закончились.
- Я за хавку плачу? На смену выхожу? Когда снимаю. Блядь - вот, серьезно, - я снимать закончил две недели назад, ты чего приебался ко мне?
- Поменяй тон, пожалуйста.
- Выебать тебя, чтоб успокоился, я понять не могу? Или в чем дело?
- Нет, спасибо.
- Видел там в коридоре золотая пальмовая ветвь стоит, нет? Ты меня не спутал ни с кем?
- С трезвой версией тебя я тебя спутал, судя по всему.
- Тебе нимб-то, блядь, не жмет?
- Не жалуюсь.
- Бля, сходи куда-нибудь со своими друзьями бухни... а, ну извини, конечно, у тебя их нет.
- В холодильнике кончилось. У тебя за мойкой заначка осталась, по-моему.
- Мы о чем вообще говорим, сука, я понять не могу?
- О том, что тебе плохо очень, по-моему.
- Шерлок Холмс, блядь.
- Ты во сне плакал, когда я вчера зашел. А еще я скучаю по тебе.

@темы: В ноль

04:25 

- Кто-то когда-то вроде как решил, что хорошее кино - это где герой меняется. То есть нас всегда учили, что событие - это не когда что-то случилось, да? Событие - это когда что-то случилось, и это заставило тебя сменить маршрут. Просто камень на дороге не считается, всем насрать на камень, пока ты об него не споткнулся, или не взял его - и не начал с него строить дом, или стену, или не кинул его кому-нибудь в голову, и - ну, так далее. Причем дальше заходит второе правило, уже совсем придуманное, это что если ты вдруг споткнулся. И ебнулся. И уже лежишь. То на этом нельзя фильм закончить, это тоже вроде как не считается. История должна быть о том, как потом ты встаешь. И еще камень не может там взяться сам по себе, это тоже не оно. Этот камень должен выпасть у тебя из жопы, в идеале. Или ты сам его туда бросить должен, на дорогу, - потому что ты еблан конченный. Собственно, даже не так. Ты сначала должен бросить себе под ноги маленький камень. Потом побольше. А потом вообще огромный. И вот об него - наебнуться. А в это время, в тебя из-за холма еще будут говном пулять, но это сначала тебе можно думать, что все проблемы - от говна, а потом ты вроде как поймешь, что из-за камня, уберешь его на хер с дороги и больше уже не будешь себе ничего под ноги кидать. И очень быстро победишь всех, кто за холмом, с говном, потому что натурально проще побеждать, когда не спотыкаешься о камни. Вот об этом должна быть любая история, всегда. Это то, чего от тебя требуют. И мне вот от этого еще с учебы было не по себе, да? Потому что на самом деле это значит, что проблемы у тебя - тоже: всегда - не только не из-за говна. Они не из-за камня. Они из-за тебя.
Каждый человек на свете несет в себе свое несчастье. И хуй с ним - хуй с ним, что герой меняется в кино за два часа, и все события обычно происходят за пару дней, чтобы нагляднее. Хуй с ним. Хуй с тем, что так не бывает никогда. Что люди один и тот же камень могут под ноги бросать всю жизнь. И даже наплевать - ну, пускай, - что большинство, когда падает - реально падает - они не поднимаются. Хуй с ним. Хуй с тем, что правильные мысли - это если они вообще приходят, да? - приходят не тогда, когда что-то случилось - и вот ты осознал. Ты просто ведешь себя, как пиздоглазый уебан, и ничего не выносишь, ниоткуда, а потом проходит, например, года два, ты на кухню выходишь, чайку заварить, и вот оно прозрение, но два года прошло, все, следующий, ни за кем нельзя побежать на вокзал или там срочно сказать "сегодня мы многое поняли", ничего уже не исправишь. Хуй с ним.
Но вот эта история. Единственная. Когда ты сам себе под ноги бросаешь камень. Она никогда не заканчивается.
Она для бабушек и дедушек, девочек и мальчиков. Она вообще всю жизнь длится. У каждого. И рассказывает она. Про каждого. И вот поэтому вроде как ты раз за разом должен ее писать, в разных декорациях, а люди будут на это смотреть.
Это такой глобальный закон мироздания, про который мы стараемся особо не распространяться, да? Но если тема всем близка - всегда - в любой момент вообще - не трудно догадаться, так-то, что счастливый конец ни для кого ни разу не настал. Ты просто делаешь себе хуево, изо дня в день. Если чудом научишься не делать себе хуево каким-то одним способом - тут же освоишь следующий. И ты пытаешься перестать. Всю дорогу пытаешься. Но у тебя не получится. В твоей природе, продолжать делать себе хуево, день за днем, где угодно, как угодно, с кем угодно. До упора. И вот когда ты поднимаешься - ты это делаешь только затем, чтобы перестать лупить себя по голове и начать лупить по жопе. И легче не станет. Хорошо не будет. Ты не остановишься.
И вот какой вопрос. Если бы все это понимали. Кто-нибудь - поднимался бы? И на кой тебе тогда вообще - подниматься?

@темы: В ноль

05:32 

- Я слышал, что вы подружились.
Когда она рассказывает об этом, он слышит Сашин голос. В ее истории нет ни деталей, ни оценок, ничего, что делает историю хорошей. Еще там нет ее самой, и - видимо, поэтому - поверить до опасного легко.
- Мы вместе спим.
- А я вроде бы помню твои фото, подожди. Ты разве - разве ты не встречалась... ну, с этим мальчиком... ну который, короче, с Кириллом ходит? Нет?
- Мы вместе спали.
- Хороший ответ.
Когда она рассказывает об этом, Сэм видит, как Саша качнул головой. Как привалился к шкафчику в актерке. И он сощурился, когда сказал:
- Ты очень красивая.
Как будто имел в виду - как будто знал о ней - гораздо больше, чем можно было выразить словами.
У нее сбилось дыхание, и она смотрела Саше под ноги, смотрела ему на руки, смотрела и ждала команды бежать. Вот так она смотрит сейчас, до сих пор, и с первой встречи - ему хорошо знаком этот взгляд, хотя признаться в этом не просто.
- Тебе нравится играть в кино?
Она смотрела на его губы. И он продолжил говорить, но следующая фраза прошла мимо нее - потому, что Саша коснулся ее шеи. Она отступила в сторону и он закрыл проход. Это она так рассказывает.
- Не пугайся. Мы просто знакомимся, верно?
- Нет.
Когда он толкнул ее к стене, он сжал ее запястья: крепко. Опять же: она так говорит. Проблема в том, что синяки у нее на руках отчетливо видны, и шансов подделать их у нее не было: даже если представить, что ей это было выгодно.
Ничего в этой ситуации ей не выгодно. Это главная проблема, и непонятно, как ее решить.
- Ты же знаешь, как ладить с мужчинами, ну что ты? Ты все знаешь. Так ведь?
Саша сунул руку ей в трусы. От того, как просто и ровно она говорит об этом, начинает подташнивать. Он не спросил ее "сколько" - только потому, что ждал, когда она сама предложит цену. Он встречает много женщин. Ему не говорят "нет". Она или любая другая, ему, в общем-то, все равно. И она была не нужна ему. Он просто ее проверял.
Это тоже говорит - она. Видимо, потому, что хочет утешить. Останавливаться на этом никак не хочется, и приходится расспрашивать дальше.
Дальше - она не стала его отталкивать. Она не стала с ним спорить. Дальше, она схватила горячий электрический чайник двумя руками и ударила Сашу по голове. Когда она ударила второй раз, нажала на кнопку, которая открывает крышку. И горячая вода плеснула ему в лицо. Не кипяток, славу богу. Вот этого - она не говорит.
- Овца ебаная! Ты что наделала? Сука, вернись сюда!
И этого ей тоже не нужно пересказывать: это слышала гримерша Ира, ассистентка Неля, слышал светик Сережа. Она захлопнула дверь, но от актерки она уже не бежала - просто быстро шла. Шла как можно дальше, не выбирая дороги, и хотя съемки были в чистом поле, она, вероятно, прошла бы до шоссе - и по шоссе: столько, сколько успела бы, если бы не поймала попутку. Когда она увидела Драгунских, он посмотрел на нее, он затормозил - и она схватила его за плечи.
- Мне надо отсюда.
"Он не знал", - заявляет она, тут же, как до Драгунских доходит, и это первый раз, за всю вашу увлекательную беседу, когда она пытается на чем-то настаивать. Когда ей не наплевать.
- Мне очень надо.
Драгунских не знал, что именно произошло, - и в это легко поверить. Драгунских понял, что ЧТО-ТО произошло, - потому что, должно быть, на его памяти вот это был первый раз, когда ей было не наплевать. Он прожил с ней год, а не хиленькие три недельки. Должно быть, его впечатлило. Должно быть, он ждал все это время: момента, когда будет нужен ей.
Он отвел ее к машине. Оглядывался через плечо - потому, что когда они говорили, она смотрела не на него, а ему за спину, на актерку, - но ничего не увидел. Драгунских сказал водителю:
- Отвезешь, куда она скажет.
Но штука в том, что потом, когда водитель уже завел машину, он постучал в стекло:
- Дай телефон мне, пожалуйста.
Когда Драгунских улыбается, у него расходится рубленное мясо на верхней губе, и такой улыбке, в общем, сложно отказать.
- Я разбил, когда падал. Ну верну я, верну - ну господи!
И нет ничего удивительного, что водитель отдал, но с этого момента становится ясно: или она что-то еще шепнула, или Драгунских просто очень догадливый парень, но понял он больше, чем она пытается доказать.
Связаться с водителем не удалось. Водитель вернулся через два часа, сказал, что высадил ее на Авиамоторной. Драгунских на все вопросы невинно пучил глазки, и встревоженно переспрашивал, и очень-очень нервничал, что случилось что-то плохое - и как же так, и он же привел ее на проект, и "но все ведь обошлось, да?", и чем больше было вопросов, тем тупей и запуганней был у него взгляд, и если бы Сэм не умел откалывать такой фокус с семнадцати лет, может, даже поверил бы. Сэм не поверил - но толку от Драгунских все равно не добился. Саше не нужен был доктор, по крайней мере, так сказал он, но его точно надо было отвезти домой. Общим счетом, прошло часов пять, прежде чем Сэм начал ее искать. Изъездил весь район, во все стороны, зашел в каждый кабак. Она была в игровом костюме, без карманов, без денег, без телефона, без ключей от его квартиры, и все равно никто не гарантировал, что она не пройдет зайцем в метро. И к ней не подсядет другой мужик. И она не уедет куда-нибудь в Тулу, цапанув шофера на заправке. Стемнело. Поливал дождь, воде некуда было стекать. Машины плыли мимо тротуаров. Наворачивал пятый круг мимо метро. И на боковой улице увидел ее.
Когда притормозил рядом с ней, она тут же огляделась - нет ли рядом машин, нет ли рядом людей. Сказал ей:
- Я смотрю, шикарная погода для прогулки.
Но шутка ее не расслабила, а его тон ей не понравился. Она отступила к стене и больше не поворачивалась к нему: ни боком, ни спиной.
- Ты дальше будешь загорать, или поедем куда-нибудь поговорим?
Мимо.
- У меня твой паспорт.
Прозвучало, как шутка, но это была чистая правда: во всех смыслах.
- Ты съемочный день сорвала, это огромных денег стоит, между прочим.
На ее лице - мокром, вода текла по нему сплошным потоком, - проступило недоумение, это было уже что-то, и Сэм вцепился двумя руками.
- Маш, ты в половине проекта отснялась, из-за тебя вторую экспедицию никто делать не будет, ты представляешь примерно, какие это бабки?
Очень медленно, она кивнула. Сэм не выдержал.
- И?!
- У меня нет денег.
- Ну так садись в машину уже!
Она даже не вздрогнула, хотя он давно так не орал. Вышел он. Она сильнее прижалась к стене.
- Ну ты что думаешь, я тебя ударю что ли? Маш, прекращай спектакль. Маш, ну так тоже нельзя.
- Ты злишься.
- Потому что ты ведешь себя, как пизда ебанутая!
Стоило сделать к ней шаг, и она оказалась в двух метрах, на проезжей части.
- Маш, садись уже, я промок.
- Не надо.
На асфальте - после того, как она шарахнулась, - остался лежать одноразовый тапочек, белый, из гримерки. Она стояла в луже, с одной босой ногой, ее кожа блестела в свете фонаря, ее коса, намокнув, стала совсем тяжелой.
- Маш, ты в платье из костюмерки. Ты в нем так и будешь жить, как я понял?
Ни говоря ни слова, начала расстегивать.
- Маш... Маш!
Понял, что не остановится, стянул свою толстовку. Она не приняла, но он явно сбил ее с толку:
- Чего ты хочешь?
- Что у вас там случилось?
- Ты уже знаешь.
Никогда прежде - так внимательно на него не смотрела. И это был не вопрос, но уверенности в ее голосе Сэм поймал.
- А давай проверим.
Дождь не кончается, и она стоит в расстегнутом платье, похолодало, она не ела с прошлого вечера, никто не проезжает по дороге, мигает аварийка, и Сэм по-прежнему держит толстовку в руке. Помедлив, она сонно шагает вперед, касается его руки. Садится в машину. Он включает печку, она закрывает глаза, и рассказывает монотонней, чем гугл-баба читает текст, а когда она заканчивает, становится очевидно: ей - по крайней мере, что он не убьет ее, и ему - что ни единому ее слову верить нельзя, даже ей самой в это верить не стоит, ради ее же блага, и никому никогда этот рассказ она не должна повторять, и на это она соглашается - без сопротивления, без раздумий, и почему-то становится еще труднее объяснить себе, зачем ей было лгать. Истерика попросту не монтируется с ее олимпийским спокойствием, и все сходятся на том, что она отбитая, наглухо, эта версия приживается, но - что иронично - канает она для всех, кроме него.

@темы: В ноль

18:26 

- Сижу в Art Pictures, вот-вот усрусь. Или заплачу.
- А раскладку поменял.

@темы: В ноль

09:00 

Он говорит:
- Тебе нужно подстричься.
Потом он лепит стикер c адресом к тебе на экран.
- Час, тридцать.
У вас рабочий день в разгаре, но он говорит это так, что не приходит в голову спорить, ты тратишь полтора часа на дорогу, сорок минут - на прическу, от одного этого слова - стыдно и смешно, телефон разрывается, в салоне тебе не разрешают отвечать. Собственно, парень, который тебя стрижет, просто забирает мобильник. Он не спрашивает, чего ты хочешь, ему не нужно взглянуть на тебя, чтобы решить, и почему-то это пугает, Саша сказал бы, что ты загоняешься - и ты загоняешься, но все сорок минут ты пытаешься поймать в зеркале его взгляд, и чувствуешь себя разбитым до конца дня, потому что тебе это не удается. Ты говоришь, что тебе понравилось, хотя это - вранье, а он по-прежнему - не спрашивает, он сдергивает с тебя "слюнявчик" прежде, чем ты успеваешь закончить фразу, и стоит моргнуть - его уже нет, исчезает внезапно, как Бэтмен.
Денег с тебя не берут, но ты гуглишь их ценник, делаешь простой подсчет, и по дороге в офис ищешь банкомат, чтобы снять одиннацдать штук. На еду до конца месяца у тебя остается чуть больше пятерки. Ты говоришь:
- Саш, спасибо большое.
И ты кладешь деньги ему на стол - потому, что он не видит, как ты ему их протягиваешь, в упор, и не забирает. Они лежат там до четверга, пока Рита Грачева не приносит Саше кофе и едва не ставит на них чашку:
- Саша, у вас деньги лежат.
Звучит строго, почти обвиняюще, и Саша смотрит на нее снизу вверх, как школьник, которого поймали на списывании. Потом берет деньги в руки.
- Действительно.
Он разглядывает их, потерянно, часто моргает, и ты мучительно долго подбираешь слова, прежде чем сказать:
- Это с меня.
Теперь Саша смотрит на тебя - как на идиота.
- Забери немедленно, ты что.
Он говорит это очень легко, но его мягкость только подчеркивает его полное недоумение, и ты понимаешь, что объясниться ты не сможешь. Переспорить его - тем более.
Где-то через неделю, на мозгоштурм заглядывает Настя Шарапова:
- Саш, вы переговорить хотели?
И он оглядывается от доски, в руке маркер, пальцы - в чернилах, сегодня утром он зажимал тебе рот ладонью, ты зажмурил глаза, внутри тела, которое он держал так крепко, ты летел вниз, вниз, вниз, вниз, и не было дна, и от восторга хотелось кричать.
- Да, слушай - сними с Тима мерки, пока все здесь.
Никто не удивляется - и ты стараешься не отставать. Весной, на Украине, тебе нужно к начальнику станции, договориться о съемках, там проблемы, вы - в глубоком селе, встреча утром, ты с пустыми руками, достать негде и нечего, Кирилл смотрит, как ты агонизируешь, потом звонит Драгунских и говорит: нужна бутылка коньяка, чтоб у уебка с балалайкой хуй встал, и что-нибудь еще по мелочи. "Вообще насрать, как ты это делать будешь, чо, похоже, что мне не по хуй?". Шура в Киеве, у него выходной, и на часах - половина третьего ночи. Утром он встречает тебя на станции с полным пакетом и даже не хочет, чтоб тебя сбил автобус: сильней, чем обычно. Ты думаешь, не в первый раз и даже не десятый, что нигде больше вот это, это все, было бы невозможно: так мимоходом, так беспрепятственно.
На площадке красятся на свидания, одеваются из костюмерки на десять лет вперед, женятся, разводятся, находят нянь, адвокатов, сантехников и строителей, покупают машины и продают хлам с дачного чердака, и вот художник по костюмам Настя Шарапова деловито прикладывает к тебе сантиметр, а через трое суток, в рабочем порядке, предлагает варианты - Саше, не тебе, естественно, - и в итоге покупает набор для главного героя, шесть луков, из которых можно комбинировать, и он оказывается у тебя в шкафу.
Тебе печатают визитки, ночью за кухонным столом, пока Саша спит, ты рассматриваешь свое имя на карточке. Больше года потом не выкидываешь одноразовую пластиковую коробочку, в которой их отдали.
Саша выбирает тебе костюм от Valentino для премьерных показов, и после двух примерок и подгонок, ему по-прежнему не нравится, как он сидит.
Как-то раз, ранним утром, в офисе, Саша встает перед тобой на одно колено, чтобы по-другому заправить тебе концы от шнурок, и ты чувствуешь, как у тебя дрожат руки, покорно, безвольно висящие вдоль тела.
Саше нравится запах оливкового "пальмолива", не нравится мята и почти любой мужской шампунь. Ты меняешь его, зубную пасту, гель для душа, мыло на кухне, и марку жвачки.
Гигиеническая чистка. Отбеливание зубов. Корректирующая пластинка на ночь.
- Ты же хочешь быть лучше, правда?
Глубокий феноловый пилинг, чтобы убрать следы подростковых угрей. Пишут, что он жесткий, зато процедура - всего одна, а другие варианты:
- Не, ну это будет длиться вечность, я тебя умоляю.
И ты соглашаешься, на первую неделю после него берешь больничный и работаешь дома: у себя, Сашу корежит, ты стараешься не плакать, потому что плакать тоже больно.
Депиляция: и тут у Саши знакомых нет, ищи и записывайся сам, ты говоришь - после звонка и записи, за пять минут до выхода:
- По-моему, я не смогу.
А он отвечает - нежно, так доверительно и великодушно, что хочется рухнуть на него всем весом:
- Пей.
И не повторяет, как обычно, что для тебя вообще все значит больше, чем должно.
После - прыжок с парашютом кажется плевым делом, и ты говоришь ему об этом, а он отвечает:
- Вперед.
У тебя в голове всплывает музыка из "Одиннадцати друзей Оушена" - каждый раз, когда у него такой взгляд, вы прыгаете на следующий день, тебе кажется, что ты никогда не забудешь, как тебе удавалось любить его, но девять месяцев пролетают, как один, и Сэм везет тебя из больницы, хочет что-то спросить, прежде чем тебя высадить, ты мотаешь головой, чтобы ему не приходилось говорить этого вслух, ты не сразу соображаешь, что дверцу нужно открывать левой рукой, если правая в гипсе, и Сэм открывает ее для тебя, и ты чувствуешь, что его терпение на пределе, и хвалишь себя за то, что заговорить ему не дал.
Саши нет дома, он на защите проекта для Sony, в квартире избыточная, небывалая тишина, ты как будто пришел с уроков пораньше, распорядок нарушен, и поэтому все вроде привычно - но немного иначе, почти празднично, картину дополняет то, что, судя по всему, у тебя выходной, ты думаешь о том, чтобы заказать пиццу, посмотреть серию Игры Престолов, - а потом, наконец, лечь спать, и вот когда ты хочешь взять телефон - снова правой рукой вместо левой - на тебя обрушиваются слова: которых не сказал Сэм и от которых более ли менее успешно уворачивался ты с тех пор, как пришел в себя.
Саша сломал тебе руку.
Не считая всего прочего, что по-прежнему в слова на укладывается.
Он сломал тебе руку, и, вероятно, даже он не сможет удивиться, если ты соберешь свои вещи и съедешь отсюда до его прихода.
Это будет объяснимо. Это будет оправдано. Это будет вменяемо.
Это возможно.
В сущности, можно даже ничего не "собирать", просто взять рюкзак с ноутбуком. Такси приедет за пять минут. Ключи можешь оставить в почтовом ящике.
Двадцать минут спустя, ты сидишь на кровати, и паническая атака потихоньку сходит на нет, хотя сердце по-прежнему колотится, и ты все так же не можешь заставить себя сдвинуться с места. В восьмом классе, ребята во всю развлекались шоплифтингом "Воровством, если по-простому" - говорил ты, и чувствовал себя провокатором от бога, но даже провокатору от бога нужны были друзья, и вот вы впятером оказались в "Дикси", нарочно выбрали тот, который был подальше от школы и куда обычно вы не заходили. Чтобы выиграть, нужно было свиснуть самый дорогой лот - или хотя бы самый здоровый, но тебе не нужна была победа, только участие, хватило бы чупачупса, ты стоял один в проходе, оставалось только протянуть руку - даже если бы вас поймали, ничего бы не было, в конце концов, у тебя были деньги, чтобы расплатиться, нужно было просто взять его и выйти.
Просто выйти.
Ты даже не думал в тот момент, что это плохо. Что так делать не надо. Не думал вообще. Перед тобой была невидимая преграда - и ты не смог положить чупачупс в карман.
Воспоминание - резкое, мощное, как удар по лицу, и, сидя на Сашиной кровати, в Сашиной квартире, ты чувствуешь себя точно так же, как в тот день, в проходе "Дикси".
Кость, которую он сломал. Гипс, за который Сэм заплатил его деньгами. Твои штаны. Твои ботинки. Твои зубы и волосы. Все эти чужие вещи невидимая преграда по-прежнему не позволяет вынести за дверь.

@темы: В ноль

05:53 

Пока вы учитесь вместе, дней по десять, иногда дольше, Кирилл пьет до полной невменяемости, и в это время он как раз бывает спокоен и вежлив, бывает готов поддерживать беседу о Триере и Кустурице, о студенческом фестивале, надутых бездарях в жюри, о русском коммерческом трэшаке и русском дубляже русских же фильмов, чтоб проконали за американские. Потом он трезвеет, выходит на работу – грузчиком, курьером, продавцом в Эльдорадо, - и спрашивает каждого на этаже, тебя в том числе:
- Я тебе должен чего-нибудь?
Но так и не запоминает твоего имени.
О Кирилле ты знаешь ровно две вещи: он никогда не станет твоим другом, как бы ни старался ты, - он никогда не снимет фильм, который можно будет показывать людям, даже если в кои-то веки постарается он. Три года спустя, Кирилл по-прежнему две недели на месяц вежлив, вдумчив и слушает все, что ему скажут, от него пахнет мятной жвачкой и шавермой с луком, и, в общем, желание замаскировать перегар – похвально, жаль, пропитые мозги луком не замаскируешь. Ты долго не можешь решить, стоит ли говорить об этом с Сашей, а когда наконец решаешься – оказывается, он все прекрасно знает, и то, что у Кирилла спирт бежит по венам вместо крови, понятно каждому, но «трогательно, что ты заботишься», Саша треплет тебя по плечу, ты не знаешь, перед кем извиниться, перед Киром – за то, что вроде как чуть не обгадил ему карьеру, или перед Сашей – за то, что нет, ты не понимаешь, как режиссер может быть алкоголиком, прогрессирующим, и вести флагманские проекты.
На свою первую премьеру в «Октябре» Кирилл надевает костюм со школьного выпускного, другого – чтобы приличный – у него нет. Ты потихоньку глумишься над ним, и Саша смеется, а ты радуешься, что не сделал той же ошибки (передумал в последний момент).
Вы вместе едете в Лос-Анджелес, на месяц, это самый короткий курс в киношколе, у вас – повышение квалификации, в километре от надписи Голливуд. Ты, Паша, Слава, Кирилл и «дядя Леша», вы живете в студенческом городке, если выйти на улицу, налево – холмы, трасса без тротуара, сорок минут шагом, безымянный квартал, Голливуд-Бульвар, направо – студии, киношкола, дайнер, где Тарантино снимал встречу Оранжевого с куратором. Ты фотографируешь все, что видишь. Кирилл покупает футболку с Бартом Симпсоном. На лекциях он сидит рядом с тобой – и просит переводить его вопросы. Карандашом записывает незнакомые слова в желтый блокнот за доллар, пятьдесят. Наглый скунс с пушистым хвостом приходит к бассейну, Кирилл ходит за ним и передразнивает его походку, Паша сталкивает Кирилла в воду, они изображают ниндзя в слоумоушене, Паша говорит, задумчиво, без паузы:
- А я три раза подряд кувыркнуться могу. А еще можно прыгать друг через друга, короче. А мне двадцать шесть лет.
Кирилл выливает воду ему на голову.
После занятий, когда садится солнце, в кампусе становится потише, и девчонки-испанки уходят под крышу, вы играете в волейбол с другими ребятами из России, и Кирилл учит тебя подавать.
Дома, когда снимаете рекламу, идет двадцатый дубль, злобный мелкий пацан не может сказать свой текст, когда хочешь поговорить с ним по душам, сообщает, что снимался у Михалкова – и на хую тебя вертел, ему шесть лет, вряд ли он знает, что это значит, но заявляет очень уверенно, ты сдаешься, против таких аргументов не попрешь, вы с Кириллом лежите на большой белой кровати, бок к боку, ваши ноги – на полу, он лениво пинает ботинком твой кроссовок, и ты шепотом говоришь ему, что через десять минут начнется переработка, а он отвечает, что если закончите к шести утра – будет чудо господне. Правда, можно засунуть мелкому ублюдку руку в жопу, вырвать ему кишки и глотку, сделать из него чревовещательную куклу – и что там дальше, ты не слышишь, потому что под бубнеж Кирилла ты засыпаешь, а просыпаешься в машине, Паша развозит вас по домам, Кирилл шутит, что лучший продюсер – вот он, мозг не ебет, процесс не блюдет, и, когда рядом лежит, даже не храпит, наконец-то я стал понимать, на кой хрен тебя Саша держит. Паша тормозит и спрашивает, не хочет ли Кирилл пройтись ножками, Кирилл отвечает, что:
- Ладно вам, господи, вы что, совсем притомились что ли? Это, вроде как, шутка была. Нет? Я чего-то не знаю? Кто-то правда рядом с Вахрушевым храпит? Или не храпит?
Тогда - это все еще шутка, и ты делаешь вид, что тебе смешно, и твоя рука - поверх Пашиной руки на руле, "нормально все", а потом проходит два месяца, "новый год к нам мчится", и не смешно уже никому.
Он снимает и второй, и третий фильм, которые можно показывать людям, но друзьями вы не становитесь.
Ты знаешь, что он знает, он знает, что ты никогда ничего ему не ответишь, он раз за разом тыкает тебя палочкой, смотрит, что будет, но нет – ты ничего не делаешь, стараешься, по крайней мере, а со временем ты понимаешь, что и он не пойдет дальше, ни за что, и после этого открытия терпеть молча становится и трудней, и легче, и ты не знаешь, почему такое чувство, как будто ты разочарован в нем.
«Вроде как шутки» про гейщину ложатся на две полоки. Одни – для обедов на площадке, когда с тобой заговаривают девушки, для админки в офисе, где тебе оставляют кофе из старбакса или плюшку. Он смотрит на тебя – рядом с двумя, с тремя девчонками, и говорит: «а вот и телочки». «Так, красавицы, освободили место, у нас перестановка здесь». «Зайки, а меня в компашку возьмете? Я прокладку хотела стрельнуть, Тимочка, не поделишься?». Пару раз на тусиче Кирилл устраивает громкую сцену ревности, хватает тебя за плечи. «Это моя женщина, между прочим! Руки!».
- Да господи, ладно, не обижайся. Ты сейчас плакать будешь что ли или в чем дело? Я просто завидую красоте твоей, не переживай.
И это не то, чтобы часто смешно, но ты привык, по сути, так было с первой встречи в Камелоте, и это Кирилл, какой есть, и с ним худо-бедно удается смириться.
Гораздо хуже, когда он хочет – чтобы ты не мог смириться, и разочарование в его глазах – четкое отражение твоего, и он старается ударить тебя побольнее, и после первых ста раз страх уходит, то, что ты бы не осмелился озвучить, при ком угодно, в безопасности, в тесном, дружественном кружке, он превращает в дежурную хохму, известную каждому, каждого заколебавшую, предсказуемую, как косяки в первый съемочный день. Можно не переживать, что ему кто-то поверит - что кто-то расслышит его, кто-то примет его всерьез ненароком. Все чаще кажется, что и тебе не поверят теперь, если решишься заговорить. Страх уходит - но его презрение с тобой по-прежнему, каждый день. Все один в один, как в средней школе, только там это было в порядке вещей, там ясно было, что делать, а самое главное – там ни тебе, ни кому угодно другому не пришло бы в голову сомневаться, что это – взаправду. Теперь никто не притискивает тебя к стенке, не закидывает в женский туалет, не ворует в гардеробе мешок со сменкой, не топчет на остановке твой рюкзак (май, седьмой класс, празднично-яркое солнце, пыльные следы на черной материи, внутри треснула коробка с диском Franz Ferdinand). Никто больше не ДОЛЖЕН пытаться тебя напугать, не должен толкать тебя, чтобы толкать, и донимать тебя, чтобы себя развлечь, а значит, такого никак быть не может.
Не может.
Ты что-то себе придумываешь, очевидно.
Ты преувеличиваешь.
Ты где-то его неверно понял.
Вы двое взрослых мужчин, в конце концов. Он, судя по всему, скоро женится, тебя Федор Бондарчук звал на работу, и что, вы не сумете договориться?
«Не подавился? Ну я всегда знал, что ты хорошо глотаешь».
«Только бери тогда, чтобы прям грамотно сосал. Прям как Тимур Ракимов. А то эти ручные пылесосы обычно полная хуйня, проще веник купить»
«Я что-то зарос совсем, по-моему, скоро можно будет заплетать косички. Не знаешь, куда тут без записи подстричься зайти можно? Не, у Ракимова я спрошу, если анус захочу отбелить, прибережем это пока, до лучших дней»
«Мне когда надо будет узнать, как правильно в очко ебаться, я тебя к плейбеку позову, а пока вали в актерку, мы снимать пытаемся»
«А мне вот всегда было интересно: во-первых, есть ли в офисе камеры. Потому что я слышал, что должны быть после того, как нас грабили, Вахрушев, по крайней мере, грозился. Вот. А во-вторых, что происходит с видео, когда туда попадет, как в офисе ебутся? Тим? Ты как думаешь?»
Договориться не вышло. Иногда – иногда, почему-то, - тебе казалось, что он не очень и старался.

@темы: В ноль

04:41 

Шура Драгунских ака "только скажи, что это не Хованский!"


@темы: В ноль

20:54 

(естественно, чужое)


Идеальная Рита Грачева)

@темы: В ноль

02:08 

Вахрушев


@темы: В ноль

01:44 

Шура, саундтрек


@темы: В ноль

02:58 

- Нет ничего дурного в схеме "муж приезжает из командировки".
Так говорил мастер - после обеда, после того, как они два часа рвали на куски Дашу Кравченко с ее сценарием.
- Это не вопрос вкуса, это не вопрос правдоподобия. Рано или поздно - муж всегда приезжает из командировки. И зритель об этом знает. И вы об этом знаете. Рано или поздно, переполняется любая чаша. Как бы здорово ты ни врал, делай это почаще - и однажды кто-нибудь да сообразит, что ты вешаешь лапшу ему на уши. Рано или поздно любая женщина понимает, что ей изменяют: что она сделает с этим пониманием - разговор другой. Рано или поздно рушится любой пьедестал, родительское слово перестает быть законом, отца народов выкидывают из Мавзолея. Это всегда происходит. Всегда. И всегда - в тот момент, когда герой к этому не готов. Он был готов, когда делал первый шаг, по своему пути. Он был осторожен, он чутко прислушивался, он знал о своей слабости и защищался от нее. Но на десятом шаге он становится уверенней. На полпути - он забывает, что он слаб. И вот где-то рядом: об этом узнает кто-то другой. Кто-то другой замечает то, чего герой уже так тщательно не прячет. И героя разоблачают. И его ждет столкновение. И оно внезапно, и опасно, и всегда проходит плохо, и у героя нет шансов победить в нем - мы думаем, что нет шансов, если сценарий написан руками, - и либо герой чудом выпутается, и мы посмотрим на это чудо, либо он не выпутается, и тогда он в беде. Но чудо должен сделать герой, а не сценарист - за героя. Беда не должна быть случайностью. Не бывает случайностей. Неожиданность - это не случайность. Неожиданность - это не случайность. Это событие, к которому герой не готов. Он не готов. Он не ожидал. Но потом - с разбитым носом, с потрепанной шкурой, - он должен сесть и сказать себе: а ведь все к этому шло. Все к этому шло, это не могло по-другому закончиться. Когда откроется дверь - Даша - когда откроется дверь, зритель должен быть напуган так же, как ваша девушка. Зритель должен чувствовать: вот сейчас ее поймают с любовником. Он должен бояться: потому что она боится. Он должен думать: да не может такого быть, да не сейчас. И его следующая - следующая мысль, тут же, - должна быть: дура, о чем ты думала, ну а чего еще ты ждала?
Небо было ярко-голубым, прохладный, речной запах стоял на улицах, и звенело в ушах, легкие были наполнены наглостью, и радостью, и ясным днем: он стоял, с прямой спиной, с наивной верой, апрель второго курса, Кириллу было восемнадцать лет, мастер курил при закрытых окнах, и слезились глаза, но запах дыма обнадеживал, он обещал ответы, этот запах, он обещал быструю встряску, тишину в голове, он обещал, что вот сегодня вечером Кирилл доедет до общаги - и сядет за работу, и все удастся, всерьез удастся, не как раньше, вся штука только в том, чтоб сохранить настрой, удержать в голове вот этот порядок, порядок и неподвижность, которые приходят на мастерстве, в дыму, в запахе сигарет, в маленькой просмотровой с красными креслами.
- Герой с первого шага должен идти к своей катастрофе. И я хочу за ним видеть следы, по которым можно будет восстановить его путь. Я не хочу, чтобы на Микки Мауса с неба падала наковальня, я не переживаю за Микки Мауса, все будет в порядке у Микки Мауса.
Когда Кирилл открывает дверь в квартиру, он уже знает, что он увидит. И знает, что он в беде. В прихожей стоят незнакомые кроссовки. На улице стоит знакомая машина. Секунду-другую, Кирилл всерьез думает о том, что позвонит сегодня мастеру. И скажет: совпадения бывают. Ну, кроме шуток: а как это назвать иначе? Ни утром, ни вечером вторника, когда в последний раз с Тимом виделись, Кирилл не знал, что они заебутся квасить у Шурки дома и поедут в "Двадцать одно" вместо паба, потому что туда удобнее подъехать Ритке, а у нее посылка для Шуры, а в Москве будний день, и шесть часов вечера. Никто не знал, что Нагирбеков потащит туда свою новую девчонку, знакомить с ними: потому, что они - в Октябре, а "Двадцать одно" - там же, на Арбате, и ребят, сто лет не виделись, ща мы зайдем (еще бы пару лет с тобой не виделись, если честно). Никто не знал, что его новая девчонка - волонтер на фестивале Тима (и поэтому она в Октябре, и поэтому он поблизости, и поэтому давно не виделись, ребята, и приложенье в телефоне орет "Кирилл Мальцев поблизости", и бежать некуда ). Девчонка взяла себе виски, безо льда, как будто этим можно было кого-то впечатлить, а Нагирбеков попросил бутылку, и раздражение потихоньку сходило на нет, Кирилл молчал и пил, и радовался, что говорит она - поэтому не нужно говорить ему. Восемнадцать лет, дюймовочка, волосы покрашены в белый, футболка со щитом капитана Америки Кирилла вымораживала, но сисечки были крепкие, она не носила лифчика, Драгунских мягко, масленно клеился к ней всю дорогу, даже при том, как она текла от Тима, и кто мог знать, что, кроме прочего, она скажет: мол, наконец-то спокойный вечер, начали в шесть утра, зато закончили раньше, и Тимур всех отпустил, и он тоже уехал домой, наконец-то выспится, она заказывала ему такси, он такой ответственный, все на нем держится, так замучился. Кто мог знать, что из-за соски Нагирбекова, из-за того, как Шура на нее смотрел, Рита приедет - но получаса не просидит за столом, скажет, что нй пора, а Шурка будет слишком пьян, чтобы врубиться, и не пойдет ее останавливать, не будет выяснять отношения. Кто мог знать, что Кирилл окажется достаточно трезв, достаточно устанет от Шурки, достаточно хорошо вспомнит усталые глаза Тима, его неловкие движения, его растерянное шатание по квартире в часы бессонницы, на отходняках после аврала, синяк на его бедре, он не раз и не два влетал в угол стола. Кто мог знать, что Кирилл достаточно долго будет пялиться на Ритку, которая давным давно развелась - но все еще Грачева, на Нагирбекова с его девчонкой, на то, как Драгунских сбрасывает звонки от Журавеля, - в общем, кто мог знать, что все вот это вот заставит его не накатить еще ерша, а крикнуть Рите: "Подбросишь меня?" и уехать домой. Нет, Кирилл ничего из этого не мог предугадать, а Тимур - учесть, и в последние недели они почти не разговаривали, Тим был занят, Кирилл изо всех сил искал себе дела, но в основном строил собственный город на дне бутылки, и когда с утра Тим писал спросить, жив ли он, Кирилл ответил, мол, точно не объявится в ближайшие сутки, а там посмотрим.. И вот он стоит у входной двери, и слушает, как в соседней комнате - в их спальне - люди занимаются сексом, и один из них двоих - Тимур, и они дышат, и двигаются, и стонут, и едва слышно "пищит" новый матрас, и Кирилл не решается пошевелиться, он не убирает в карман ключи, он не закрывает дверь, не проходит дальше, если ему так здорово слышно, что происходит там, значит, они в любой момент могут услышать его, а он не знает, что будет делать - если его услышат, и он не готов проверять, как Тим себя поведет и чем это кончится, если ему придется быть честнее, если его загонят в угол.
Кириллу семь лет, мама хочет мыть окна, они отрывают липкую ленту, вытаскивают вату после зимы, он открывает окошко в своей комнате, и между рамами находит пчелу, но когда он берет ее в руку, крылья ломаются. Потом - она совсем легко, в одну секунду разваливается пополам. Их мир так хрупок, что прикоснуться к нему немыслимо. Сразу следом за этой картинкой приходит порядок - и тишина. Ясность, как в первые дни апреля, на втором курсе, под синим небом, в табачном дыму. Никакого совпадения нет, их действительно не бывает. Просто это не история Тима. И не его следы за спиной. Полгода в кошмарах снилось - как Катька заходит к ним в комнату, как видит его и Тима, и она стоит у кровати, а Кирилл не может остановиться, и продолжает трахаться, не сводя с нее глаз, и она не говорит ни слова, и сон длится, и длится, и длится, и вся комната, его грудь, его голова, тесное плотное пространство сна заполнено ее паникой, ее агонией. Наяву - она ни разу не нашла даже упаковки от гандонов или свеже постиранных простыней.
- Дай мне...
- Не вертись...
- Саша.
- Я что сказал моей девочке?
- Саша...
- Что такое?
- Кончи мне в рот. Пожалуйста.
Ну а чего еще ты ждал? Эта мысль вяло, тяжело ворочается в голове, и ясность уходит, глаза слипаются, в этом сонном бессилии не рождается ни злости, ни обиды, ни ревности, и он по-прежнему слишком труслив и слишком ленив, чтобы шагнуть вперед.
Совсем, как четыре года назад, на студии, у другой двери, в темноте, в луже подтаявшего снега с ботинок. Люди не меняются. Ни один из них. И, в общем, уже даже не тошнит.
Кирилл слушает до тех пор, пока стоны не затихают. Он смутно надеется, что злость или скорбь придет, но встряска не наступает даже от вялого наблюдения - с ним Тимур так не кончает, полгода, больше, не вспомнить.
Потом, когда в спальне начинается деловитая пост-ебельная возня, Кирилл аккуратно сдает назад, выходит за порог, как можно тише проворачивает ключ в замке. Он садится в лифт. На первом этаже жмет на кнопку стоп, долго не может убрать с нее большой палец, и, конечно, он сам себе нравился бы куда больше, если бы все вот это пережил спокойно, но дело как-то не задалось - он рыдает, как баба, минут пятнадцать, а когда в дверь стучат кулаком и спрашивают, звать ли лифтера, он просит нажать на вызов, отжимает "стоп", благодарит бабу с дочкой, мол, как здорово, что они здесь, просто спасли его, утирает сопли, врет, что у него клаустрафобия, когда они сопли замечают, и надо пойти куда-то, переждать где-то, но кажется, даже слабый пыльный ветер на улице может сбить его с ног, и сил нет вообще.
запись создана: 19.07.2016 в 05:08

@темы: В ноль

03:40 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
16:03 

- Ну, короче, Харбин месяц, как кончился, все, везде подали, мы сидели в Москве, вроде было, на что кушать, но Леша обещал взять меня в отпуск, как бы, а я вот тут хожу красивая – а Леша не берет меня все, в отпуск-то. Даже как-то и неуклюже я себя начала чувствовать, по такому-то поводу. Ну, я сожгла купальник, выкинула симку… вместе с телефоном… думаю, теперь вроде хорошо все, но не эффектно. Для полноты картины, надо бы куда-нибудь срулить. Чтобы знал наших. А то месяц его дожидаются, всегда я под рукой, хочешь – вези на Гоа, хочешь – и не вези… и тут мне в скайп пишет Ритка Грачева. Примерно в том же смысле. Что не хочешь ли, мол, съебать из Москвы, красивая, в вечернем платье, и чтоб вокруг водочка, медведи и строганина. Я навострила ушки. Ритка говорит: ай-да в Ханты-Мансийск. Так. Волонтером. Запросто. Работать с гостями. Отлично. Главное, чтобы подальше от Грачева, я так поняла, и чтобы без детеныша.
- И тут история стала о том, что Рита – плохая мать.
- Кастрюлю вместе с макаронами я тебе прям щас на голову надену, будешь дальше мне высказываться. В общем. История-то не в этом. История в другом. Готовимся мы, значит, выезжать. Я понимаю, что там есть гейзерные источники даже. И зря я, получается, сожгла купальник. И хер второй раз моего размера такой купишь. А Ритка звонит Шуре Драгунских, мол, это – вообще меня нет, но если совсем какой пиздец – то я в Хантах. А Шура такой: заебись, а я вот ни хуя не в браке, ни с тобой, ни с Грачевым, поэтому я знать не желаю, в Хантах ты или нет, давай-те со своей хуйнею как-то сами. Ну, Драгунских. Ритка трубку вешает с чувством выполненного долга, как-то это ее устроило, тут ей перезванивают. Причем с того же телефона, но Кирилл Мальцев. Мол: мы приедем. Потрясающе. Ну – конечно, приезжайте, ребята. Только вас там и не хватало. Смотрим на расписание. Наш самолет вылетает в половину двенадцатого. И это, как бы, Ханты-Мансы. Других рейсов рядом нет. Ну, мы приезжаем в аэропорт. Этих – никого. Перекрестились, сели, прилетели. Звонит Кирилл. В общем, говорит, мы проебали рейс, но мы летим в Сургут. Я про себя считаю: триста километров от Сургута, до Хант, ночью – удачи, Кирюша. Мы с утра просыпаемся, гостей размещаем, работаем, Мальцева не видать. Звонок в районе двух часов ночи: мы прилетели в Сургут. Где они там во временной петле сутки потеряли, Ритка уже не спрашивала. Но наше такси уехало, говорит Кирилл. Во мне новой искрой вспыхивает надежда, что все-таки они в Москве, все-таки они – немножко – Рите мозг ебут. Но, - говорит Кирюша, - мы теперь в баре, и ждем узбека, который в три часа ночи обещал нас забрать. Так что стели постель. До трех часов ночи Ритка не спит. В три, значит, справляется: ну как там узбек? В восемь просыпается на завтрак, и видит, что в четыре ей отчитывались, как узбека тоже прощелкали, но утром есть маршрутка. И тут – любо-дорого смотреть – подъезжают наши, значит, герои. На маршрутке. Из Сургута. Пьяные в дупель. Выясняется: они примерно такие же пришли там на станцию. Их не хотели сажать: потому что какая-то старушка, интеллигентная, в очках, отказывалась с ними ехать. Кричала, что она очень важный гость фестиваля, и если она живой не доедет, фестиваль будет под угрозой срыва. А с этими двумя она живой не доедет – и вообще никто не доедет – сто процентов. Потом выяснилось, что она наш куратор программы по детям-инвалидам и социалке. Эти два обыргана водителю стали доказывать, что без них фестиваль не то что под угрозой какого-то там срыва, он вообще не начнется. В итоге как-то уболтали, Драгунских дал водителю штукарь, их посадили. Они там продолжили пить. Где-то на середине трассы, им, естественно, приспичило. Они заставили водителя остановиться. Посреди тайги, с утреца, зимой. Бабушка-божий одуванчик в это время допекла водителя, чтобы он ехал. И водитель поехал. А они в тайге. Но! Но. Они там всю дорогу поили еще какого-то мужика московским алкоголем. И он водителя уговорил остановиться. Ему надо допить. Они бежали за маршруткой. Догнали. Сели. И вот они, красивые, стоят. Правда, с трудом. А у нас гости, мы носимся, автобусы подъезжают, нам не до них совершенно. Ритка говорит – идите спать, сволочи. А они не могут. Хрен с вами, говорю я, идите проветриваться. А отель в Хантах – это такой большой комплекс, где и селят, и штаб фестиваля, и тусовки проходят, и вот этот бассейн с источниками. А я, как бы, не сильно администратор. Вообще. Я гример. Ритка обещала научить в процессе – ну, я учусь, изо всех сил, но дело-то непростое. И вот только я как-то та-та-тара-та-та-та-та-та-ра, смотрю, ведут этих. С милицией. Я, значит, интересуюсь: это гости фестиваля, как же так, что случилось? Ничего не случилось, отвечает мне милиция. Но они вломились в женскую раздевалку и пугали отдыхающих. Ах вы суки, думаю я. Там в этих источниках – там восторг и благолепие. Плаваешь ты, значит, под небом. Вода горячая. Кругом снег. И приходят белки. А кругом, значит, местные тетечки. И вокруг – забор. А потом – тайга. Ты не попадешь из источника в тайгу. Тетечек огораживают. И как эти два засранца попали на территорию, когда я их отправила в тайгу, я даже знать не хочу. Ладно. Отбили их у милиции. Ритка их пинками загнала в номер. Они спят. А мы работаем. А в конце дня мы закончили работать, идем к себе, а они идут на встречу. Вы куда, родные? – Мы бухать. Ну, никаких вопросов. Но мы спать. Утро. Идем мы из номера. А они идут в номер. Чего поделывали? Бухали. Мальцев вообще невменяемый абсолютно, за стенку держится. А с кем бухали? - осторожно спрашивает Рита. Да, мент этот и Ванька-хохол. Ну понятно, отлично: мент, Ванька Хохол, мы вниз идем. Они спят. Вечером банкет. Смотрю – нарисовались. Причем как смотрю. Я не смотрю. Но тут меня внезапно кто-то по попе – ррраз! Я популярно объясняю: Кирюш. Во-первых, я без пяти минут мужняя жена. Во-вторых, я работаю. А в-третьих, меня твоя Катька, если узнает, убьет на хуй, она же когда в гневе – круче Умы Турман. Короче, так себя вести нельзя. Я тебя обожаю, - говорит в ответ эта пьяная рожа, но руки убирает. Я иду к другим гостям. И вот я вижу – прется. Прошло от силы полчаса. Я про себя думаю: приплыли. Со мной стоит жена Чухрая. Заранее краснею. И тут – ррраз, он мимо меня идет к ней и давай обниматься. Потому что мы-то спали. А он вчера полночи с ней бухал. Тут подходит, значит, Игорь Семенович Пакшин. И Кирюша, по доброте душевной: это Зимина, я ее обожаю. А я, вообще-то, художник, говорит Пакшин. А мне вообще-то похуй, отвечает Кирюша. Тут время-то остановилось. Но Пашкин: выпьем? Выпьем. И понеслась. И где-то с краю от всей этой картины. Спускается Денис Шведов. Который в «Майоре». И они, значит, обнимаются, водка, клюковка, строганина, а я потихоньку понимаю, что мент – это, значит, он. А кто хохол, я даже спрашивать боюсь. Иду к себе. Меня останавливает опять сотрудник милиции. Милиция на фестивале дежурит всегда: такие правила. Я думаю про себя: наша песня хороша, начинай сначала. А он вежливо так интересуется: Александр Владимирович здесь живет, в этом номере? Ну, допустим, в этом, а что такое? Да буквально ничего такого, вы извините за беспокойство, но вот товарищ полковник просил уточнить – Александр Владимирович завтра в баню пойдет? Я про себя думаю: только не хватало, чтобы местные товарищи полковники думали, что я с Драгунских сплю, с каких бы дел, во-первых, – а во-вторых, как неловко-то. Знаете, говорю я. Вот он когда к себе в номер пойдет. Вы его спросите.
На утро, значит, эти двое идут на йогу. Ну, то есть, они в основном лежат. А дамы йогятся. А потом они гордо мне заявляют на проходящую режиссера-документалиста: о, эти трусы в ромашку я знаю. Короче, беру я Драгунских за рукавчик – и спрашиваю, доброжелательно, что это за кульбит с полковником и с баней. Да не пойду, наверно, - отвечает мне Драгунских. А что ж так, Шурочка? Понимаешь, - отвечает он. Я тут с ребятами познакомился, которые держат отель. С чеченками, которым они платят, чтобы держать отель, тоже познакомился. С ментами с этими. И чо-то он вообще какой-то ненужный. Тут я говорить уже ничего не стала. И даже Ритка не стала. А попросили мы их о дружеской услуге, чтобы хотя бы денек вот без них чуть-чуть выдохнуть. Съездите-ка, ребятки, в одно место, заберите там грибочки. Мальцев трогательно так мне ответил: конечно, Ирок, для тебя – что угодно. Запихали мы их в автобус. Пишут. РИТКА, ТЫ ЧТО, НАРОЧНО? Это экскурсионный автобус! Тут гид размером с тюленя закрывает проход, и я не могу пробиться к выходу! – Ну, мы погрустили над их судьбой, там следующее послание, уже от Мальцева: я чую, кто-то здесь бухает, я просто не могу его вычислить. Вычисляй, Кирюша, - ответили мы и с чистой совестью о них забыли. Вечером оказывается, что эти два красавца подвалили к Волобуеву Роме, критику, отборщку и еще черти чего. И, мол: не желаете? – От чего же, ответил Рома, и до девяти вечера они там под разговоры о гейзерах и нефти дружно квасили, Рома потом два дня из номера выйти не мог. Я к чему это. Раньше они были – повеселее как-то. Но и тогда оно того не стоило.

@темы: В ноль

17:58 

- Можем из этого стрелять, из стартового пистолета, который тебе не понравился.
- Не понравился?
- Не понравился.
- Он мне не понравился, потому что ты из него в человека хотел стрелять!

@темы: В ноль

00:31 

Собрал саундтрек к В ноль

Тут вообще нет Шуры и Журавеля, только Тим, Кирилл и Вахрушев, если кто-то отгадает, где "чей" трек, с меня плюшки.

@темы: В ноль

03:49 

На несвежей простыне - крошки, Тим сжимает кулаки, ему тяжело опираться на локти, Кирилл вслепую пытается обнять его за шею, не получается, из-под ладони уходят влажные волосы, не дотянуться, но Тим замедляется, Тим наклоняется, подбородком упирается ему в плечо, царапает щетиной, его дыхание течет по коже, словно летний дождь в пыльный яростный день. Каждое скольжение его груди по спине Кирилла, каждое движение внутри его тела - пустое обещание, которое невозможно принять всерьез, на улице тридцать градусов, лицо горит, губы мокрые, и слюна стекает на наволочку, Кирилл старается помочь ему, разогнать его, но вместо этого только неловко поддает бедрами ему под живот, не вовремя, Тим падает на него, всем весом, он смущен, смеется, целует мягким щедрым ртом Кириллу щеку, ухо, горячий, почти сухой язык ведет от челюсти к виску, Кирилл целует его в губы, Тим вышел из него, смутное раздражение распирает грудь, их ноги переплетены, все, что Кирилл скажет сейчас, прозвучит, как плохая шутка, за десять лет, что он ебется тут и там, он так и не научился говорить - то, что имеет в виду, так, чтобы ему поверили. Тим даже дрочит лучше, и от этой мысли - как-то совсем обидно, член Кирилла - у него в руке, Кирилл тянется к нему, боится стянуть резинку, больше, вроде, их не осталось, Тим просит:
- Сильнее.
Но тоже говорит не то, что имеет в виду, а сказать он хочет ровно то же, что Кирилл - минуту назад: я хочу чувствовать тебя так, как мое тело помнит, помнит каждый день, даже если ничего подобного еще не было наяву, я хочу, чтобы во мне не осталось вообще ничего. кроме тебя, Кирилл прикусывает и облизывает его сосок, зубами щекочет его горло, не кусает, только задевает резцами, у Тима перехватывает дыхание, неуклюже, грузно. долго - Кирилл поворачивается к стене, и вот он стоит на коленях, рука Тима, мягкая, влажная ладонь - у него между бедер, между ягодиц, и когда Тим снова входит - спасибо, сделай так еще раз, - поймать его движение бесконечно трудно, но до него доходит, толчки резче, жестче -
- Больно?
- Заткнись.
- Я люблю тебя.
Это правда - но это по-прежнему не то, что он имеет в виду, голос звучит деловито, торопливо, Тим запыхался, ему неудобно держаться за плечи Кирилла, ладони скользят, он окунает Кирилла лицом в подушку, наволочка остыла, холодит разгоряченное лицо, Кирилл кричит, острое, неожиданное чувство полной уязвимости, когда Тим гладит его живот, пугает. Столько раз раздевались друг перед другом, столько трахались, что это должно бы стать проще дрочки, но брюхо подрагивает, сердце бьется чаще, когда он кончает Тиму в кулак, тот вытирает руку Кириллу о бедро, а не об простыню, они лежат, опрокинутые, неподъемные, запах чужого тела стал таким густым, что кажется - его можно пощупать, и в окно, волна за волной, катится сирена, откуда-то с Арбата, на запястье у Тима тикают часы, и не надо вставать - бога ради - но он встанет, в любую секунду, ему пора собираться, сегодня закрытие ММКФ, когда Кирилл тянется к его губам. Тим лежит неподвижно, не отвечает, поцелуй так короток и скромен, как будто они оба - мелкие школьники, понятия не имеют, как это делается и стоит ли напирать. Телефон на полу вибрирует, всю дорогу, светится экран, Тим не открывает глаза, чтобы посмотреть на него, и миг невинности длится неправдоподобно долго, не хватает воли его оборвать.

@темы: В ноль

17:10 

Бесконечная череда усилий - достаточно начать перебирать их в голове, чтобы почувствовать себя разбитым. Ровно сто пятьсот прыжков, с прихлопом и с притопом, "посадите на коня, посмотрите на меня", лезли из кожи вон, кто во что горазд, пять лет напролет, чтобы их заметили, и еще раз глянули, и хоть словом, но упомянули, и - не дай бог - не забыли. Пять лет плясок вокруг собственного воспаленного тщеславия, за это время можно было написать и снять шедевр. За это время можно было выучиться на врача.
А нет.
Нельзя.
Все, хоть сколько-нибудь стоящее, кажется непосильным. Но если вот это - посильно. Фотографии, интервью, фестивали, мелкие скандальчики, горячие сплетни, вирусные видео, вычурные позы, дешевый пиздеж, непроходящий, парализующий ужас - что, если завтра все это кончится, что, если завтра они поймут: во мне нет даже меня? Ничего нет. И вот-вот придет кто-то моложе, кто-то дешевле, кто-то, кто быстрей соображает, круче выебывается - в воздух, но не создает проблем. Он сожрет тебя и выплюнет кости.
Сколько улыбок. Сколько бесцельных шатаний - на юбилеях каналов, на Кинотавре и в Каннах, в Венеции и в Берлине, все дворцы фестивалей строил один колхозный уебок, все они похожи на ДК в Митино, сколько километров выхожено - в каждом из них, по кругу, и по кругу, и еще по кругу, и сколько узеньких бокалов мусолил в руках, сколько выпито дешевого шампанского, сколько соды осело на языке, сколько рук пожато, сколько раз, качаясь с носка на пятку, в кучке вялых мух - человек по пять, врал о фильмах, которых не видел, и о людях, которых не знал.
Сколько этого дерьма в Ракимове. До краев - и льется дальше. Иногда кажется, ничего другого там вообще никогда не было, поэтому так легко ему все это дается, на пустую полку удобно складывать, Кирилл к двадцати семи годам - обманутый, злой старик, он - светится счастливой тихой гордостью. Стоял на коленях, у самой входной двери, в песке, принесенном с берега на подошвах тесных ботинок. Кирилл большим пальцем гладил его по щеке - щупал, за щекой, свой стоячий член. Слюна стекала на подбородок. И Кирилл думал о том, как по вечерам он забирается к Вахрушеву на диван, и так же заглядывает ему в глаза, и очень, очень старается, пока ему не скажут, какой же он молодец.

@темы: В ноль

04:29 

Запах жареного лука в теплом воздухе. Запах кошачьей мочи из подвалов и тесных переломанных дворов. Ранний вечер. Легкие юбки плещутся, лижут влажные женские бедра. Первый настоящий летний день, после долгих дождей, в шалаше из темных листьев. С города как будто сняли крышку. На улицу вылетает футбольный мяч. Хотел показать класс, попинал его, передал через себя. Мячик поднял пацан, лет девять.
- Ты чего выебываешься?
Прозвучало так укоризненно, что осталось только развести руками.
Пешком, до Белорусской, куда оттуда?
Он был таким легким, что мог бы взлететь. Полегчал ляма на полтора, сколько они просидели?
За двадцать минут.
Ни работы, ни доли в «Камелоте», и он больше не увидит Ракимова.
Есть хорошие шансы, что завтра он пожалеет, но почему-то – ему не верится. Упоительное, освободительное чувство: все, за что тут стоило трястись, он потерял. Трястись больше не придется.
Девушка на светофоре, ветер в мягких волосах. След от очков на переносице, вытирает лицо от пота. Она не узнает его. Он мог бы быть дворником. Он мог бы оставаться партнером Вахрушева. Он мог бы взять Оскар или влететь на Первый канал, открыть новое шоу вместо, например, А. Гордона. И точно так же шел бы по улице. И точно так же пахло бы жареным луком. И мальчишки играли бы в футбол. И она прошла бы мимо него.
Он от души наследил в таких вечерах. Он помнил, как шел под точно таким же солнцем со школьного субботника и считал пятаки, на час в компьютерном клубе. Искал, у кого занять, чтобы выпить, в семнадцать, в Митино. Искал, у кого занять, чтобы выпить, в двадцать три, в районе Тверской. И ясно было одно: в тридцать – он будет точно так же в летний день искать, с кем и на что бухнуть. Он будет. Это точно.
Эйфория от этой мысли сменилась отвращением так быстро, так предательски внезапно, как будто его толкнули в спину. Отвращением было наполнено все. Разговор с Вахрушевым. То, как он трубочкой тыкал колотый лед в стакане. Его лицо, которое с каждой новой встречей все сильней казалось незнакомым. Тупое упорство, уродливая неловкость, общая косноязычная бычка в разговорах о деньгах – пока не пришла эта легкость, и не швырнул все к чертовой матери в окошко. Причина разговора о деньгах. Тим и его товарная, очевидная красота. Суматошная поебка. Засохшая слюна, с утра, в уголке его рта. «Авторская» стрижка, футболка за сорок баксов. Выходил на балкон, когда отвечал на звонки Вахрушева. Торопливая, жалкая услужливость. Воспаленные губы на следующий день при встрече. Собственная остервенелая, похотливая жадность. Истерический, исковерканный месяц. Необъяснимый страх. Гонка в замере хуями. Мелкая злость и рабская хитрость. Перед кем? Чего ради? Густой, настойчивый запах тела. Ни мозгов, ни яиц, ни совести.
И все кончено. Все закончилось. Все закончил.
Надо было ловить машину – садиться на метро, лучше бы начинать экономить, - и ехать домой.
Он пошел на вокзал, купил билет и через двое суток проснулся в Челябинске. Что неплохо: в поезде выспался.

@темы: В ноль

21:16 

- Шур, это что должно обозначать?
- Это - Надя Аллилуева, сорок штук экземпляров.
- Ты дурака включил или в чем дело?
- Ну я - в смысле... им всем еще двадцатки нет. У всех коса.
- Ага, и череп, блядь. И весь скелет на виду.
- ...и даже все свое имя выговорить могут, я всю Москву обегал, Ритка пол бывшего Советского Союза отсмотрела, последнюю утром только из аэропорта встретили...
- Ну, заебись, значит, распаковаться не успела, отправляй обратно.
- Кир, ну еб твою мать, ну как так-то?
- Ну а я виноват что ли, что у тебя телка должна быть размером с мальчика подростка, чтобы ни сисек, ни жопы, и если перевернуть, то как будто в очко ебешь Данилова?
- А вот это уже не мило с твоей стороны, между прочим.
- Посмотри на фото и собирай еще раз, я что могу поделать?
- Она ж страшная на фото! Я до сих пор охуеваю, как он себе приличной телки вместо нее не нашел.
- Значит смотри сюда, что я хочу. Не. Игорь! Игареш. Иди сюда. Другую Надю будем делать. Смотри, что я хочу. Чтобы сидела на разобранной постели, в темноте, и белая лямочка падала с круглого плеча: сочного, как крупное яблоко. Чтобы у нее была детская пухлость в лице, и я верил, что ей шестнадцать лет. Она была ребенком, вот совсем не давно, но однажды, вот в этой постели, проснулась женщиной. И она еще не знает, что это такое, и как это назвать, и что происходит вообще, и это ее самый большой секрет, потому что вокруг никто еще тоже не знает, но ты посмотрел на нее - он посмотрел на нее - и увидел. И он будет первым, кто протянет к ней руку. А она даст свою: мягкую, прохладную, с пятном на локте от зубного порошка. Он стоит в центре комнаты и не подходит, потому что он понял: это первый шаг по первому снегу, утром, когда еще никто не проснулся, и он один видит, как поразительно переменился мир. А у нее коса грузинской княжны, и черная прядь падает ей на мягкую щеку. И кого он только не еб. И какой хуйни ни творил. Но она смотрит на него так, как будто умрет за него, и он не откажется - он сейчас подойдет к ней - но это чувство настолько сильно и настолько неуязвимо для сомненья, что он колеблется, и не решается взять это у нее, а он колеблется не часто, и он не сможет словами объяснить, в чем дело, но у него, у тебя, когда ты смотришь на нее, захватывает дух. Ты понял что-нибудь?
- Если на кастинг нужна кровать, то я, короч, пойду спрошу Тимура, куда ее поставить можно/
- Я понял. Рит, даем отбой, нужны жирухи килограмм на десять тяжелей тебя! Но чтобы жир в щеках, а не на брюхе, договорились?
- Шур. На десять килограмм тяжелей - это семьдесят.
- Так, подожди. А ты шестьдесят, что ли? А почему ты тогда в дверь нормально проходишь?

@темы: В ноль

05:34 

- Ищи себе замену.
- Я поправлюсь.
- Ты не поправишься.
- Очень мило с твоей стороны, между прочим.
- Ты не поправишься.
- Это мой фильм.
- Нет, это - мой фильм, а ты немножко потоптался рядом.
- Не надо.
- Бери телефон, проси, чтоб Журавель тебя забрал.
- Тебя из-за двери слышно.
- Да мне насрать.
- Мне не насрать.
- Если по-твоему тут кто-нибудь не в курсе, что ты по маковку в дерьме, то, как бы... мне, видимо, придется тебя огорчить.
- Давай мы, может быть, еще раз...
- Звони Журавелю. Я хочу увидеть, как ты сядешь в его машину, ты сам не поедешь домой.
- Ты меня послушаешь?..
- Звони.
- Кирилл...
- Звони! Обед кончится через десять минут.
- Через семь. Почему?
- Что почему? Почему тебя с нянькой домой надо отправлять? Почему я торчу тут с тобой?
- Почему?
- Тебе пять лет, я понять не могу, или в чем дело?
- Поче-
- Ты пьешь по два литра водки в день.
- С соком. С соком...
- Посмотри-ка на меня, пожалуйста. Ты не поправишься. Никогда. Мне вот уже заранее насрать, кого ты там нашел, ты все равно не будешь делать, что он тебя сказал.
- Это из-за Ракимова?
- Это из-за тебя, блядь! У тебя сегодня два подряд припадка было...
- Не подряд!
- Что, похоже, что у нас отделение больнушки, что ли? Или как ты себе это представляешь?
- Не подряд.
- Да кому не по хуй.
- Я вчера не мог вспомнить, как меня зовут.
- ВОТ ИМЕННО, БЛЯДЬ!
- Ну чего ты кричишь? Ну... я же не нарочно?
- Шур, знаешь что - вот. Ладно. Хорошо .Не нарочно. Не подряд. Молодец. Очень жаль мне...
- Почему ты злишься на меня так?
- Я не злюсь, я счастлив.
- Ударь меня? Ну я ж вижу, ты хочешь.
- Отъебись на хер.
- Давай, полегчает.
- Руками не трогай меня!
- Зимой, на Харбине.
- Ты совсем поехал, что ли?
- Ты бы меня убил, если б мог. Правда?
- Все, тут уже бесполезно о чем-то разговаривать...
- Ну пожалуйста. Давай. Я вот тут стою.
- Или ты выйдешь отсюда, или я, заканчиваем.
- Я хочу.
- Я думал, что - я думал, появился кто-то, кто мне поможет. А оказалось, ты сам себе толком помочь не можешь. Я вроде как не очень ожидал.
- Я тоже не ожидал.
- Можешь говорить, что я на себе зациклился. Что мне плевать на всех. Что, мол, кого ебет чужое горе. Вот это вот все. Но я, блядь, удивился! Так, немножко...
- Мне разбили голову
- У тебя пена изо рта, блядь, шла...
- Я упал.
- ...Не готовила меня к этому жизнь!
- Мне разбили голову блядским бревном! Я не знал, что так будет, у меня припадков не было с семнадцати лет! Если б знал, я бы в жизни туда не сунулся. Подравняли бы твоей соске ебальник. Поплевалась бы кровищей. Ничего, поднялась бы.
- Только не хуй теперь вот мне делать вид, что ты у нас пострадал за революцию, ок? Помню я эту историю прекрасно...
- Не прогоняй меня?
- Ну только не реви сейчас. Ты под градусом все еще что ли?
- Можно смену доработать?
- Шур, все. Совсем все. Я позвоню, попозже.

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная