Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: в ноль (список заголовков)
04:16 

Не виделись три года. Что-то хотелось ему сказать. И придумывались ответы. И ответы на ответы. И вступление получше. И неоспоримые доводы.
Адвокатский сериал. Пост в фэйсбуке. Предсмертная записка школьницы. Гладкий текст, раздавленный молчанием. Ни единого слова не ляжет в беспомощный, онемевший рот. Шесть, семь, девять месяцев разговоров с самим собой. Наивная надежда, что эти разговоры кончатся: просто потому, что лето, просто потому, что идет время, просто потому, что сколько можно. И еще шесть месяцев. И еще девять. И еще год. И только в путь - в любую пустую минуту, каждую ночь перед сном, каждое утро в душе, каждый раз, когда кто-то вспомнит о нем. Люди, которым вы пожимали руки. Бар напротив "Менделеева". "Чин-сан". "Шик", "блеск", "идет", которыми он сыпал в почте. Похожий затылок в метро. Такая же толстовка. Такое же пальто. Его привычки. "Паста с томатным соусом - между прочим - называется арабьята. Ну вот так, у кого "арабьята", а у кого "макарошки с кетчупом", имеете то, что заслуживаете". Байка про храм Христа Спасителя и поленницу. Нельзя пить виски с тем соком, в котором мякоть. "Тебе надо подстричься". "Улыбнись-ка? Это было на сотку. Сверкнешь не тысячу?".
Он сидит на полу, у двери, он ждет давно, наверное, он видит, что подъехал лифт, что вышел ты, бросает на тебя взгляд, и дальше пишет в телефоне, встает не сразу, и ты ждешь его у отпертой двери. Он не нервничает. Он не сомневается в тебе. В молчании и послушании. Чем ему возразить?
"Я же был так дико, так явно" - что? Тебе было двадцать три года, он старше всего не семь лет. Кто скажет, что он похож на дяденьку, который пообещал крошке конфетку, а потом присунул крошке в жопу?
У тебя до него были девушки. Не было мужчины, это правда, ну и что с того.
У тебя до него были пьянки. Немного. Но тем не менее. И не его забота, что ты до него скучно жил.
И прежде, чем ты откроешь рот на тему: "Зачем так со мной?", "Я этого не заслужил", - давай-ка посчитаем, сколько ты заработал на этой грустной, грустной истории? Кому ты был нужен, пока ты не был с ним знаком? Что у тебя было, бедная детка, кроме того, что тебе дал он? Кто тебя научил заниматься вон той херней, которой ты занят теперь? Твои друзья - это его друзья. Твои заказчики, партнеры и начальство - они все из его записной книжки. И, может быть, он тебя заставил? Он похитил тебя, запер на страшном темном чердаке и угрожал пистолетом, чтобы ты брал у него в рот семь дней в неделю, год напролет? Зайдем с другого края. Может, тебе хватило достоинства возразить ему?
И что важнее: раз уж он так, так ужасно с тобой обошелся, - может, ты хочешь обо всем об этом поведать миру, чтобы все знали, какой он подонок? Или ты хочешь, чтобы поведал он? Так, для полноты картины?
Что ты скажешь ему?
- Чаю будешь?
Выбирай слова как следует. Не дай бог, ему не понравится.

@темы: В ноль

02:58 

Ты научишься выбирать рубашки по фигуре. Ты научишься быть милым с немилыми людьми. Но не слишком милым: чтоб на голову не сели. Ты научишься не спорить с идиотами и не пугаться крупной рыбы. Научишься не показывать красивым женщинам, что считаешь их красивыми: слишком красивыми для тебя. Ты научишься лишний раз не париться. Находить в куче арбузов спелый. Торговаться с таксистами. Считать налоги. Говорить "нет" так, чтобы тебя услышали. Ты всему научишься, а потом будет еще один новый день, когда ты поймешь, что тебя это не спасет, не защитит и не оправдает, но и этот день ты переживешь. Ты переживешь более ли менее все на свете. Личные катастрофы и мгновенья счастья от этой мысли теряют в цене, но ни что не будет давить, ни что не будет сиять - с той же силой, что пару лет назад. Ты изменишься сто раз подряд, и еще сто раз по новой, а потом вдруг выплывет старый ежедневник, чужая история или забытое фото, и ты в остолбенении будешь смотреть на короткую, неправдоподобно короткую дорогу, которую ты прошел с тех пор, которая отделяет тебя - от тебя в двадцать, семнадцать, четырнадцать лет. Ты не сможешь своротить фундамент, построить египетскую пирамиду на месте финского домика, обшитого сайдингом, но сколько раз переменится ледяной узор на твоем окне. И о чем еще стоит нервничать, если никто не смотрит - ни из тебя, ни на тебя, - кроме как сквозь этот узор?
Ты всему научишься: или нет. Со всем справишься: или не справишься. Злость потухнет. Любовь рассеется. Равнодушие понемногу смоется с твоего молодого сердца. Будущее безбрежно: по-прежнему.
И деваться от него совершенно некуда.

@темы: В ноль

19:53 

Так заебался на работке, что накатал порнуху про чтение КПП
(КПП - это такая техническая хуйня, которую заполняют по сценарию, чтобы распланировать съемки)
Итак:
мини
NC-17
PWP
ёбля.

читать дальше

@темы: В ноль

02:03 

- Да, извини, был в метро.
- Говорить можешь?
- Узнаю этот голос. Дамы и господа, с вами телеканал Последний и наша постоянная рубрика "Бабьи борщи в ночи". О чем же мы поговорим сегодня, Кирилл? О болезненных месячных, или, может быть, о том, как правильно имитировать оргазм?
- Не знаю, может быть, о виагре, которую пора прописать Журавелю, чтобы он тебя, жирную шлюху, драл своевременно? Может, тогда ты меньше визжать будешь и истерить у меня? Может, даже шутить не смешно перестанешь?
- Какой ты милый. Ну что, будешь на жизнь жаловаться или дальше будем обсуждать мою ебельно-половую биографию?
- Хороший выбор. Почти как "В жопу дашь или мать продашь". Даже не знаю, что и предпочесть...
- Но ты ж все-таки позвонил. Значит, не так ты и против. В жопу дать или мать продать.
- Жопа не отдается, мама не продается.
- Допустим. И все же?
- Да у меня по ходу телка блядует, чувак.
- Стоп-стоп-стоп! Так. Давай уточним на всякий случай. Ты себе где-то тихонько, пока я отвернулся, сходил и нашел бабу, или...
- Или.
- Ого. О... ого! Вот ведь пидор разъебанный! Слушай, ну с другой стороны, это как-то все-таки ожидаемо. Странно было бы...
- Завали.
- Так.
- Еще, давай, ты тут будешь пиздеть про блядки. Веселее будет, только если я ту же песню затяну. Будем тут два... моральных компаса. Не указывающих на север, блядь.
- Чувак, он тебя заставил Пиратов Карибского Моря посмотреть? Серьезно?
- Хороший фильм, кстати, не гони.
- Я и не гнал. Это же не я заявил, что все тут блядуны и вот это вот все. Я, между прочем, блядствовал ровно два раза в жизни!
- Ну ладно....
- Подсъем телочек в Килфише, когда у тебя никого нет, это не блядство...
- Ладно, ладно, все, не возмущайся.
- ....что бы вы все там себе не думали, это нормальный житейский процесс.
- Ну а я блядствовал, как бы. И не единожды. Да ладно - вот, вот эта всегда хуйня начинается. Народ пиздит про облико морале и пояса верности, а ты стоишь и соображаешь, кто из них кого драл на твоей памяти. Все взрослые люди. Кончай.
- Ну поздравляю, тогда в чем проблема? Купи своей недотелке пачку гондонов и Камасутру на Новый Год, пускай порадуется
- В Вахрушеве.
- А?
- Проблема - в Вахрушеве. Вынь елдак из уха.
- Ну-ка подожди-ка. Опять?
- Вот в чем и дело. Уже недельной давности новости, как бы, и я понятия, блядь, не имею, какой лопатой это говно раскидывать.
- Слушай, ну... а ты уверен, что там, как бы так... все по обоюдному согласию? Потому что даже я эту историю помню...
- Уверен.
- ...и даже я там поверил, что какой-то совсем пиздец.
- Уверен, на сто процентов.
- И к такого рода блядству ты, значит, уже не готов? На этом твоя терпимость заканчивается?
- Блядь, чувак. Ну вообще - есть как бы пределы какие-то. Драма, блядь, четыре года длилась. Я вообще-то как бы полмиллиона долларов на этом потерял. Кроме прочего. Вахрушев со мной вообще не здоровается.
- В квартиру вы к нему вломились с Журавелем...
- Ну, типа, да. Я, как бы, с тобой собирался к нему в квартиру вломиться, братья навсегда, все дела, но ты в отрубоне валялся, так что как бы - не серчай.
- Я, между прочим, твоего мелкого пидора какавой отпаивал и на коленках укачивал, пока вы кражу со взломом там учиняли.
- Хуй мой мелкий пидор сел бы к тебе на коленки, извращенец.
- Да. Это правда. Ну, с другой стороны, я, наверное, единственный человек в Москве, который бы не побеспокоил его стояком. А он знает о твоем недовольстве, скажи мне?
- Вообще не в курсе. И что я знаю, и что я на говно исхожу. Он в Лондоне сейчас.
- Так.
- Я в Гоголь-центре Макбета ставлю. Он в Питер прилетает, там с семьей будет. Короче, еще три недели не увидимся.
- И ты, значит, в сомнениях, звонить ли ему в Лондон, крыть ли хуями и выкидывать ли его шмотки из своей квартиры.
- Нашей, чувак.
- Ох ни хуя себе!
- Вот именно. Я свою сдал, месяца три назад, после того, как в новой кончился ремонт.
- Чо не сказал? Я у тебя снял бы подешевле, у меня тут уже блядь трубы взрываются.
- Ну поэтому и не сказал. Что подешевле, блядь. Ты ж меркантильное хуйло. Совсем как я...
- Знаешь, мне кажется, квартирный вопрос держит людей вместе гораздо дольше чем, там, любовь или долг, вся хуйня. Я иногда думаю: Журавель от меня не уходит - потому что хату надо будет искать или...
- Однозначно, хату, чувак.
- Ой, какие мы шутники.
- Посмотри на себя. Кто с тобой станет жить-то, блядь, по доброй воле? С другой стороны, Журавель - ебнутый на глухо. Я бы на его месте давно бы к какой-нибудь телке канальной съехал, и проблем бы не знал до конца своих дней. Один хер:
- Ты меня обижаешь сейчас, между прочим.
- Там и там жирная баба, там и там визги днями на пролет.
- Я серьезно.
- Только не погонят и никаких, блядь, припадков эпилептических. Я вообще не знаю, чем он у тебя думает, чувак. Поди, еще и с Вахрушевым не ебется.
- Ах ты в этом смысле. Это такой тонкий комплимент моегу семейному счастью, значит.
- Ну надо же как-то это обернуть, а то ты заплачешь и трубку бросишь. "Вычеркиваю, тебя, блядь, из телефонной книги. И в фэйсбуке из друзей удаляю, и из скайпа - на хуй, и даже ссать в один писуар с тобой больше не хочу!"
- Когда у Макбета премьера, кстати? Я билет куплю.
- Первого числа. Если только я не проебу все и меня не найдут, блядь, синим и заблеванным на полу квартиры...
- ВАШЕЙ квартиры.
- Ну хуй пошел.
- Я бы его спросил, на самом деле, что это за поебистика.
- Думаешь?
- Ну он тебе часто врет?
- Блядь. В сравнении со мной?
- В сравнении с тобой, блядь, Нобелевскую премию надо учереждать.
- Он молчит часто.
- Ну вот и спроси его, чтобы точно не смог отмолчаться.
- Страшноватенько. Спрашивать.
- Тогда точно спрашивай. Раз пока еще не насрать.
- В общем, ладно. Привет Журавелю.
- Я не буду передавать.
- Да мне как бы похуй.
- А мне, как бы, поебать. Все равно не буду. Я вам что, блядский посыльный? Захочешь с ним поговорить - сам позвонишь, а из вежливости вот эта вся хуйня - это мимо меня, пожалуйста.
- Я бы его кстати позвал, у меня есть к нему пара вопросов.
- Тем более звони, блядь, ему. Еще я агентом у этого пиздюка не работал.
- Шур.
- Ну?
- Как думаешь, может быть, что он... ладно, забей.
- Никогда тебя не любил или в чем дело?
- Ну поехали, блядь.
- Нет, не может быть. Ты меня знаешь. Я его с удовольствием живьем съем и кости на детской площадке в ночи прикопаю, но нет. Не может так быть.
- Ну и на том спасибо.

@темы: В ноль

23:57 

Отменить такси.
Отменить прием у зубного.
Отменить обед в центре.
Лечь обратно на диван. Спать до вечера. Потом спать дальше.
Не просыпаться, пока проблема не решит себя сама. Чем не выход?
"Если совсем невмоготу, ты ляжешь", "Сейчас съездишь к врачу - и ляжешь", "Пообедаете - и ляжешь".
Сейчас съездим к врачу - а потом вернемся, соберем вещи, обольем квартиру дизелем и прости, прощай, и ничего не обещай, и ничего не говори, а чтоб понять мою печаль, в ночное небо по-смо-три... не хуй поджигать квартиру. И не хуй собирать вещи. Вещи пускай собирает эта дешевая блядь, а квартиру они продадут, и Кирилл на полгода уедет куда-нибудь Калифорнию, курить траву, поебывать телок, писать сценарий и не ходить на деловые обеды, господи, ну как же не вовремя.
Отлить, высморкаться, принять душ, почистить в душе зубы, ответить таксисту. На пару минут он залипает в телефоне: голый, толком не вытершийся, опухший после праздников (кого он обманывает, как будто без праздников он меньше бухал). Ух ты, ледяные скульптуры на фото. Ух ты, Барселона. Ух ты, Надя Акимова. У них, между прочем, был веселый сеанс дружеского петтинга. Она еще похудела. И на фига? "Привезешь мне хамона в лифчике контрабандой?". Семь утра. Наверное, не стоит такого писать. Если обидится - вряд ли отбрешешься, что ты был пьяный и тебе очень жаль.
Кирилл выходит из ванной. На кухне горит свет. Он его не включал. Можно зайти в кабинет, можно одеться и выйти, не попадая на кухню, так и надо сделать, но в груди зудит, в голове орет, и он идет вперед, хотя ничем хорошим это не кончится.
Тимур оборачивается. Резал колбасу. На столе - заварочный чайник с чашками, все красиво и продумано, как файв-оклок у Ее Величества, королевы английской, Тимур улыбается, у него глаза побитой собаки, и пошел ты на хуй, вот что я тебе скажу, других слов, содержательных, у меня для тебя не осталось.
- Я завтрак сделал.
- Я не завтракаю.
- Ну да, но тебе так рано встать пришлось. Я подумал, должно быть хоть что-то приятное...
У него тише голос, когда он нервничает. Он держит себя за локти, и левый уголок рта у него слегка подрагивает. Это не нервный тик, но где-то рядом.
- Чувак, я иду к зубному, какой, на хуй, завтрак?
А ты спал с другим мужиком, так что вряд ли два сраных бутерброда с колбасой как-то поправят дело.
Он чешет шею, и больше не смотрит на Кирилла, и подыскивает хороший ответ, и опять звонит телефон, и Кирилл идет одеваться, и такси, блядь, считает простой, и Шурка записывал его к зубному две недели назад, тогда он на Финском заливе снимал клип какой-то мудовой группе, тогда у него был обед, а Кирилл только-только проснулся, и они сорок минут трещали, а теперь он лежит в Юсуповской больнице на капельнице с диазепамом и лечится от эпистатуса, Кирилл не позвонил ему ни разу и не приехал, и, в общем, у Шурки с Тимом мало общего, а вот Кирилл - и тут и там все тот же, и тут и там мучительно не знает, что сказать, и говорить, скорей всего, он ничего не будет.
Потому что что, блядь, он скажет?
"Привет".
"Что, умираешь?" - противным голосом, была у них такая шутка. Ни "чо как у тебя", ни даже "что принести", ни "чем помочь" не годятся. Понятно, чо-как у него. Ничего нельзя приносить: и ни дай бог, попросит. Помочь тоже ничем нельзя, и спасибо большое, что у Шурки есть Журавель, о нем есть, кому позаботиться. Сам Кирилл понятия не имеет, что тут можно сделать и как себя вести, и любое телодвижение, любое слово поддержки кажется фальшивым и бессмысленным. Шурке двадцать семь лет. По тому, как Журавель объяснил, он трое суток не выпадал из цикла, интервал между припадками был такой маленький, что он вообще не приходил в себя, и море пиздеца впереди - только глубже и шире, два года назад Шурку эпистатусом только пугали, как самым худшим исходом, теперь это реальность, и следующий этап не за горами, а Шурка ничего не будет делать, чтобы это исправить, он не начнет меньше пить, ничего не поменяет и не осознает, потому что для него точно так же - все попытки вроде как заботиться о здоровье, вроде как стараться и держаться выглядят жалко и неправдоподобно: рядом с тем, что в любой момент он может упасть и на смерть подавиться собственной слюной. Шурка ничего не будет делать, и его болезнь, его исчезновение просто отложены, распределены во времени, и что тогда со всем этим может сделать Кирилл? Чего от него можно ждать? Шурка ждет: его. Наверняка. И Кириллу совершенно нечего ему дать. И стыдно, что так жадно, так униженно, с такой надеждой и нежностью Шурка хочет этой встречи. Кто Кирилл такой, чтобы его так ждали? И чем он сможет это оправдать? Не получится соответствовать, ничего не получится, невозможно на это ответить, ничем, и с каждым днем долг, который ему не покрыть, растет в размерах.
А Тим... Кирилл выходит. Идет к машине. Темно, снег хрустит под ногами, на улице - жесткий минус, но сухо, приятно, настоящая зима, картинка из детства, и как же он хочет просто пойти вот так дальше, мимо такси, в арку, на бульвар, к Тверской, в шарфе и в парке, суровый полярник в экспедиции, единственный человек в снежной пустыне, пошли все к черту, я иду и дышу, и все вроде в порядке, и мне полагается медаль уже за то, как здорово я двигаю ногами. Если повезет, я никогда не вернусь назад.
У Тима голубые глаза. Волосы с годами стали темнее, теперь они почти черные. Он по-прежнему подозрительно, нереалистично красивый. В сущности, он никогда не был похож - ни на бабу, ни на пидора, но шутили об этом все, кому не лень. У него красота того типа, который в природе, в общем-то, почти не встречается. Он фотошоп и Мейбелин. Когда так выглядит женщина, ты веришь, что она спустилась по облакам, чтобы сделать тебя – героем, а твою историю - легендой. Он живая фантазия. Он нееплохо это манетизировал, вовремя улыбался тем, кто хотел улыбнуться ему, но Кирилл знает, что он с радостью обошелся бы без такой вывески. Сейчас бы пятый год подряд неспешно встречался с телочкой, а к тридцати женился бы и, может быть, завел ребенка. Его жена чуть больше знала бы про него самого и чуть меньше про то, какой кусок торта ей удалось отхватить. И, может быть, они с Кириллом были бы друзьями, а Вахрушев не помнил бы его по имени.
Вахрушев научил его сосать. И как-то раз сообщил об этом Кириллу. «Не за что». «Не за что». Оказывается, за такие пляски никто еще не попал в ад, оказывается, в такой ситуации, тебе попросту нечем будет ответить. За это не бьют морду и не отрезают яйца. Мы все будем жить на солнечном острове одной счастливой семьей.
Вахрушев драл его два года, а потом ему надоело, и они кое-как разошлись, не считая пары-тройки эпизодических поебок. Вахрушев подкладывал его под своих друзей, и снял на камеру пару эпичных домашних видео, и на запястьях у Тимура неприятные толстые шрамы, но Вахрушев все равно сделал для него вдвое больше, чем когда-нибудь сделает Кирилл, и, видимо, это считается, а главное…
Главное в том, что Кирилл ему верит. Кирилл верил Тиму всегда – что бы там ни говорил Шура, сколько бы дерьма он на Тимура не вылил, - но Кирилл знает: во всем этом не было ни радости, ни выгоды, и дело даже не в том, что Вахрушев ебется лучше него.
Тимур просто не смог сказать ему «нет».
При всех прочих вводных.
При том, сколько они прожили вместе. При том, сколько слюней Кирилл пустил на сгиб его локтя, пока они спали в одной постели. При том, как часто, как щедро они прощали друг друга. При том, сколько скучных вечером они вытерпели, сколько вместе смеялись, сколько раз отводили глаза, когда показывались друг другу в не лучшем свете.
При том, что Тимур основательно и добротно вскрыл вены в горячей ванной два года назад, а Кирилл его оттуда вытащил.
При том, что Вахрушев был и останется тем, кто он есть.
Тимур просто не сказал ему «нет».
И это будет посильнее измены.
И Кирилл понятия не имеет, какими словами это объяснить.
И, уходя из дома, он надеется, что – когда он вернется – Тимура не будет на месте.

@темы: В ноль

15:09 

- Потрясающе. И с какого хуя я должен покупать вам кровать?
- Чувак: покупать ее буду я, дам тебе мою карточку, пин ты знаешь. Ты просто...
- "Съездишь в ебаные Химки, два блядских часа проебешься в пробках, еще два ебаных часа будешь потеть в сраной Икее, потом попиздишь с олегофреном на кассе, потом, блядь, на доставке, потом сбегаешь налево, потом направо, а потом сдохнешь, на хуй, от разрыва жопы!", это ты хотел сказать, Кирилл?
- Смотри щас от разрыва жопы не помри.
- Я не хочу благословлять ваш союз. Тем более таким, на хуй, способом. Херня, а не союз, худшая твоя идея. Что такое?
- Привет, Кирилл.
- Андрей - мы тут беседуем, как бы.
- Журавль - выпнешь его из дома?
- Это мой дом, хуй кто меня выпнет!.
- Ты имеешь в виду насовсем или на работу?
- На Марс, желательно.
- Я не еду в Икею. Пошли Ракимова. Он же вроде как до хуя продуманный и обстоятельный, вот пусть сам вам трахадром и выбирает.
- Тимур в Германии сейчас.
- А я в запое.
- Да ты всегда там...
- Слушай, Шур, а поехали? Ну, заодно нам посуду купим.
- Блин. Тогда уж и стол придется.
- Чо за тема?
- Шурка стол своротил.
- Не поверишь, Кирилл, трезвый, как стеклышко.
- Обязательно.
- Мамой клянусь! Встал с утра, часов в шесть вечера. Посрал. Пошел на кухню заварить себе чайку. Переступил через ебаный провод, который он там растянул, блядь. Заварил. А обратно, блядь, не переступил!
- И пизда столу.
- Я не знаю, из чего их делают, Кирилл. Ну да, ладно - я на него упал. Ну, перевернул. Но у него столешница отлетела, вся, и обратно хуй приставишь. А этот крепкий хозяйственник еще всю посуду как раз перемыл: и на полотенчико на стол поставил, как его мама учила в родной Хохляндии, сука!
- Ну, видишь, Александр, не я один, Иисус тоже хочет, чтобы ты поехал.
- А на хуй пойти Иисус не хочет?
- А не до хуя ли ты груб? С Иисусом-то?
- Шур, стакан тебе новый под пиво найдем...
- Это, Андрей, был стакан из Гризли. Я его сам лично оттуда спиздил, шесть лет назад. Не найдем мы больше, блядь, такой стакан. Не найдем, на хуй. Я сушилку зачем поставил? Чтобы на стол посуду класть?
- Шур, а ты отчетливо уверен, что ни при каких обстоятельствах ты не мог завалиться немножко в другую сторону и точно так же опрокинуть сушилку?
- Но не завалился же, блядь!
- Ребят, любо-дорого на вас смотреть, честное слово. Вы прямо как мои родители, на тридцать втором году брака, когда отец на пенсию ушел, и ему окончательно делать не хуя стало.
- Да ты подожди немножко, у вас все так же будет.
- Даже не знаю, Андрей, даже не знаю. Шура один такой. Бриллиант. Кто ж с ним сравнится?
- Я солнышко.
- В общем, я так понял, что в Икею еду я. Кирилл, ты что хотел?
- Кровать. Двуспальную. И чтоб матрас не особо пружинил...

@темы: В ноль

04:02 

Дома кончился сыр. Блядский «Дикси» закрыт. Нового монтажера не будет, потому что нормальный монтажер стоит дорого, хуевый уже есть, спасибо, а Дима Харченко два года назад так здорово долбил, что проебал все сроки, и Вахрушев до сих пор об этом помнит, Вахрушев не утвердил.
Забавно, как быстро скачешь по ступенькам. От «как же это Хантер Томсон!», до «как же им пиздатенько!», до «как же нам пиздатенько», до «кто помнит, вчера было весело?», до «Катюх, зайди ко мне в два, чтобы я точно отпустил бутылку», до «а нам это сделает проблемы?». И если не сделает – насрать. Вообще. Совсем. И, видимо, это и есть взрослая жизнь, добро пожаловать.
«Мы все здесь взрослые люди» - не фраза, а палочка-выручалочка. Хороший способ донести плохую мысль: «Я не хочу за тебя отвечать. Даже при том, что никто другой отвечать за тебя не будет. Даже при том, что сам за себя ты сейчас ответить не можешь».
Половина третьего ночи, выпал густой, настоящий снег, одинокая тачка ползет на аварийке, и впереди ни одного магазина до самого метро. С Ленинградки слышно гвалт хорошей драки, стенка на стенку. Странно, вроде ни футбола, ни разъеба в новостях. По другой стороне улицы идет мужик, голова запрокинута, ноги заплетаются, и откуда-то из глубины груди валит хриплый, отборный мат. Четвертое января, а город до сих пор контуженный. Как интересно мужик ругается. Все на одной ноте, но не ворчливо, не жалобно, а как-то ответственно. На пустой непомерной площади сгружают мусор в оранжевый кузов. Толком не объяснить, но в такие ночи на улице страшно. Даже трезвым. Даже взрослым. Как будто кто-то, кто за всем этим следит, отошел или отвернулся. И речь не о боге, речь о том, что если Кирилла сейчас зарежут, еще пару часов его никто не найдет. И почему, почему бы тогда кому-то его не зарезать?
Грузовик с мусором уезжает. Светятся витрины, фото на документы, шмоточный, KFC. Закрыто. И работает говорилка. Задорный, улыбчивый женский голос. «Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
Если все закрыто, все ушли спать, - с кем она говорит? Почему витрины горят? Куда пошел мужик, справа же только рынок, а рынок заперт, все, и на воротах – замок, так куда он делся? Маленькие несоответствия. Их так много, что растерянность перерастает в панику, и для нее нет никаких реальных причин, ни одной, но Кирилл все равно оглядывается через плечо.
«Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
«Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
Если Вахрушев ответил про монтажера, значит, они уже закончили? Это если они продолжили: поле того, как Кирилл ушел.
Три часа. Позвонить Тиму? И что сказать?
Опять же: это если они закончили. И если Тимур не спит. И если… и если что?
«Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
Ларек у метро тоже закрыт. Все закрыто, все ушли на фронт. Сегодня был первый рабочий день после новогоднего отходняка, Кирилл просидел в монтажке до одиннадцати, отпустил админа, который весь день ходил за ним, как приклеенный, а потом на полпути к дому оказалось, что он без ключей. Утром был жуткий хай, Катька влезла в его мобильник.
- То есть, «спасибо, повторим?» - это по-твоему не повод, что ли, это так все?
- Нет, не повод, блядь! Вот когда ты – Катюх! – когда ты увидишь, реально, своими глазами, как я член в чужую вагину сую, вот тогда поговорим. Верни трубку! Вер– … я кому сказал! Это даже не я написал! Я в душе своей не ебу, о чем речь вообще. Не читал я эту смс-ку!
- Оно в вотсапе.
- И ТАМ НЕ ЧИТАЛ!
Телефон надрывался. Она сбрасывала.
- Когда прислали это?
Стояла молча, стиснув телефон двумя руками. Губы сжаты, наклонила голову: упрямая - нет слов.
- Ну покажи мне - я посмотреть хочу! У нас же тут трагедия, у нас семейный очаг рушится, прости господи! Кать? Кать, мы тут стоим и сремся пятый час, мне что, нельзя прочесть, из-за чего? Катюх? Или в чем дело?
Звонок надрывался. Она смотрела на дверь, а не на него, и не шла открывать, и не очень уже рвалась продолжать, потом что - это он чувствовал - она не верила ему. Вообще.
Выхватил телефон. Она, точно крылом, махнула рукой - не поймала его, не смогла удержать на месте.
- Суббота. То есть она про пятницу. Я в пятницу был в монтажке, Кать. Кончай эту паранойю ебаную - я серьезно тебе говорю, у меня уже из ушей лезет вот это все...
Она открыла дверь, потому что нужно было куда-то уйти от него. Теперь он за ней шел. Теперь он кричал. Он на совесть кричал, он старался. Но она не верила. Настолько, что уже не слушала.
- Я извиняюсь очень сильно...
- Ты кто вообще такой, дружище?
- Саша... в общем, Вахрушев сказал, Вы спать еще можете, и тогда - ну, как бы, - нужно разбудить.
Если бы не его лицо. Не повязка на голове - как лента у теннисиста. Не разодранный рот. Кирилл захлопнул бы дверь. Но розовый влажный шрам - через длинные губы, дождевые черви, живое, ненасытное отвращение, жадность любопытства была так сильна, что хотелось смотреть, не отрываясь, не потерять ни секунды.
- Вас ждут уже.
- Почему? Ко скольки?
- Вообще, к одиннадцати...
На часах была половина первого.
- Там такси внизу.
Снял перчатку с руки.
- Шура.
- Погоди, переоденусь...
Они говорили тихо, но из комнаты было слышно: как она спросила - так, невзначай, между делом, - кто он такой, и часто ли видит Кирилла в офисе, и с сахаром ли ему чай. Какой Кирилл, в сущности, раздолбай, никого не помнит, встречи не отмечает, ходить за ним надо, как за ребенком, вот буквально в пятницу тоже - вообще, вроде бы, никуда не поехал. А Шура ее поправил: в пятницу он был в монтажке, с Вахрушевым и с Сэмом, до глубокой ночи, когда Шура ушел, они еще сидели.
На лестничной клетке, Кирилл молча дал ему "краба", и он снова надел перчатку. Пока ехали в лифте, думал, в основном, о том, как здорово, оказывается, слышно из квартиры. Еще думал о том, что она, должно быть, не поверила и Шуре, потому что дело было не в монтажке, не в смс-ке, не в ленивых блядках и случайных бабах.
Дело было в том, что Вахрушев не ждал его на встречу, не ждал, что он сможет подняться в девять, чтобы к одиннадцати быть на месте, не ждал, скорей всего, что он будет трезвым. И не удивлялся. И не удивлялся админ Шура, которого отдельно воткнули за ним смотреть. И не удивлялась больше Катя. И никто из них уже не ждал от него ничего другого. А там, где кончается ожидание, заканчивается терпение. Мучительно - не хотелось себе признаваться, что страшно: вычерпать его до конца. Страшно выжимать последние капли. А раз признаться никак не получалось - не получалось остановиться.
Так или иначе, но все шло к тому, что Катька могла домой не впустить. И вечером за ключами пришлось вернуться. Монтажку заперли. Кирилл пошел на охрану. Там сказали, что ключ от монтажки не сдан. Кирилл был в админке, там все ушли. Был у сценаристов. Был в редакции. В конце концов, спустился вниз, где отдельно сидела реклама.
Там был выключен свет, а дверь в офис была приоткрыта, и Кирилл слышал, как стол подвинулся и уперся в стенку. Как упал стакан, и рассыпались карандаши. Под чьей-то ладонью степлер щелкнул, а потом опрокинулся на бок. И звенела мелочь из карманов. И шуршала рубашка, когда через голову снимали свитер. Звякнула пряжка ремня. Не было ни стонов, ни охов, но было ясно, сразу, что там немножко ебутся. И Кирилл вошел, без стука и предупрежденья: потому, что там еблись, и надо было бы постучать, надо было притормозить. Тимур сидел на столе, и рука Вахрушева была у него в штанах. Дверь скрипнула, Вахрушев обернулся, подгреб к себе Тима и высказался в том смысле, что:
- Ну Кирилл, ну твою мать, ну!
Кирилл сдал назад и закрыл дверь за собой. Тимур что-то сказал. Кирилл не разобрал слова. За дверью была возня. Он постоял минуту. Постоял две.
- Ребят, я очень извиняюсь.
Он постучал: теперь выхода не было.
- Ребят, я все понимаю, но мне в монтажку надо, а там закрыто. Я как бы…
Дверь открылась снова, Вахрушев сунул ему в одной горсти ключ от монтажки, ключ от стола Тимура и свои ключи от машины, а потом дверь закрылась, и Кирилл поехал домой.
Человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды. Шура Драгунских на сто процентов состоит из говна. Мир вокруг нас по большей части состоит из смутных ощущений и невнятных предчувствий, которые невозможно выразить словами.
Мамина спина, мятый бантик на переднике, овсянка течет в тарелку с нарисованной вишенкой, никто ничего не говорит, но уже ясно, что ночью опять будет гореть свет, и они с отцом будут орать, и она будет кидать его вещи в большой пыльный чемодан, потащит на порог, до четырех утра они будут мириться, Кирилл заснет под самый будильник и не встанет в школу.
Душная аудитория. Ни одного окна. Лица в полутьме. Жар, беспощадный белый свет от прожектора. Кирилл запускает в толпу самолетик. Год назад он был здесь студентом - и пускал такие из зала на сцену. Теперь все наоборот, а он до сих пор не может привыкнуть, не понял толком - к чему ему привыкать. За плечами - одна бестолковая короткометражка. Дипломный фильм. Признание мизерно и смехотворно, и даже такое - разлива ВГИКовской столовки - признание страшно потерять. Не оправдать. Сейчас прожектор повернут, и луч ударит по лицу, и все они поймут, что он фальшивка, что он не должен здесь сидеть, что ему нечего сказать, и он по-прежнему никто, - а в зале кончились вопросы, нестройное дыхание, скрип, кашель, пустота, и вот сейчас до них дойдет, сейчас его снесут -
Но девушка поднимает руку, в руке - его самолетик, - и она спрашивает: "У Вас есть кто-нибудь?"
Три года - как один день. Тесная кухня. Катюха не смотрит на него. Когда он спрашивает ее, в чем дело, она отвечает – «нормально», «отлично», как будто он спросил: «как ты?», и тогда он спрашивает – как настроение? Чего такое? Она не отвечает. Она в метре от него. Варит себе яйцо. Двигает стул. Ставит чайник, наливает чай. Она повсюду. И она никогда больше не будет любить его. Вот в эту секунду – так думают они оба. Если он скажет неверное слово, она встанет и уйдет, сколько бы ни было доводов «против», сколько бы ни было прожито лет, выдержано штормов, сейчас – хватит легкого дуновения, чтобы унести ее навсегда. Когда к вечеру вызревает ссора, и они, наконец, кроют друг друга хуями, Кирилл делает это с таким облегчением, как будто ничего и никогда не ждал сильнее.
Как-то раз, в первый съемочный день, Кирилл выходил покурить и принес снег на ботинках. Наследил возле плейбека и проводов. Группа обедала, Кирилл пошел искать уборщицу. Это было в павильоне, в съемочном городке на Аэропорте. Он зашел в игровую дверь – и вышел из сета. Там, между настоящей стеной ангара и стеной пиар-агентства, о котором они снимали, был узкий коридор: как будто совсем из другого места. Пахло древесной стружкой, лежали мешки с замазкой, и горела «лампочка Ильича». Кирилл стоял и думал: сколько членов съемочной группы вообще знает, что у павильона есть изнанка? Наверняка за два месяца сюда больше никто не зайдет, никто ее не обнаружит. Но она останется на месте. И что бы ни происходило на площадке, здесь будет гореть свет, будут лежать опилки и пылиться мешки, и ледяной воздух с улицы будет тихо ползти между стен.
Было что-то не то – в том, как Тимур на него посмотрел.
Что-то произошло: в полумраке, между стенами.
Он не был напуган: можно шугнуться, когда кто-то входит к тебе на блядки, можно бояться, что кто-то узнает – о том, что ты гей (серьезно?), или о том, что ты спишь с начальством. Можно бояться, что кто-то расскажет. Но это не был «Я куплю тебе ящик пива, только держи клюв закрытым» взгляд. Это даже не был взгляд «Теперь ты будешь смотреть на меня, как не дерьмо, да?». Это не был взгляд: «Закрой на хуй дверь, слетай назад во времени и сдохни», как у Вахрушева. Он был просительный. Отчаянный.
И – и что?
Мы все здесь взрослые люди.
У Тима сосательный ротик (эта шутка теперь не будет смешной. Или будет?), у него пушистые ресницы и он чисто бреется, но ни телкой, ни малым ребенком он по этому поводу не становится, он даже не легче Вахрушева, не слабее, он мог бы просто дать ему в морду и уйти, если не хотел продолжать. И Вахрушев не драл, приговаривая «визжи, как свинья», Вахрушев вполне заботливо ему отдрачивал. Его никто не держал. Он никуда не собирался – явно – когда Кирилл вошел. И… что Кирилл мог сделать для него? Даже если что-то было не так?
Что он мог сказать?
Они не были друзьями, Кирилл понятия не имел до этого момента, что Тим – по мужикам. Могло оказаться, запросто, что Тим с Вахрушевым долбятся в жопу с ночи до утра последние полгода, а он просто не в курсе.
И в любом случае: никто его не спрашивал. И, скорее всего, когда он ушел, они продолжили трахаться или поехали домой к Тимуру. И если бы даже Кирилл решил спросить – Тима? Вахрушева? – что это было, как он должен был спрашивать?
«Тим, короче, тут такое дело. Я, сколько мы знакомы, стебусь, что ты жахаешься в пердак. Это потому, что я все еще школьный гопник, а еще потому, что я завидую твоей небывалой красоте. Так вот, моя шуточка кажется мне слишком смешной, чтобы быть правдой, и поэтому мне как-то не верится, что ты действительно спишь с мужчинами. Расскажи-ка мне по секрету, не задействовал ли наш общий знакомый какую-нибудь хитрожопую черную магию, чтобы залезть к тебе в штаны? Я все равно ничего делать не буду, если что, он мне деньги платит, а это у меня так, праздное любопытство и бессонница на отходах от пьяночек. Но я внимательно слушаю про твою личную жизнь. Я ведь именно тот парень, которому ты захочешь о ней рассказать».
Или спросить Вахрушева? Если все в порядке, Вахрушев мирно пошлет его, а Кирилл успокоится и плюнет. Как-никак, три часа ночи, пора спать, и надо было лечь сразу, и, по уму, надо было лечь в спальне, а не в кабинете, надо было мириться с Катюхой, надо было вовремя засыпать, чтобы утром не проебываться и не разваливаться, как переваренный пельмень, но… если все в порядке, Вахрушев мирно его пошлет. А если не в порядке?
И какая разница? Если все в порядке?
И почему он тогда не звонит?
Потому что это хуйня и баловство?
Конечно.
А доебываться до Тима год с тем, что он пидор, это не баловство и не хуйня? А клеить в интернете телок, которые хвалят твой сериал? А звонить левым людям под водочку и делать вид, что ты майор ФСБ – это как, для двадцатипятилетнего лба? Нормально? Никого не смущает?
Если не в порядке? Что сделает Вахрушев?
И что сделает Кирилл?
Блядь, и тут закрыто.
Дома горит свет на кухне, и на столе лежит кусок «Свали» с батоном, идет реклама по «Дважды два», и Катька дремлет на диване. Он закрывает дверь. Она открывает глаза.
- Я купила сыр.
Когда он уходил, она была в одной футболке и ложилась спать.
- Не уходи от меня.
Она говорит это так отважно, так самоотверженно, что хочется закрыть ее своим телом. Не дать в обиду. Кто ее обидит, кроме тебя, еблана?
- У меня яйца звенят от холода, там, по ходу, минус сто пятьсот на улице. Хуй я отсюда куда пойду до весны: ты смеешься что ли?
Даже плохие шутки защищают надежнее, чем хорошая правда. Он мог бы сказать «Я люблю тебя», но это плохая правда и плохое вранье, и она давно не ждет их.
запись создана: 10.01.2016 в 22:35

