Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:16 

Недурственный сюжет, практически из жизни:
Молодой актер снимается в хуйняка-сериале. Сериал - может, и хуйняка, но зато поклонниц - множество, гонорар - отличный, новая квартирка, новая машинка, съемки в рекламке, танцы со звездами, и слава по мозгам бьет. В общем, мальчик начинает тихонечко охуевать, бухать, мудиться, опаздывать, срывать смены, крутить продюсеру яйца и вести себя, как свинтус. Ибо уволить его продюсер по контракту не может, сериал без него не доснимет, рекламодатели продюсера вздернут, а поклонницы офис будут штурмовать в зной и стужу. Но сериал доснят, а горячий армянский продюсер не забыл и не простил. И уволить он действительно не может. Но цимес в том, что и актер не может по контракту уйти: иначе будет ему неустойка в размере машинки, квартирки и почки, да и после такого фортеля хуй кто его позовет работать. Поэтому новую роль продюсер ему в своей компании даст.
Но в еще большем хуйняка-сериале.
В дневном показе.
И бегать он там будет в женских тряпках, с накрашенным сосательным ротиком.
Сто серий подряд.
Сериал пишется в процессе, продюсер еще придумает, каким раком его поставить на всю страну, на федеральном канале.
И посмотрим, какие у него тогда останутся поклонницы, у героя-любовника, мать его.
Ситуация дополняется тем, что с прошлого раза съемочная группа мальчика ненавидит, и все дюже радуются, что его нагнули. А на первый съемочный день так и так приходится выходить. Вариант "срочно заболеть спидораком", "мигрировать в Китай", "умереть" и "уйти в монахи" не проканывает.
Он начинает работать. Внезапно, по ходу дела оказывается, что в роли "Дафны" не надо держать романтично-трагичное ебало и можно для разнообразия немножко поиграть.
Дело неуклонно движется к оздоровлению и хэппи энду.

18:31 

С радостным, недоверчивым удивлением подумал, что целый день не пил.
- Целый день, Сережа, это когда весь день. Когда уже намылился пойти и хлопнуть за то, какой ты нынче молодец, это немножко по-другому называется.
Заткнись, Борисов.
Девять вечера. Наташка у Марусиных родителей, Маруся забирает Славку из "Филиона", с детского дня рожденья. Падает снег за окном. Плывет по черному ледяному морю громадный ковчег, двенадцатиэтажка. Неповоротливый и грозный ледоход. И теплый свет внутри него, в китовом брюхе. И ничего вокруг.
У него есть бутылка Макаллана и есть армянский коньяк, Марусе дарили совсем недавно. Это из тех бутылок, которые стоят не в баре, а сами по себе, можно просто забрать - и отдельно выкинуть. Мол куда-то делись. Передарил. Сами ушли.
- Ты бутылку собрался вылакать?
Ты рехнулся что ли?
А почему нет?
Взять бумаги, пойти к себе. Завтра суббота.
- А если бы завтра был понедельник, ты бы, конечно, пригублял кефир.
Заткнись, Борисов.
Если бы завтра был понедельник, завтра не надо было бы вести детей в планетарий, в Баскен Роббинс и в кино. Если бы завтра был понедельник, послезавтра не надо было бы ехать к Марусиным родителям. Если бы Димка был здесь, что суббота, что воскресенье пролетели бы в один миг, и ничего хорошего они не сделали бы, и, вынырнув на поверхность, он унес бы с собой запах женского тела - в середине ладоней, вкус на губах, призрак ее духов - в волосах, Димкин гель для душа, запасной синий галстук из Димкиной квартиры: на работу поехали бы от него, завтракали бы в Старлайте, были бы виновато, наскоро счастливы, а потом было бы очень стыдно, но до следующего нырка, и пока они живы - не пришлось бы пить бутылку в одно горло.
- А так-то тебе, конечно, придется, так прямо деваться некуда, прямо родина требует, трибуны ждут.
Заткнись, Борисов.
Димки здесь нет.
Маруся никогда и ничего не говорит ему по поводу спиртного. Она вообще никогда и ничего ему не говорит. Когда она склоняет голову к плечу, и смотрит в сторону, и улыбается - влажно и обессиленно, как будто только что плакала, он хочет, чтоб она что-нибудь сказала, но она мелко, коротко качает головой, и больше ничего не происходит. Она сжимается, до сих пор, когда он спрашивает. "Не смей на меня кричать" - это уже за шаг от того, чтобы выйти из комнаты. Он не хочет кричать - хочет, ладно, но не чтобы она испугалась, не чтобы она так смотрела в сторону и мотала головой. Он не хочет ей навредить - получается даже чаще, чем он сам замечает, а он замечает, почти всегда, и он научился говорить ей "прости", кто бы знал, чего это стоило, но для нее это не стоит ничего, почти ничего, и хуже всего - что она не упрямится в своих обидах, она даже не злится, она прощает его, но на самом деле он не хочет, чтобы она простила, он хочет, чтобы она верила ему, и не поднимались зябко ее плечи, и не было этой измученной улыбки, и она думала о нем - хорошо, а не как есть. В офисе еще бог с ним, в офисе это в офисе, а когда они ссорятся дома (она ничего не говорит, он хочет знать, что такого она не решается о нем сказать) все кончается плохо, и больно, и несуразно, "Маруся, ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Ты знаешь, правда?" - но и это совсем скоро ничего не будет стоить, однако выпивка здесь не причем, и тут Маруся никогда, пожалуй, не смотрит в сторону, Маруся хранит дома рассол, который ни черта не помогает, и аспирин, который помогает чуть лучше, и после того, как Димка ей растолковал, она утром пешком доходит до Макдональдса на Университете, и покупает ему картошки, а детям - хэппи-мил, и дети радуются, даже он радуется, потому что блевать к этому моменту нечем, и, так уж вышло, в Марусином мире бутылка на столе мужчине полагается, и голос, с которым Сережа ведет вялые, но постоянные споры, принадлежит Димке: с которым Сережа, вообще-то, и напился первый раз в жизни, и второй, и третий.
- Ну конечно, а у тебя во всем и всегда Димочка виноват. И Советский Союз Димочка развалил, и даже часовенку.
Заткнись, Борисов.
Макаллан, и пусть бутылка полежит в столе, допьет, как допьет. На втором стакане Сережа думает, что телефон надо убрать - никогда не было привычки даже бывшим звонить попьяне, а теперь так и тянет набрать Димкин номер. За дверью слышно, что теперь все дома, и Наташа объявляет, что разуется сама, Славка бежит на кухню, бежит в спальню и не находит папу, а свет горит, и папа должен быть здесь, но когда Славка стучится в дверь кабинета, коротко и четко, как опытный референт, Сережа малодушно молчит, и там, за дверью, Славка теряется, и уже не несется, а тихо и медленно идет к маме, Наташа затянула бантик в узел, расстроилась до слез, и Маруся развязывает ей шнурки, объясняет, что нужно тянуть за кончик, тогда все развязывается легко, - "Я тянула!" - "Вот так" - "Я тянула! Я честно!". Я честно, Маруся. И пора выходить - надо, надо, - и он выходит, и третий стакан случается только через два часа, и когда Сережа звонит, Димка не отвечает. На следующий день, в планетарии, пока Сережа дремлет в откинутом кресле, и звездное небо светится над ним, и Славка объясняет Наташе, что это вот его звезды - потому что он Стрелец, а Наташа хочет звезды себе, и "мама сказала не жадничать!", от Димки приходит смс-ка: "Что случилось?", и хочется то ли дать ему по шее, то ли швырнуть телефон прямиком в звездное небо, а может быть, по шее полагается Сереже, но лекция заканчивается, и только в машине, устроив Наташу в детском креслице, Сережа достаточно успокаивается, чтобы написать: "Ничего". Вроде больше ничего не скажешь - но Сережа сказал бы, еще как бы сказал. Когда его подрезает тонированная девятка, он выжимает клаксон, с чистом сердцем кроет по матери водителя, и упертый тупой бесполезный мудак, зачем ты так со мной?
Наташа хочет банана-сплит, как Славка. "Что случилось?" - "Ничего". Пока Сережа пластиковым ножом и вилкой разделывает банан на маленькие кусочки, он думает, что, в общем-то, соврал, и на мультике, и на следующий день, за столом - с бутылкой - с Марусиным отцом, это чувство только растет. "Что случилось?" - "Ничего". "Все, чего я хотел. Приезжай и спасай меня". Это тоже вранье, это очень вранье, и Сережа так не скажет даже в шутку, и фига тебе с маслом, Борисов, и не так уж все мрачно, просто накатило, и -
- А помнишь, вообще ничего не должно было "случаться", чтобы мы с тобой поговорили?
Заткнись, Борисов.
Серьезно, заткнись. Хотя бы до понедельника, а там, худо-бедно, отпустит.

@темы: Кроме меня

03:24 

Что сказать ей, чем ее перевернуть? Это его жена, она знает его насквозь, и ей не нужно знать больше, она знает, когда он врет, не дай бог - даже знает, зачем. Попросить ее: Маруся. Пожалуйста, смотри на меня, как раньше. Пожалуйста, возьми человека, которым я должен был стать, защити его, сохрани, спрячь - от меня, от них всех, - в своих глазах. Сбереги его, я прошу тебя. Нет другого места на свете, где я был бы за него спокоен. А он все, что есть у меня, Маруся, он все, чего я стою, на что я мог сгодиться. И я с ним не хорош. Я ему плохой хозяин. Я плохой создатель, плохой материал. Ему не повезло со мной. Когда ты пришла - ты знаешь? - я думал, что он вообще уже не случится. Не выступит из пара, не соберется из моих поспешных обещаний, из чужих настойчивых просьб, склеенных отцовским взглядом, из Димкиных подсчетов и больших ставок. Я думал, фокус не удастся. Наступит момент, и я останусь стоять - перед ними, один, пустой и завравшийся, - и когда они поймут, что я не смог, что моей крови не хватило, чтоб его напоить, что моих сил не хватило, чтоб его к ним втащить. Когда они поймут, что я - просто я, и чуда не будет, и впереди - ни превращения, ни награды. Тогда они меня возненавидят. А потом, что важнее, они разойдутся по своим делам, и я останусь - просто я - наедине с собой. До самого конца.
Но ты пришла. И я увидел его, в твоих глазах. Я раньше не знал, какой он: он рассыпался, как столбик монеток с разным номиналом, как сон - под звонок будильника. Он был из детских кубиков, из чужого мяса, из моего страха и с обложки Forbes. Он был немножко - Чак Норрис, немножко - Довлатов, немножко - мой папа, и самую малость - Димка Борисов. Он казался несбыточным. А когда я хвастался им, когда примерял его на себя, когда представлял, что мне удалось, что он здесь, - он пугал меня.
Но ты не видела ни ошметков, ни шестеренок, ни чужих лиц. Ты видела его во мне. Меня - на самом верху. Меня, наполненного твоей верой. Огромного. Всесильного.
Маруся, не надо жить со мной. Не надо покупать детям подарки получше - и говорить, что они от папы. Не надо тихо уходить в другую комнату, когда я никого не хочу слышать, завожусь с пол-оборота и несу чушь сгоряча. Не надо мне ее прощать. Не надо наливать мне чай, когда я ору и хрипну на переговорах. Не надо обнимать меня за плечи и качать мое кресло после встреч с налоговой и внеплановых проверок. Не надо просыпаться, когда я прихожу в два часа ночи, и целовать мою ладонь, когда я нахожу тебя в темноте. И не садись больше ко мне в машину, когда я готовлюсь ехать один и не знаю, как мне осилить вечер. И не застегивай мои манжеты, и не ищи вместо меня мои очки.
И не люби меня больше. Пожалуйста. Забудь, что я боюсь высоты, что у меня трясутся руки, когда взлетает самолет. Забудь, что я по-разному расхлябан и по-разному невнятен - когда устал и когда выпил. Забудь, как мне нравится поднимать тебя на руки, прежде чем мы займемся любовью. Забудь о женщинах, на которых я смотрю, о тех, с кем я точно спал, и о тех, с кем я спал бы - но как-то не сложилось, не из-за тебя, а само по себе. Забудь о том, как я клал голову к тебе на колени и у меня остался на щеке отпечаток узора - с твоей вельветовой юбки. Забудь долгие монологи по телефону - из мест, где тебя не было, в места, куда я не мог попасть, ни вовремя, ни совсем. Забудь как-нибудь утром завести мои часы.
И смотри на меня так, как раньше. Так, как будто я могу заслонить солнце. Так, как будто ровным счетом ничего обо мне не знаешь - и веришь каждому моему слову.
Храни мою огромную тень, мое несбывшееся будущее. Забери их подальше от меня. Неприкосновенные.
А то, что я понятия не имею, как без тебя жить, - так что ж тут поделаешь.

@темы: Кроме меня

02:30 

Рандомно

- Застрял в Питере с паспортом.
- Попросили ледовую порнуху.
- Посмотрела по этому поводу "Королеву льда". Фанаты Легенды 17 неплохо бы угарнули, мысленно подставив на место героини Догилевой Анатоль Владимировича. Благо, это один и тот же характер. В кине роман молодого фигуриста с тренером. Кино сильно испорчено "семейными ценностями", мозгоеблей и сильно неровным сценарием, но Догилева все равно отличная. Да и Красилов старается.
- Татьяна Тарасова, оказывается, заебись высказалась по Первому каналу на тему домашнего насилия. И еще раз уебану из Московского Пиздобольца, который очень старался интерпретировать ситуацию "и нашим и вашим". Спасибо Анатоль Владимировичу за здравую голову и праведно воспитанных дочерей. Почему-то я даже удивлена.
- Как же хочется не работать.

19:23 

Даже Сильвер так не любит золото, как я люблю вторые номера.
Джон, кстати, не второй номер, и это сильно усложняет мне задачу, потому что их с Джеймсом отношения моим любимым способом развиваться не могут и находить какие-то похожие на правду ходы приходится методом проб и ошибок в процессе.
Джон прекрасен, какой есть, но сердце мое стосковалось. Настолько, что, по работе влезши в НРК, смотрю седьмой день и ничего не могу с собой сделать. Ну да, ну стыдоба. Но зато я почесан по шерстке со всей возможной щедростью.
В любой истории, пока нормальные люди смотрят на главного героя, я смотрю на того, кто стоит у него за правым плечом. Прекрасный, как ангел у небесного престола. В горе, в радости, в болезни и здравии, в любовном романе, на войне, в разъебе или в детской сказке, он проживает ту же историю: пока главный герой у нее другой. И у героя есть победы, поражения, препятствия и уроки. У героя есть цель, к которой он идет, принцесса, которую он получит, внимательные зрители, которые пришли на него посмотреть. А его второй номер проходит с ним каждый шаг - хотя это него цель, и впереди ни его победа. Он сражается наравне с ним с драконом - хотя не получит принцессу. И пока герой идет по своему пути, он идет по пути героя, вытаскивая героя из ям, помогая ему не сойти с дороги, забегая вперед, чтобы посмотреть, не вляпаются ли они в говно, оставаясь позади, когда надо прикрыть спину - или когда наступает время для героя избавиться от лишнего бремени.
Рано или поздно он всегда становится лишним бременем. Если герой ошибся - второй номер будет виноват. Если герой переродился - второй номер будет отброшен, вместе с прежней жизнью и старой кожей. Поскольку второй номер следует за героем во всем, герой обрушивает на него свою злость - когда не доволен собой. И поскольку это не его история, а история героя, все это не имеет особого значения. Ничего не надо ни поправлять, ни заглаживать. Ни нужно никакого завершения.
Второй номер - не принцесса. Его невозможно потерять.
Он будет любить героя больше, чем женщина, чем ебарь, чем родная мама. Он любит его сегодня, сейчас, до победы и перерождения. Он неизменно - за правым плечом.
Каждый раз так и чешутся руки написать о том, какой невероятной потерей это будет: когда второй номер исчезнет. И ничего из этого не выходит, потому что главный герой - он же главный герой.
Ему это. Ему по хуй.

22:09 

"Кроме меня"


Триста тысяч на рублевой карточке, смутная тревога, неразборчивое блядство, жена жалуется, что барахлит стиральная машинка, "Ну сделай с ней что-нибудь, от меня ты что хочешь?" - разве так говорят? Его отец точно так не сказал бы маме, но куда ей до мамы, и отец недостижим, как Эверест. Беглым взглядом по ней: грудь - да, кожа - да, стрижка - да, наверное, новая, но она такая с вечера, и он уже забыл похвалить, и это сошло ему с рук, проскочили, не возвращаемся. Лодыжки - да, губы - да, но так трудно ответить себе на вопрос - а она красива? - что беспокойство растет, и растет, и растет, и он не хочет знать, в чем дело, не находит подходящего оправдания, и пора бежать, и слава богу, и когда он целует Славку в макушку - "Слушайся маму, будь молодцом", - Славка вроде пытается что-то сказать, но дверь близка, надел ботинки, ключи на месте, скорей отсюда, пока это все еще выносимо. Сырники в "Кофемании" столько не стоят, но где еще завтракать - если не в "Кофемании", фонтан брызг из пульверизатора, маленькая радуга над большой толпой, не протиснуться между стульями, у трех человек, с которыми он здоровается по пути от входа, такой же дезодорант, и у пяти - тот же одеколон. Дни полны до краев растерянностью и напряжением, все на свете дается так тяжело, забыл, какому водителю звонить, чтобы на "додже" проверили тормоза, неотвеченные письма, пропущенные встречи, телефон нужно менять - и очень не охота, не охота обедать и ужинать, не охота приходить в офис, а потом ехать из офиса, особенно не охота - невмоготу - оставаться дома, и не вспомнить ни слова из чужих разговоров, на каждого следующего, кто открывает рот, еще больше насрать, чем на предыдущего, и не понятно, что хуже - верить или не верить, что так у всех.

@темы: Кроме меня

03:26 

Закрывая ностальгию по Амедии

А могло бы быть в НРК.
Ромочка.
Под катом - контент, не предназначенный для лиц моложе 18 лет, а также ложь, пиздеж и провокация.
читать дальше

19:09 

Пересматриваю "Не родись красивой" (жизнь заставила, пришлось)
Какой Малиновский трогательный второй номер.

15:00 

Название: Friend of mine
Фандом: формально Black Sails, но тут требуется оговорка. Из очень странной беседы с adxiii родилась идея сделать современное АУ про полицию и преступность Нью-Йорка, и это, собственно, оно. К Парусам история имеет очень и очень опосредованное отношение. В принципе, если сериал вы не смотрели - ничего при прочтении не потеряете.
Пейринг: Джеймс Флинт/Джон Сильвер, Билли Бонс|Джеймс Флинт, Джон Сильвер|Билли Бонс|Джеймс Флинт, Джек Рекхем/Энн Бонни, Макс/Элеонор.
Размер: миди
Рейтинг: NC-17
Статус: в процессе

1
читать дальше

2
читать дальше

3
читать дальше

4
читать дальше
запись создана: 09.09.2015 в 01:24

@темы: For silver and gold, мое

09:21 

"Он приехал в Париж, с умом Аристотеля, в облике смертного греха. Мы разрушили заповеди на месте"
(Лев Зимой, Элеонора о встрече с Генрихом)

18:47 

PoliceAU, мини-хэдканоны. Джон.

- По-испански говорил его отец. У Джона вызывает острое отторжение все, что связано с его отцом. Самого себя Джон считает белым - и американцем, любые указания на его мексиканские корни Джон игнорирует (но запоминает). Несмотря на это, по-испански он говорит, доучивал его после того, как попал в приют, и именно потому, что попал в приют. Так же, как заключенные в тюрьме, воспитанники кучковались по национальному признаку - и помощь кулаками со стороны "своих" была не лишней. Любые "свои" были не лишними.
- Его мать - ирландка. Религиозная католичка. Джон был отличником в свой единственный год в воскресной школе. Он не религиозен абсолютно, но церковь для него - хороший способ упорядочить вещи. Когда Джон встретит Макс, он сделает ей предложение, он женится на ней, она будет в белом платье - и у них будет венчание. Некоторые вещи, с его точки зрения, необходимо делать "правильно".
- Когда его отец убил его мать, Джон еще неделю прожил в ее квартире, стараясь не вызывать подозрений и не привлекать внимания. В тот момент это казалось совершенно логичным - и Джон остался с убеждением, что ничего другого ему не оставалось. Когда факт ее смерти вскрылся, Джон отправился в приют.
- Джон ненавидел приют. Иногда по ночам ему снится, что он вернулся туда, и это худший его кошмар.
Он дважды сбегал: один раз его быстро поймали, во второй раз он добрался до Калифорнии и несколько месяцев успешно прятался, но его поймали во время уличной кражи.
- Джона трижды усыновляли. Он к этому вопросу относился крайне прагматично, даже в первый свой год в приюте. Джон быстро понял, что у него очень неподходящие данные для усыновления, и с каждым годом они становились все хуже. Во-первых, его родители в глазах приличных граждан были стопроцентной голытьбой, что подразумевает плохую наследственность, плохое здоровье, как физическое, так и психическое, а также дурное воспитание. Во-вторых, когда он попал в приют, ему было уже восемь лет. Он не мог сойти за чистый лист, он достаточно хорош помнил свою "прежнюю жизнь" и якобы носил ее отпечаток. Если бы его отец застрелил его мать на пять-шесть лет раньше, у него было бы гораздо больше шансов. В-третьих, предполагалось, что из-за обстоятельств, в которых Джон стал сиротой, он сильно травмирован и его психика наверняка не в порядке, никто не хотел брать на себя такую ответственность. То, что он дважды пытался сбежать и обзавелся условным сроком, было вишенкой на торте. Как бы там ни было, а из приюта ему нужно было выбираться, и Джон приложил к этому все усилия. Почти год он прожил на ферме с еще шестью детьми, набранными в качестве рабочей силы и источника пособия. Лучше, чем ничего. Потом Джон оглушил хозяина фермы лопатой, и история закончилась. Во второй раз Джон уже был подростком - и уже имел печальный прошлый опыт, из-за которого в "работу" его тоже никто не брал. В итоге его усыновила пара из Нью-Йорка: Ист-Виллидж, журналистка и адвокат по гражданским правам. Для них все недостатки его резюме были достоинствами, а усыновление - своего рода формой гражданского протеста. К сожалению, на практике возиться с ним оказалось труднее, чем предполагала либеральная идея, и Джон снова отправился в приют. Он прожил там больше года, прежде чем открыл для себя чудный мир педофилии. К сожалению, глава семейства, приютившего Джона в этот раз, оказался малоперевариваемым, Джон пообещал все рассказать - и показать - его жене, а заодно и полиции, "папа" заплатил за молчание, Джон дал деру - но просто не мог не стащить цепочку, которая лежала на полочке у зеркала. "Мама" подала в розыск - сильно раньше, чем должен был подать "папа", и не по факту побега из дома, а по факту кражи. Через пару дней Джон оказался в участке. Там он и встретил Джеймса.
- Джон усердно борется с клептоманией, но получается у него с трудом. В десять он тащил просто все, в двенадцать хорошо знал, что именно стоит тащить, а что - совсем не стоит, в пятнадцать, после истории с цепочкой, наоборот, стал очень стараться воровать только мелочи и только очень аккуратно. Чем больше стресса идет от ситуации, тем больше шанс, что Джон что-то сопрет: хоть серебряную ложку, хоть дверную ручку.
- Худшие люди, по мнению Джона, это дети, которые собираются в большие группы. Хуже них только взрослые, которые тоже дети, и которые тоже собрались в большую группу.
- При этом когда ребенок в единственном числе - они с Джоном лучшие друзья. А когда ребенок - особенно мальчик - в беде, у Джона включается острая потребность защитить его. То же касается женщин. У Джона есть железное правило: ввязываться в любое дело - и в любой пиздец - можно только в том случае, если это тебе зачем-то надо. Не надо лезть туда из-за другого. Не надо лезть туда за идею. Не надо лезть туда, чтобы доказать, что ты прав. Не надо лезть туда, потому что ты психуешь. Если завтра ты не сможешь пустить это в дело - не ломиться за этим сегодня. Тем не менее, на случай детей и женщин - если Джону приходится отвечать на вопрос, зачем он это делает, а он предпочитает не задавать себе этот вопрос и поменьше думать над этим, если его спрашивает кто-то еще, - он оговаривается, что делает это для себя.
- Джеймс каким-то образом время от времени норовит выпасть в эту категорию, но Джон пресекает это: когда вовремя себя на этом ловит.
- При всех попытках обезопасить себя и ввязываться в любое предприятие, только если оно несет зримую выгоду, Джон - адреналиновый наркоман, который не способен нормально жить без постоянного чувства опасности.

15:39 

Израэль Хэндс


Мой прекрасный ангел. Да, я знаю, как странно это заявление смотрится, но тем не менее.

03:26 

PoliceAU, плейлист


На взрослую часть. Я не знаю, что делать с детской. Все идет к тому, что это так и останется тайной, покрытой мракой.

20:26 

Плейлист Джона, в 15 лет


21:15 

Потихоньку-полегоньку

20:05 

Я ненавижу жизнь.
Я трачу слишком много усилий, чтобы самой не охуевать. Не надо усложнять задачу тем, что рядом со мной другие люди точно так же охуевают. Это подрывает мои старания.
Спасибо, господи. Рада, что мы друг друга поняли.

03:05 

Позитивное фото с площадки

Все глядим в монитор плейбека, идет мотор.

@темы: le me

03:03 

14:56 

А я вчера ни хуя не сделал, а я вчера был на площадке


читать дальше




Вот и поговорили с Ле Чарльзом про заброшенки.

20:16 

Пересматривала "Черного Лебедя" и кумекала над идеей, которую мимо ходом - как обычно - набросила Чарли.
"А никто у вас там еще не писал аушку, где Сильвер - чей-нибудь Тайлер Дердон?"
Чарли имела в виду - либо Флинта, или Болли.
Насчет Билли не знаю, но с Флинтом расклад Тайлера Дердона (или, что более вероятно, "Лебедя") вышел бы наура.
Пока Флинт молча тянет лямку, мрачно пьет, держит удар и десять лет оплакивает Томаса, Джон задорно ебется, радуется жизни, когда есть, чему радоваться, ноет, когда радоваться ему мешают, орет, когда его бьют, пугается, когда творится страшное, улыбается, потому что почему нет, и кладет хуи на то, что о нем думают все вокруг. Он как Лили для Нины. Ему можно все, что Флинту - Флинтом - запрещено, он умудряется не падать на днище, делая все, что в глазах Флинта должно лишать человека уважения окружающих, он очень хорош в простых радостях - которые Флинт для себя заблокировал, он вообще не чувствует ни вины, ни стыда, которые Флинта сжирают заживо.
Плюс, есть несколько эпизодов и несколько моментов, которые прямо-таки орут о том, что, Сильвер действительно МОГ БЫ быть его второй личностью.
- Флинт несколько месяцев отчаянно искал маршрут. До этого он провел в Нассау десять лет. Несмотря на все усилия, потери, упорство и тяготы, он не продвинулся ни на шаг. Это его невероятный, золотой шанс, и другого не будет. И он ускользает раз за разом. Когда он наконец обрушивается на Флинта - и возможность воплотить план Томаса в жизнь и жахнуть из крупного калибра становится реальной, материализуется Джон. (Да-да, один в один: Нина получает роль)
- В ту же степь: Флинт ДЕСЯТЬ ЛЕТ бьется об лед. И все равно люди ему не верят, и все равно его положение каждый день висит на волоске, и все равно он не смог ни в чем никого убедить и никому ничего продать. Когда Джон во втором сезоне берется за команду, ему требуются десять дней, чтобы она начала есть у него с руки.
- Сцена с Ренделом, когда Флинт пытается вытащить Рендела, и из ситуации нет хорошего выхода: либо бросить Рендела под кораблем, либо погибнуть обоим. Джон подбегает, Джон бросает тесак, Джон убегает. Был ли там Джон?
- Сцена перед захватом испанского корабля. "Мне нужны добровольцы". Джон поднимает руку. Флинт кроет его хуями, когда они остаются наедине. Очень легко представить, что никто просто не поднял руку: и Флинт пошел захватывать судно один. Но не один.
- "Я правильно полагаю, что, когда вы говорили, что отправитесь на берег, вы имели в виду меня?" - говорит Джон, который все это время присутствовал в каюте, заговорил только после ухода всех остальных и, натурально, "выходит вперед" вместо Флинта, когда Флинт не может.
Точно также Джон продает команде идею о Чарльзтауне. Не капитан, а он посвящает их в план, который капитан придумал - и который наконец-то должен все изменить.
И на закуску:
- Джон никогда не взаимодействует с Мирандой. Он даже в одной комнате с ней никогда не находится, включая время на корабле. Единственный раз, когда они столкнулись, Флинт выходил от нее, она выглядела настороженной, а Джон очень неодобрительно смотрел из-за нее на Флинта. Что, если Джона не существует? Просто Миранда возвращает Флинта в здравое сознание и прошлую жизнь, а Флинт подсознательно чувствует, что если она узнает о существовании Джона, что-то пойдет не так, и хранит свой секрет.
- Джон теряет ногу, когда погибает Мирнада. Кадр Флинта, смотрящего на Чарльзтаун в огне, прямо монтируются с Джоном, которому делают ампутацию. Пока Флинт молчит, Джон исходит криком. Пока часть Флинта умирает, часть Джона в прямом смысле отрезают с мясом. Что, если все это только в его голове?

(я ни в какой момент, естественно, не подразумеваю, что это ЗАЛОЖЕНО в каноне. Но фантазия любопытная)

@темы: For silver and gold

World capital of sisterfucking

главная