@темы: В ноль

03:32 

Ты выходишь на кухню попить воды, а они там, еще не ложились. Рассвет течет по снегу, пропитал его насквозь, в маленькой кофейной чашке - окурки в пепле, Кирилл смотрит на тебя невидящими глазами, вяло моргает, ты протискиваешься мимо него к раковине, заливаешь воду в фильтр, ждешь, пока она протечет в кувшин, и тебе немыслимо неловко, потому что ты здесь лишний, ты призрак, ты тень, посторонний шум.
- И... как вы тут?
Кирилл не отвечает. Продолжает смотреть на тебя и, скорее всего, спрашивает себя, что он вообще с тобой делает. Женя теряется. Ищет слова. Губы онемели от водки. В голове - другая частота. Наконец:
- Прекрасно. Отлично.
- О чем беседуете?
- О холокосте.
Вообще-то, ты точно такой же еврей, как Кирилл: на четверть и по отцовской линии, вы оба в этой теме случайные гости, сорная трава, но ты смущаешься, а он - хозяин в каждом доме, в который вышибает дверь.
Жена отодвигает табуретку.
- Посидишь с нами?
Не стоит. Правда. Тебе нечего сказать, а сидеть в тишине - это каждую секунду повторять гордо, в голос, что ты сам по себе ни на что не годишься, ты красивая подружка стоящего парня, искусственный цветок в пустой вазе, плохое украшение хорошего обеда. Почти каждая компания за каждым столом знает тебя достаточно долго, чтобы сказать: ты никогда не был ни чем другим. "У него даже интервью скучные, как мычания, ну бога ради, ну о чем ты говоришь?" - когда Кирилл так думал, когда Кирилл так говорил, вы еще не встречались. Встречаться вы, допустим, начали. Но думать он не перестал.
Садишься на табуретку. Сутулишь спину. И наливаешь себе водки - зря. Детство детское, показуха, тебе вставать через четыре часа, никого здесь это не впечатлит, они могут пить чистый спирт и тройной одеколон. Утираешься рукой: рукава нет, ты в одних боксерках. Кирилл рассказывает, как отряд моссада пробирается через топи в Аргентине, и жужжат москиты, кожаные ремень от винтовки до крови натирает возле шеи, и повсюду вода, жара, лихорадка, и клочок твердой земли, воспоминание о чистых простынях, сухих носках - недостижимая мечта.
Ты слушаешь - и повторяешь про себя, в который раз, с покойной бережливостью, с удовлетворением хорошего хозяина, - что он талантлив и умен, и его мир соткан из тысяч, тысяч историй, и на твоей маленькой карте по-прежнему нет никого лучше него, и вот вы сидите на одной кухне, и разве тебе
не повезло? А между делом тебе вспоминаются другие тропики, песок и океан, золотая волна, безмолвное утро, мертвый эфир в твоей голове, ни единой мысли, презервативы на полу, сушняк во рту, его колени под одеялом, горячая ладонь ложится на поясницу, он никогда не любил тебя, но то мгновенье было наполнено до отказа, и некому было взглянуть на тебя, но ты был тем, кем больше никогда не будешь, и его тоже больше нет рядом, и слава богу, но твое тело опустело, осеротело и вымерло без него, и ты по-прежнему хранишь на себе отпечаток его руки.

@темы: В ноль

02:28 

Музяка

Тимур и Кирилл:


Шура и Журавель:


Шура и Кирилл:


@темы: В ноль

18:51 

Глава 1
30 декабря

- У тебя кровь. Нет, вот тут. Нет, погоди… возьми салфетку. Ты уверен, что тебе не нужен врач? Точно? Ну хорошо. Напомни, пожалуйста, как тебя зовут?
- Шура Драгунских.
- Тоже Александр!
- Шура. Александр у нас Вы.
- Я Саша. Ты правда хорошо себя чувствуешь? Голова не кружится? Попросить чаю? Ладно. Шура, расскажи мне, пожалуйста, с самого начала. Как это произошло?

читать дальше

@темы: В ноль

02:38 

Андрей долго паркуется, выходить из машины не хочется. Сейчас RHCP замолкнет и рот откроет Шура. Где ключи? В правом кармане. Запарковался нормально? Вроде ни лужи, ни льда под ногами. К подъезду идет не слишком быстро, не слишком медленно. Ну какого хрена они вообще делают вместе, если даже из этого может вырасти срач?
Было время – Андрей точно помнит – когда вообще не хотелось задавать такие вопросы. Он смотрел на Шурку с умиленьем, как счастливая мамаша. Он чувствовал себя взрослее, сильнее, он был надежно укрыт своим безобидным высокомерием, своим полезным заблуждением. Он был уверен, что справится. Это звучало смешно и помпезно, и дальше своей головы он эти соображения не пускал. Они с Шуркой вообще старались говорить поменьше: о том, что с ними происходило. Не нарушали ход вещей случайным словом. И казалось, что в молчании, в темноте, под одним одеялом происходит что-то глобальное, что-то невероятное, что-то, чего еще никогда не было с ними. Иногда Андрею снилась ожившая картинка, из детского сборника мифов Древней Греции. Огромные щупальца выступают из воды, обхватывают крохотный кораблик и в одно скольжение переламывают мачты, доски палубы, и рвутся снасти, трескается дно. На дне, тяжело и неторопливо поворачивается огромная тварь, никогда не видевшая солнца. Он как-то раз пытался рассказать об этом Шурке, но не смог объяснять, что приснился ему не кошмар. Андрей не смог передать, как завораживало это мощное, неостановимое движение, и как спокойно ему было. Пустые, хрупкие скорлупки слов не годились даже для этого простого дела. И пока они оба чувствовали движение в темной воде, все остальное было так незначительно, так несоразмерно, что не рождало ни тревоги, ни тоски.
- Есть будешь?
Ушел в комнату. Неужели. Орать не хочет, жрать не будет. Ну чудо из чудес.
Андрей запускает плей-лист в контакте. Достает из холодильника огурцы с помидорами и вчерашнюю пиццу.
- Блядь, да выруби ты эту хуйню, у меня сейчас мозг вскипит!
Ну кто бы сомневался.
Выключить?
Надо бы – выключить.
Андрей не выключает.
Из коридора:
- Я тебе ебальник сейчас разобью! Я кому сказал?
Обязательно. В те три раза, когда они дрались, Шура оказывался на земле после первого же пропущенного удара. Однажды встал. Лег еще раз.
Шура входит – открывается окно – ноутбук летит во двор.
В те четыре раза, когда они дрались…
- Ну?
Шура сплевывает кровь, он лежит на полу, Андрей прижимает его своим весом, держит его за руки, и Шура смотрит на него жадно, нетерпеливо, и что – «ну»? Избить его? У Андрея хватает поводов, покрупнее сломанного ноутбука, ничего, как-то он с этим живет, а главное…
Это же Шурка.
Это же Шурка.
Пухлая складка у него на запястье. Его мягкие белые щеки. Ямочка на подбородке. Андрей уже разбил ему губу, и он не хотел, совсем не хотел. Андрей встает на ноги, чтобы намочить полотенце, помочь ему вытереть кровь.
- Да вы в конец охуели все?
И, наверное, забрать свои вещи из его квартиры, потому что так продолжаться больше не может.
Шурка садится, прислоняется спиной к холодильнику. Андрей закрывает окно, чтобы ему не дуло. Андрей подает ему полотенце.
- На.
- Иди к черту, Андрей.
Шурка кидает полотенце ему под ноги, лениво, походя, и Андрей слышит, как в ушах стучится кровь.
- Подними.
Шурка запрокидывает голову, чтобы взглянуть на него. Щурится. Наглая свинина.
- Подними сейчас же.
Шура хочет ответить чем-нибудь в духе: «А то что?» - явно хочет – но, судя по всему, Андрей выглядит достаточно убедительно, и Шурка делает, как он сказал.
- Что теперь?
Теперь принеси компьютер с улицы, попроси прощенья, выпей таблетки и ложись спать. И дай отдохнуть от тебя, бога ради, я с тобой всего минут сорок – и пару лет, а ты меня до смерти заебал.
- Вы что теперь, в какой-нибудь ебаный «Дом надежды на горе» меня сдадите? Или что? Или вы, блядь, меня усыпить решили гуманно?
Шурка смеется, вытирает рот, поправляет волосы. Он всегда так делает, когда нервничает. Справа на лбу у него длинный шрам, и Шура пытается его прикрыть. Он стал побледнее и потоньше с годами, но все еще виден. Это Шуркина подружка разбила о его голову полуторакилограммовую пивную кружку. Или это ВДВшник, к которому он подошел девятого мая, сказать, что ветераны – хуесосы, а победа – фикция, швырнул его головой в стену. Или это по нему прошлись доской трое гопников, которым Шура из принципа не отдал чужие деньги, потому что раз у него своих нет - то и вам, парни, хуй. На что Андрей рассчитывал, когда с ним связался?
- «Дом надежды», по-моему, в Питере, Шур.
Это все, что он может сказать, потому что…
«Что теперь?»
- Ты что, уволился что ли?
- Ну прекрати!
Улыбаться Шурке больно, он снова сплевывает кровь, резко шипит. Андрей ждет.
- Прекрати, ты что, ты мне хочешь сказать?..
Шурка хихикает: высоко, тонко, обычно он так делает, когда старается быть хорошим.
- Нет! Ну нет. А хули ты тогда за мной приехал? Да прекрати! Наверняка с тобой поговорили, чтобы…
Чтобы сдать тебя из рук в руки?
Андрей придвигает стул. Садится перед Шуркой. Тот говорит, себе в колени:
- Я куплю тебе новый ноут.
Больше – ни баловства, ни игры, ни лихорадочной веселости в голосе, все схлынуло в один миг.
- Ты мне еще восстановление винча оплатишь, если он разбился.
Шурка покорно кивает. Потом зябко поеживается. Андрей снимает толстовку и отдает ему. Шурка молча качает головой. А чем еще его укрыть?
- Я как бы вообще был не в курсе.
Сгодится, для начала.
- Ребята не площадке, кстати, тоже. Я слышал, что у тебя сегодня было два приступа, почти подряд…
- Не подряд.
- …вот и все.
- Меня слили.
Он произносит это так тихо, как будто надеется, что Андрей не расслышит.
- Все. Я больше не работаю. Отпуск по состоянию здоровья.
Он долго, тяжело встает, вынимает из холодильника бутылку водки.
- У нас сок кончился.
- Да? А варенье осталось?
- Я достану.
Андрей снимает банку с верхней полки. Когда он оборачивается к Шуре, Шурка неловко, смазано касается его плеча. Андрей думал, он варенье будет размешивать в воде: чтобы водку запить. Нет, он размешивает его прямо в водке: в полном высоком стакане.
- Может, не надо, Шур?
- Да какая теперь уже разница?
«Мне есть разница».
- Мне есть разница.
Шурка смотрит на него через плечо. «Я тебя умоляю». Ополовинивает стакан.

@темы: В ноль

19:55 

В ноль

Глава 2
31 декабря

- Сашенька, с добрым утром! Скажи, а как попасть к тебе на вечеринку, о которой все столько говорят?
Модель? Актриса? Чужая баба? А сам он с ней не спал?
- Если не знаешь, как, боюсь, что никак, дорогая.
Первый звонок сегодня – за пять минут до будильника, то есть пять его личных, счастливых минут с утра уже спиздили.
читать дальше

@темы: В ноль

18:16 

- Пойду-ка я послушаю, что Шурка там орет про пидорасов.
...
- Не, нормально все. Вообще не по нашим делам.
- Не мы пидорасы? И то приятно.
- Не мы-то пидорасы - это понятно. Еще и не наши пидорасы - пидорасы. Это его там, внутренние пидорасы виноваты.
- Ты знаешь, мне кажется, во всем, что происходит с Шурой, так или иначе виноваты его внутренние пидорасы. Ну, то есть это многое объясняет.

@темы: В ноль

14:06 

Вторую неделю ты просыпаешься один, потому что у него сценарий, и аврал, и угроза срыва проекта. Он зовет тебя в кабинет, он просит остаться: каждый раз, когда ты заглядываешь, он выходит, когда ты кричишь "Всем привет, кого не видел" из прихожей, он откладывает ручку, поднимает на тебя взгляд, когда ты уносишь чашки или приносишь поесть. Он отодвигает для тебя стул, когда ты входишь, и ловит тебя за футболку, когда ты собираешься уйти. Раза два или три ты даже что-то вычитываешь. И он слушает тебя. И он вполне серьезно тыкает ручкой туда, где ты сидишь: "Вот это толковая мысль была. Если вот здесь вот так...". Он старается быть хорошим. Это видно. У него получается. Это правда.
За всем этим как-то должен потонуть тот момент, что секс на две недели сменился партизанкой дрочкой. Ты стоишь, закрывшись в ванной, и думаешь о девушке - сливочная попа, кружевное белье, легкая юбка взлетает на эскалаторе в метро, она пытается ее поймать, длинные ноги, босоножки на каблуках, склейка, твоя старая ковать, ее колени - у тебя на плечах, твое пальцы в ее волосах.
Вечер, когда вы с Кириллом вернулись вдрызг пьяные, и он долго расстегивал твой ремень, его горячая ладонь у тебя на пояснице, и он вошел в тебя, глубоко и гладко, вот здесь, ты стоял, опершись о раковину, тебя плохо слушались ноги и казалось, ты вот-вот упадешь, он обнял тебя за талию обеими руками, а потом уложил на мягкий икеевский коврик, пахло сыростью, коврик толком не просох с тех пор, как ты принимал душ, но было хорошо, и вы долго целовались, а потом заснули, так и не доведя дело до конца.
Рука у тебя на горле, другая душевая в другой квартире, Саша, и он вылил тогда на тебя подбутылки геля, затолкал в кабинку - в одежде, кожа скользкая, твоя, его, он стаскивает с тебя мокрую футболку, из душа бьет вода, футболка рвется, "одного члена тебе мало, сука?", не вдохнуть, ты цепляешься за его запястье, но он тебя не отпускает, у тебя слезы на глазах, другая его рука, мыльная, теплая, ласкает тебя, и у тебя эрекция, "девочка. Девочка. Посмотри на меня. Тебе понравилось? Он это лучше делает? Вот так? Или вот так?", губы горькие от мыла, поцеловав их, он сплевывает тебе в лицо, и когда он позволяет тебе дышать, ты падаешь к нему на грудь.
Ты кончаешь. Еще до оргазма, ты чувствуешь, что тебя сейчас раздавит. Тошнит. Озноб течет по шее. Тебе хочется умереть, но это звучит неубедительно, даже для аудитории из тебя и тебя, рука испачкана спермой, "Тебе понравилось?" - да. "Он это делает лучше?" -
Ты не будешь об этом думать. И не будешь отвечать, даже пока здесь нет никого, кроме тебя и тебя. Ты моешь руки. Вытираешься туалетной бумагой. Застегиваешь шорты. Ты выходишь из ванной, и напоминаешь себе, еще раз, еще раз и еще раз, что никто ничего не видел, и ничего не произошло - нигде, кроме как в твоей голове, и ничего страшного, и светит солнце, и все в порядке, и ты ничего еще не успел непоправимо испортить: даже если кажется иначе. Ты стучишься в кабинет, открываешь дверь.
Пахнет травой. Одеяло сложено на диване - вчера, тобой. Значит, они еще не спали, у них поздний вечер. Шура расшифровывает общие записи, Кирилл чертит в блокноте сюжетную схему на линию. Никто из них тебя не замечает: оба слишком вареные. Шура, не глядя, берет стакан, отпивает и ставит. Сразу за ним тот же самый стакан, так же не глядя, берет Кирилл, и ставит на то же место. Они так близко.
- Ребят, вам нормально? Не голодные? Может, заказать чего-нибудь?
Кирилл смотрит на тебя так, как будто забыл, кто ты. Ты говоришь на неизвестном языке. И он никогда прежде тебя не встречал.
Потом, сморгнув:
- Да. Круто было бы. Пиццу?
Шура отвлекается от экрана:
- С ананасами.
И это мелкая, никому кроме тебя не заметная промашка - кроме тебя и Кирилла, будь честнее, он заметил, просто для него это меньше значит, - но ты спрашиваешь:
- Ок. А тебе, Кир?
И только потом понимаешь: это Шура напомнил тебе, что взять Кириллу и какая у него любимая пицца, а спросить после этого стоило бы, "А тебе, ШУРА?", хотя можно было и не спрашивать, потому что все, что хорошо для Кирилла, хорошо для него, и все это мелочи, требуха и несуразь, все это тоже - в твоей голове, главным образом, но... если ты можешь простить им вот это - почему они никогда не простят тебя?
Кирилл не простит. На Шуру плевать, Шура и так тебя ненавидит, это факт, все привыкли, большое дело.
Но если бы Кирилл знал - что происходит в твоей голове. Он бы вышвырнул тебя отсюда в два счета.
Ты сам бы себя вышвырнул, если бы мог, и никогда бы больше не имел с собой дела.
Они никогда не будут... тем, чем пытаетесь быть вы. Это паноптикум, в это не верится никому из вас троих, в любой день, даже на самом дне, даже в самом крутом пике, Кирилл просто не выберет его - даже если у вас ничего не выйдет, и это тоже факт, и есть хорошие шансы, что это как-то связано с тем, почему Шура тебя ненавидит.
Но Кириллу не нужно выбирать его. Они уже живут внутри друг друга.
И не важно, что ты не видел Сашу больше года. Он тоже никуда из тебя не уходит, как бы ты ни хотел, сколько бы ни старался.
И ни с тем, ни с этим ты ничего не сможешь поделать. И вместо того, чтобы заказать пиццу, ты идешь на балкон, закрываешься там и плачешь, как девчонка, полчаса, пока не заболит голова. Последние таблетки тебе тоже не помогают, хотя их выписывал психоневролог, а не какой-нибудь там терапевт. Пора искать работу, пора занять время и голову, чтоб не осталось места на лишние мысли. Ты спрашиваешь Кирилла - через три дня, когда вы смотрите Хранителей, и он скручивает для тебя твой первый косяк, и Шура Драгунских больше не живет у вас:
- Вот просто ради эксперимента. Ты можешь сказать, например... ну, например, какая у меня любимая группа, фильм и еда?
Кирилл смеется: больше над какой-то своей отдельной мыслью, чем над тем, что ты сказал.
- Ты чо, Космополитена обчиталась?
- Да, да, я телка, смешная шутка. Это классика уже, как Чарли Чаплин, по-моему.
Он лижет край и заканчивает вертеть. Отдает косяк тебе. Ты не знаешь, с какой стороны прикуривать и есть ли разница. Ты не видел, куда он положил фильтр, если положил.
- Oasis, "Темный рыцарь", и ты по-любому щас скажешь, что том-ям или какая-то такая хуйня, но вообще - бутерброды с колбасой и сыром.
Он снова забирает у тебя косяк, поджигает, затягивается и делает "паровоз". Когда он выдыхает тебе в рот, большим пальцем он легко, бездумно поглаживает тебя за ухом.
Ты понимаешь, что не сможешь назвать для него ни одно из трех.

@темы: В ноль

02:59 

Для Шуры с Андреем




@темы: В ноль

20:14 

Фенотанин, этосуксимид, деазепам – от эпилепсии, прам – антидепрессант, ламотриджин – стабилизатор, бактисубтил – чтоб всем этим не подавиться, и нурофен – чтобы снять боль, вчера во время приступа Шурка здорово потянул руку.
Таблетки – в узкой рюмке для шотов, в последние две недели лекарства для приема собирает Андрей: потому, что Шурка забывает, уже действительно забывает, а не как раньше, и потому, что он врет безбожно о том, что принял: теперь он не говорит «я забыл», когда хочет пропустить и вместо этого бухнуть, теперь он говорит, «да-да, все выпил», и выбрасывает таблетки, как ребенок, в ведро и в форточку.
Андрей наливает воды в стакан. Добавляет сверху кипятку, чтобы вода была не холодная, и Шурка не застудил горло. Размешивает кипяток, чтобы вода была равномерно теплая. Кирилл Мальцев сказал бы – скажет, обязательно, еще просто не успел: потому, что его здесь нет, потому, что это не его печаль, и он не будет собирать для Шурки таблетки, кормить его с ложечки и воевать с ним за каждую пядь, каждый день, - Кирилл Мальцев сказал бы, что ему это нравится. Что ему нравится составлять расписание, по которому они оба живут. И ему нравится ослабшее, беспомощное тело в темной спальне. И ему нравится быть тем, за кем останется последнее слово. И ему нравится быть тем, без кого Шура не сможет обойтись. Он принадлежит Андрею весь, с потрохами. Ему некуда деться, он не может сопротивляться, все, что он скажет, можно смело пропустить мимо ушей – «Ты болен», это железный ответ на любой вопрос. Кирилл Мальцев сказал бы, что Андрей получил все, что хотел. А Андрей скажет, что это не важно. Больше о Шурке все равно позаботиться некому. А он позаботится. И вот это – только это – «считается».
Андрей несет ему лекарство. Садится на край кровати. Шурка со вчерашнего дня почти не встает. Глаза закрыты, но он не спит. Сдвигается ближе к Андрею, берется за его колено. Андрей убирает волосы с его лица. Когда Шурка смотрит, он поднимает рюмку.
- Твое здоровье.
Шурка невесело улыбается, садится в постели. Он высыпает в рот таблетки «залпом», потом заливает водой и долго глотает. Когда Андрей хочет забрать рюмку, Шура ловит его за руку.
Шура целует уголок его рта – невинно, легко, в этом нет секса, совсем, но это приглашение, просьба, и в любой другой раз – Андрей бы поцеловал его, Андрей уложил бы его на спину и сунул руки ему под футболку, но:
- Шур.
Без перехода: он пробует расстегнуть Андрею ширинку.
- Шур. Шур! Тебе нельзя.
Он притягивает Андрея к себе, хочет поцеловать, зубы сталкиваются. Они замирают, отпрянув друг от друга.
- Херня.
- Шур, тебе специально про это сказали. Ну подожди пару дней…
У него глаза блестят, как при температуре, он пытается собрать достаточно злости, чтобы огрызнуться, но у него не получается, Андрей видит.
- Я не пил трое суток. Я не сплю.
- Я знаю.
Андрей обнимает его. Шурки утыкается лбом ему в плечо, и Андрей гладит его по голове.
- Я знаю.
Он чувствует, как мягкая, теплая ладонь ложится ему на промежность.
- Я хочу тебя.
- Шур, нет.
- Я хочу, как раньше.
Шурка отрывается от него, сжимает его за плечи.
- Меня перекладывают из одной больничной койки в другую ебучий месяц, эта шняга не помогает, ежу понятно, что я доигрался, я не хочу умирать.
Пять лет назад, Москва, Андрею – двадцать лет, Шурке – двадцать два, они подбирают аккорды к Snow RHCP, Андрей берет его за руку, чтобы переставить его пальцы на струнах, это проще, чем объяснить, протянуть руку всегда было проще, чем объяснить.
Грязная газелька, запах хвойного освежителя, дубак в кабине, несмотря на печку, камеры – в кузове, они час назад пересекли границу РФ, в тихую, по бездорожью, Андрей все еще не верит, что их не перестреляли к чертовой матери, а Шурка спит, прислонившись лбом к стеклу, и его нижняя губа – влажная, розовая, рот приоткрыт, от его дыхания растет белое облако на окне.
Белоснежное утро после ночной смены, разругались в хлам, хлопнул дверью, ноги несут к автобусной остановке, задор от ссоры еще не сошел, но в голове уже крутится мысль – непонятно, куда на этом автобусе ехать и что будет потом. «Стой! Стой сейчас же! Стой, твою мать! Андрей... ». Бежит к нему. В руках у Шуры его пальто, Андрей забыл его – зашел в квартиру, снял, не успел снять ботинки, как начался хай, Андрей вышел, в чем был. Шурка подбегает. Запыхался. Накидывает пальто ему на плечи, тянет к себе за края. Когда поднимает глаза, взгляд – умоляющий, а губа разбита, но сколько раз Шурка смотрел на него такими глазами, тогда, сейчас, «Не слушай меня, не верь мне, не принимай меня всерьез, не делай, как я сказал, пожалуйста, не бросай меня», Андрей устал, очень, чувствует себя дураком, чувствует, что пора заканчивать, и Шурка берет его за руку, медленно подносит ее к своему лицу, целует сбитые костяшки, не удержаться, Андрей гладит его по щеке. Шурка босой стоит на снегу. Андрей смотрит на его ноги. Сколько нужно сказать, необходимо, господи боже, так не может продолжаться вечно, но протянуть руку всегда было проще, и они целуются, и Андрей крепко держит его за талию, приподнимает его, Шурка встает босыми ногами к нему на ботинки, тяжелый, скотина, и они целуются, не могут остановиться, посреди двора, под ярким зимнем солнцем, бесконечно.
- Выеби меня. Пожалуйста. Я – как ты хочешь? Ты же еще хочешь, правда? Андрей? Ну можешь мне просто в рот заправить, и я молчу, и тебе хорошо, я сделаю хорошо, я обещаю, иди сюда…
Рядом со всем этим никак не встает «Я люблю тебя» или что-нибудь в том же роде. Шура тянет с него свитер, расстегивает ему штаны, когда Андрей хочет его отодвинуть, Шура снова обнимает его, слюнявит ему шею, лезет к нему в трусы, и конечно, конечно у Андрея встает, даже при том, что когда Шура такой, Андрею от него не по себе.
- Я хочу тебя.
Шура прижимается к нему крепче, благодарно трется щекой о его плечо.
- Я всегда хочу тебя. Шур. Мы ничего сегодня не будем делать.
Андрей ждем обычную программу, на тему «Я тебя ненавижу», и «На хер пошел из моей квартиры», и «Думаешь, если меня коротит, ты можешь делать со мной все, что хочешь?», с кулаками, воплями и подручными средствами, но Шура как-то страшно, мгновенно обмякает в его руках, а потом он всхлипывает, вздрагивает всем телом, и еще минут пятнадцать, без перебоев, рыдает, с трудом втягивая воздух.
Андрей укладывает его обратно, и укрывает одеялом, и когда он касается его руки, Шурка сонно моргает. Ловит его ладонь. Медленно, с трудом он произносит:
- Пора принимать лекарства?
Так доверчиво, так послушно. Андрей смотрит на пустую рюмку и не знает, как объяснить – себе, бог с ним, ему, - что происходит и как с этим быть. Утром за Шурой приезжает скорая и его уже не отпускают домой.

@темы: В ноль

17:51 

Предупреждение: дабкон, NC-17

Глава 3

1 января

Наблеванно. Здорово. Что это? Футболка, Бивис и Батхед. Чужая. Сэма! Кто наблевал на футболку Сэма? А зачем он ее здесь оставил? За ним что, постирать теперь? Очень мило.
А, вот где было одеяло.
Чужие гондоны. Конфети. Стреляные хлопушки. Холодно в коридоре.
Вчера отлично поиграли в твистер. Только бок побаливает. Как же треснулся. Сэм выиграл турнир в Мортал Комбат. На елке не осталось шариков, все разобрали на память. Отличная была идея.
читать дальше

@темы: В ноль

15:12 

NC-17

Двуспальная кровать, зеленые простыни. Запах Икеевский, недавно переехали. Трогательно. На тумбочке - керосин, томагавк и советский плюшевый мишка. Из реквизита? Мишка смотрит прямо на Тима, когда тот скачет на тебе верхом. Ничему новому, кстати, Кирилл его не научил. Может, разве что, шевелиться он стал по-активнее, но с другой стороны - возраст, опыт. Сколько Тиму? Двадцать шесть? Двадцать семь. Щетина ему не идет. Плечи стали крупнее, подкачал руки. Грудь красивая. Вот это плюс. Берет твое лицо в ладони, зарывается пальцами тебе в волосы, такого никогда не было раньше, невысказанная, мучительная потребность в глазах.
- Скучала, девочка?
Глаза усталые, темные круги - позавидует кунгфу-панда.
- Иди сюда, пожалею.
читать дальше

@темы: В ноль

17:28 

- Проект In my heart, in my mind, in my phone...
- Ямаса, ямасол.
- Веди себя прилично.
- Ну если на чистоту, Тим. Это же все равно просто проба формата? Так ведь? Ты потом позовешь кого-то, до кого ну... публике, хоть какой-нибудь, есть дело?
- Будешь продолжать в том же духе, точно позову. Итак. Как тебя зовут?
- Меня зовут Андрей. Добрый вечер.
- Это не радио.
- А у тебя final cut есть, подрежешь.
- У меня DaVinci.
- Показушник!
- Она удобная! Ладно, все, собрались. Андрей?
- Тимур?
- Ну это невозможно, мы еще подводку не записали, а уже ржем. Возьми себя в руки, в конце концов.
- Извини, извини. Просто ты таким голосом сказал "Андрей", как будто мы в костюмах и на CNN,
- Андрей?
- Будешь так делать, вообще ничего не запишем.
- Все-все-все. Андрей. Ну хватит! Андрей, Есть кто-то, в кого ты влюблен?
- Не очень удачная фраза.
- Ты думаешь?
- Ну ты пытаешься спросить так, чтоб не спалить, что это не девушка. Но звучит чуть-чуть не по-русски.
- Сказал хохол.
- В жопу иди.
- Ну, может, тогда просто... "ты влюблен?"
- Давай попробуем.
- Ты влюблен?
- Да.
- Какая песня у тебя с ним связана?
- "С ним".
- Вот блин.
- "С ним". Мастера конспирации мы с тобой.
- Ну я просто думал, что будет "есть человек, в которого ты влюблен" - и тогда "с ним" было нормально. Давай я еще раз спрошу...
- Давай с "ты влюблен".
- Договорились. Ты влюблен?
- Да, его зовут Шура, мы живем вместе второй год, время от времени даже жахаемся в пердак.
- Андрей... ну ты же понимаешь, что если бы я мог это оставить, то теперь...
- Отрежешь последний кусок фразы. Или не возьмешь интервью в основной монтаж. Всяко оно будет не одно.
- Ну как скажешь. Но я могу показать его заказчику?
- В смысле, не пожалею ли я, если оно вдруг все-таки куда-то выйдет?
- Ну, в общем, да.
- Я Шурку не спрашивал, не правильно будет. Ох, ебать. Значит, это просто черновик.
- Ты мог бы рассказать о какой-нибудь девушке, которая была...
- Нет.
- Ок. Мы продолжаем или хочешь закончить?
- Давай доедем до конца. По крайней мере, у тебя будет полноценная "рыба" потом.
- Ок. Спасибо тебе.
- "Какая песня..."
- Какая песня у тебя с ним связана?
- Мы оба сильно любим RHCP. И довольно много, оттуда. Ну и я вообще музыку люблю. Я как бы звукорежиссер. Так что волей-неволей что-то к себе прикладывается. Но если надо выбрать одну... я приехал на концерт, в Москву. Мне было двадцать. У вас как-то совсем серьезно с этим, и ребята прикалывались, что я школьник: кто-то должен был покупать мне выпивку по своему паспорту, мне ее не продавали. Однажды нас даже из бара попросили, когда какой-то официант с синдромом вахтера в "Кружке" увидел, что я ерша пью. Это была моя первая такая взрослая поездка в Москву. Без родителей, не к родственникам. Я две недели до нее всем своим знакомым говорил, что вот у меня есть десять штук, я их скопил, и ох я их там пробухаю. Мне прямо это слово нравилось больше, чем весь процесс. И... было лето. Золотое. Москва была им наполнена до краев - так, что казалось, что она вот-вот опрокинется, оно прольется. Пыль на Ленинградке. Кучи, просто кучи людей. Девушки в легких платьях. И огромная толпа на Манежной площади, под открытым небом. Пластиковые бутылки, проверка рюкзаков, менты, воротца, девчонки верхом на своих парнях, я делал сангрию - потому, что мы с еще одним парнем до концерта обсуждали Боуи, и у него есть песня Just a perfect day - ta-da-dam - drinking sungria in the park... не важно. Мы были немножко пьяны. Взяли с собой еще, протащили через охрану. Алкоголическая какая-то тема получается. Солнце садилось. Дрожал воздух. И столько людей улыбалось. И я помню, как играло Otherside. И она текла со сцены. На всех нас. И тогда казалось, что каждый в этой толпе знал что-то очень важное - и именно то же, что я. И он. И никто ничего не говорил. Не надо было ничего говорить. И у нас был, в общем-то, блестящий шанс. Не стараться. В двадцать лет все стоят в какой-то позе. Мол, вот мы накидались, вот мы друг друга подъебали, вот мы дорожные знак украли, какие же мы классные ребята. Но в тот момент все было так легко. Не надо было вообще никого изображать. Ничего не надо было прятать. И я оглянулся, чтобы проверить: а с ребятами, с которыми я пришел - с ними произошло то же самое? Что у них с лицами? Что у меня? И я посмотрел на него. Он почувствовал. И у него же абсолютно детская улыбка. И вот он обернулся ко мне. И он думал о том же самом. И он... он был в восторге. Не понижая градуса, не надевая скучное ебало, не делая вид, что его не тронуло. Он смотрел на меня. И он никогда на концертах не поет - и спасибо - но его губы двигались. И мои. И take me to the otherside. И я знал, что он пойдет со мной - он заберет меня - на ту сторону. И все будет хорошо. Всегда. Что такое?
- Да нет, я просто сопоставил, с кем ты встречаешься.
- Очень смешно, Тим. Очень смешно.
- Она есть у тебя в телефоне?
- Да.
- Покажи нам экран.
- Сделай крупняк и отдавай обратно.
- Как скажешь. А зачем он тебе сейчас?..
- Звоню родителям, сказать, что сплю с другим мужиком.
- И тебя мое чувство юмора каким-то образом не устраивает, да?
- Мам. Слушай, а папа дома? Ну можешь его ненадолго позвать? Это важно. Ты помнишь, как включается громкая связь? Ну раз я прошу, значит - да Давай, жду.
- Ты же понимаешь, что это обалденный материал? А я никому не смогу его показать?

@темы: В ноль

21:33 

Правила жизни Кирилла Мальцева

Моя учительница говорила: «Кирилл, я готова поставить свою работу на то, что ты закончишь свою жизнь в тюрьме». Когда она впервые увидела меня в титрах – и, видимо, ей понравился фильм. Почему-то. Она нашла где-то мой старый домашний телефон, дозвонилась до моих родителей и сказала, что она поражена, и, видимо, она очень во мне ошиблась. Что я мог ответить? Нет! Она была права. Ошиблись все остальные. Не знаю, как мне удалось провести их.

По району, где я родился, ездил автобус. Единственный. Один и тот же. Год за годом я бежал в школу и опаздывал на эту мразь, а она уходила, и я оставался глотать слезы и жрать дорожную пыль, глядя ей вслед. Прямо как с моей первой женщиной, которая уходила от меня целых десять раз. Не суть. Недавно я навещал родителей, и увидел, что он все еще там. Было три часа дня, но зимой – это последний светлый час, и ты чувствуешь, всем нутром, что солнце уходит. Лежал снег. Шел автобус. Школьники высыпали на остановке. Шли бабушки с мелкими ушлепками, женщины с сумками из продуктового. И в каждом окне была история. И вот это никогда не изменится. Вот об этом я хотел бы снимать кино.

Когда я был ребенком, и в первый раз летел на самолете, там сказали – как обычно говорят – мол, в случае чего, если так уж выйдет, что мы будем падать, ничего страшного, с неба свалится кислородная маска, и вот она-то спасет тебе жизнь. Главное – надень ее и дыши нормально. И вот инструктаж продолжался, а я сидел и был просто в ужасе. Мне было восемь лет. И я думал: а что это значит – нормально? А если то, как я обычно дышу, это не нормально? Не правильно? И все тогда, и пиздец? А как понять, что я неправильно это делаю? И что мне будет? Ну, в смысле, вдруг тогда мне нельзя лететь с ними на самолете? Все-то остальные все правильно делают? Три часа я сидел, вцепившись в кресло, и молился, чтобы самолет не начал падать: но не потому, что тогда мы все бы разбились, а потому, что блядсая маска упала бы и вот открылась бы правда. Три часа я боялся дышать, ерзать и сходить пописать. С возрастом понимаешь: все гораздо проще, когда не стараешься быть нормальным.

Как-то раз, мы с Шурой Драгунских чуть не сдохли на хуй. Машину, в которой мы ехали, снесло с дороги, а парень, который был за рулем, разбил об этот руль башку, и я уже думал, что он умер – он был жив, но отключился. Я был пьян, Шура был пьян, водитель точно был пьян, потому что мы заставили его бухнуть по дороге, в тот момент это казалось смешным: знаете, бывают такие моменты, когда чем хуевей идея – тем она притягательней. В общем, была ночь, зима, мы влетели в сугроб, нас сверху, по-моему, как-то еще засыпало снегом, пригород Архангельска, на улице – минус двадцать пять, и вот вроде как это одно из тех событий – да? – которые в кино предваряют своего рода изменение пути, они зачем-то нужны, они должны что-то значить. Они ничего не значат. По крайней мере, у меня. События, даже очень говорящие, вот после которых точно надо сделать выводы, никого еще не поменяли. Я встречал людей – моя бабушка верующая – и я встречал людей, которые говорили: «Ему отхуярило ногу трамваем. За что ему это?» - или, еще лучше, когда в интеллигентской среде: «ЗАЧЕМ ему это? Что господь хочет ему сказать?» - что у него теперь на одну ногу меньше, блядь, это все, что из этого можно вынести, а господь вообще с ним не говорил, во-первых, дел у господа других нет, во-вторых, если бы он нашел на этого уебка парочку минут, объяснился бы с ним словами: знаете, слова вообще всегда лучшее намеков работают, уж кто-кто, а господь должен кое-что об этом знать. В общем, я сидел в этой машине, даже дверцу толком было не открыть, Шурка открыл одно окно, чуть-чуть, чтоб мы не задохнулись на хуй, и вот я понял, что есть хорошие шансы, что я умру. Пьяный, объебанный, опоздавший на смену, ничего хорошего, в общем, не снявший, занудный мрачный блядун, и еще и в компании с Шурой Драгунских. И я должен был что-то сделать, ситуация требовала. Я должен был позвонить своей женщине и сказать, что люблю ее. Или выбраться из машины и вытолкать ее как-то на шоссе. Или попутку поймать. Не знаю. Вылезти через окно. Должен был как-то спасись.
Я ничего не сделал. Выбраться оттуда было невозможно, забирать нас никто не хотел, гайцы нас просто на хуй послали, мол, не раньше, чем к утру вынут, Шурка вызвонил какого-то черта, у которого был тягач, и мы шесть часов его ждали, продолжая бухать и пиздеть про баб, и еще мы шутки Гоблина из «Властелина колец» вспоминали. Никакая гениальная идея мне там, в снегу, тоже не пришла, прозрения никакого не было, прозрения приходят не по заказу, а пасмурным утром, между тем, как закуришь, и тем, как почешешь левое яйцо. И вот сижу я сейчас, точно такой же бухой, объебанный, ничего хорошего не снявший, занудный мрачный блядун, и пишу правила жизни для GQ – не дай бог, кто-нибудь им последует, - но я до сих пор благодарен Шуре Драгунских, что он не дал мне в той машине умереть от страха.

Мне часто говорят, что я злой. Я был из тех мальчишек, которым обязательно надо подергать за косичку девочку, которая понравилось, и мне мало что нравится, такой вот я душевный импотент, и наорать на другого – это единственный способ хоть как-то, хоть шепотом договориться с самим собой, но я по крайней мере старался никому не причинять вреда – и сдавал назад, если все-таки перегнул. Понимаете, мне всегда казалось, что я – это даже не сухой лист, это так, вонючий запах, который принесло ветром. Мало кого порадует – но не помрете, пойдете дальше. А тут оказалось, что для кого-то я самосвал, и после меня не у всех срастаются кости. Я все еще учусь быть нежным самосвалом. Получается у меня не очень.

[21:40:28] Кирюшенька: ты тут?
[21:47:40] whysoserious: я с мобильника
[21:50:47] Кирюшенька: нормально все
[21:50:48] Кирюшенька: ?
[21:51:50] whysoserious: въезжаем в Ниццу
[21:51:53] whysoserious: в Монако нет ничего, круче вокзала
[21:51:55] whysoserious: как мне кажется
[21:52:08] whysoserious: подскажи хороший бар?
[21:53:09] Кирюшенька: езжайте в «бастард». По-английски
[21:54:28] Кирюшенька: «Bastard»?
[21:54:34] whysoserious: а я как сказал?

[22:15:47] Кирюшенька: слушай, я вопросник заполнил. Который для GQ
[22:15:50] whysoserious: круто!
[22:15:53] whysoserious: Правда, круто.
[22:16:00] whysoserious: И поздравляю еще раз. Очень здорово, что они тебя выбрали.
[22:16:02] Кирюшенька: да хуйня ебаная.

[22:25:47] Кирюшенька: Посмотришь?
[22:25:56] Кирюшенька: Ну, в смысле, когда удобно будет и все такое.
[22:26:12] whysoserious: да, конечно, присылай

[23:14:20] whysoserious: я посмотрел
[23:15:53] whysoserious: в твоем стиле
[23:16:00] whysoserious: я бы открывающим поставил что-то еще
[23:17:12] whysoserious: не понял историю про машину. Ты это придумал?
[23:24:20] Кирюшенька: нет
[23:25:56] Кирюшенька: Ну, еще спроси, в порядке ли я.
[23:26:00] Кирюшенька: Это было как бы год назад.
[23:26:12] whysoserious: ничего себе.
[23:26:20] whysoserious: подожди. Мы тогда же уже?
[23:26:35] whysoserious: но я все равно не понял. Вообще, в их формате лучше писать покороче. И при этом у тебя недобор, по-моему.
[23:26:45] whysoserious: ты уверен, что это все, что ты хотел о себе рассказать?
[23:26:50] whysoserious: мат придется убрать, естественно.
[23:26:53] Кирюшенька: да в пизду
[23:26:54] whysoserious: ?
[23:28:14] Кирюшенька: ты вроде как из тех ребят, которые эту хуйню читают. Подскажи, по ночам обложка не светится?
[23:29:31] whysoserious: ну вот это о чем сейчас?
[23:29:45] Кирюшенька: выбрали они меня, блядь.
[23:30:00] whysoserious: я не понимаю, чего ты завелся.
[23:30:07] Кирюшенька: да ты вообще не часто что-то понимаешь.
[23:31:12] whysoserious: я не знаю. Прости, если обидел как-то.
[23:31:18] whysoserious: но я вот например был бы рад, если бы со мной сделали «правил жизни».
[23:31:20] Кирюшенька: ты бы – да
[23:31:20] whysoserious: меня вот не выбирают.
[23:31:23] whysoserious: это что должно значить?
[23:31:30] whysoserious: да ну тебя к черту
[23:32:40] whysoserious: поговорили

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная