Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:51 

- И что ты сделал?
- Отпиздил дерево, потом сидел в траве и долго плакал.

20:17 

Стоя в два часа ночи на трассе, с пробитым колесом и больной головой, понял одну за другой три важных вещи:
- Николай Михалыч - глава шоферской бригады - в отпуске, и сильно в отпуске, прямо так, что в Архагельске.
- Запаски нет. Насоса нет. Нет, что важнее, никакого представления о том, как поменять покрышку.
- Звонить тоже некому: кроме Димки. С Димкой - опять - полгода не разговаривал.
Шесть гудков. Восемь. Может, спит? Тоже хорош, мог бы сам позвонить, между прочим. Не сейчас в смысле: когда-нибудь за полгода. Звонил? Не вспомнишь. Когда у него день рождения? Пропустил? Это где-то летом. Точно летом, потому что футбол, лига чемпионов, всю группу собирали смотреть у Сережи дома. Сколько лет назад это было? Десять? Нет, не десять. Четырнадцать. Они были на первом курсе. "Абонент не отвечает". Спасибо, на хуй, большое. Ну что он, сам не справится? Есть же какие-то номера, куда-то люди звонят. Эвакуатор, наверное, заказать можно. Где узнать про эвакуатор? В интернете? Интернет висит. Звонить Марусе? Маруся - да, Маруся даже приехать может, Маруся, наверное, и покрышку ему поменяет, Маруся - наше все. Не звоним Марусе.
Машина!
Даже не тормознул, сука. В следующий раз, надо прямо под колеса. А если и тогда - не тормознут?
Как же холодно здесь. Как же здесь холодно. Как же здорово шьют пальто в Италии, у них там - конечно, у них вообще зимы не бывает. Господи, такое чувство, что ему пять лет, и мама потеряла в магазине. Он ходит из ряда в ряд, таскает три коробки, с пастилой и с вафлями, их не удержать в руках, они большие, он маленький, к глазам подступают слезы, ее нет в молочном, нет в макаронах, нет в колбасе и нет в овощном, и она ведь ушла, она ведь ушла навсегда, она про него забыла, а он остался здесь совсем один, Сережа, тебе тридцать два года, Сережа, заканчивай исполнять, кто, блядь, звонит среди ночи -
- Сережка?
- Чего тебе?
Димка. Ну да. Дима. Димочка.
- Здрасьте-приехали.
- Вот именно.
И что нам делать по этому поводу?
- Я на Рублево-Успенском. Без колеса.
Там - женский смех, шорох, плавное скольжение ненужных слов, которые мгновенно забываются обоими. Окрик, ответ - два женских голоса. Хорошо устроился, Димочка, слов нет.
- Погугли, может, как отсюда вызвать...
- Сбрасывай точку, я приеду. И уйди с мороза, околеешь.
Голос сбился: это на нем чужие руки, прощается. Влажный, сочный поцелуй. Прижимает трубку плечом: слышно хуже. Запрыгивает в штаны.
- В бардачке есть бутылка?
- Что-то было в багажнике, на особый случай.
Там, на другом конце - Димкина квартира. Там свечки из Икеи, фонарики над койкой, там круглый траходром и их общая старая жизнь. Там мягкое радушное тепло в складках одеяла из верблюжьей шерсти, и тем же теплом дышит гладкое бедро, ничем не прикрытое, и сыпятся длинные волосы, в остатках лака, в сладком отзвуке духов - на особый случай, и размазана косметика по наволочке, какая-то новая Она разливает вино на незнакомой кухне.
- Прямо щас: двести грамм. Закройся и жди, поспать можешь. Телефон заряжен?
- У тебя есть запаска?
- Решим. Сейчас тебя и поменяем, и переобуем, и бантик завяжем. Ты у обочины?
- Да...
- Вот там и стой.
В сторону, :
- Ну ты же дождешься?
- И дождусь. И постель согрею. И завтраком накормлю.
- Обедом.
Больно ласковый голос, для брошенной бабы. На блядей что ли, все-таки, перешел?
- Девчонкам - привет.
Улыбка - брызжет и плещется.
- Привет вам, девчонки!
Звякают ключи: бросили - поймал. Сережа-то хотел сказать - кончай сосаться, сволочь, у меня пальцы в ботинках немеют, но не сказал, славу богу, как здорово, что не сказал.
- В машину.
- Да.
Дверь за ним хлопнула.
- И выпей. Выпей, я серьезно говорю. И печку включи.
- Ну как-нибудь разберусь-то я - без тебя?
Бежит по лестнице.
- Муся тебя ждет домой?
Да? Нет? Он не помнит. Звонить не будет, это точно.
- Дим...
Вышел из подъезда, сработала пищалка. Дима.
- Трубку вешай, шлю координаты.
День рожденья у него - в июле. И да, Сережа проебал.

@темы: Кроме меня

16:51 



Самая главная прелесть рукастых фоток с вечеринки в том, что после них можно сделать вид, будто все у всех в порядке.

@темы: le me

16:24 

И вот это вот блядство в шапке - это женщина, которую он любил. Любил всемерно, до состоянья студня, до ночного безмолвного транса, до полного отупения. Любил - за то, что блядство в шапке. За снежную легкость движения - когда выскакивала к нему из-за двери служебного входа. За большие глаза, без предложения и без вопроса. За решительное желание не быть красивой, не поворачиваться лучшей стороной. За бессловесную неуловимость смеха. За то, что - кажется - никогда не любила его.

@темы: Неужтно клясться днем вчерашним

04:09 

Новый оридж

Название: Неужто клясться днем вчерашним
Размер: миди
Рейтинг: NC-17, с первой главы
Примечание: история милой поблядушки Светочки и хорошего младшего брата Пети, которые живут в одном теле на двоих.
Глава 1
читать дальше

Глава 2
читать дальше

Глава 3
читать дальше
запись создана: 09.10.2015 в 14:01

@темы: Неужто клясться днем вчерашним

02:59 

Тебя снимают в студии на Бронной. Красота - неправильное слово.
Белый задник, перед ним - человек, которого нет. Он мне кажется смутно знакомым, но не потому, что он - ты. Рубашка с последнего сета для LMA, джинсы со студийной вешалки, обувь с чужой ноги, ты часто-часто моргаешь, рот приоткрыт, взгляд беспомощный и жалкий: в глаз попала ресница. Загримирован так жестко, что не решаешься трогать лицо руками. Тебя подстригли. По-другому уложили волосы. Они убрали все лишнее, все, что делало тебя тобой, и теперь смотреть на тебя - приятно и спокойно. Ты похож на всех остальных - на которых спокойно, на которых приятно смотреть. Ты на снимках будешь худее: это вранье, твое тело никогда таким не было, совсем никогда, даже десять лет назад, когда запястье торчало из рукава куртки, и внутрь набился снег, и я чувствовал, как оно мерзнет, - тонкое, тонкое запястье, хрупкий локоть, при сильном плече, при крупной мужской руке. Тогда тебе великоваты были твои зубы - таким худым было лицо - и скобки-ямочки включались на щеках, в любой момент, и жестко было падать на тебя, когда я сбивал тебя с ног, но даже тогда - твое тело было другим. Оно было твоим, и я запомню его - твоим, с широковатыми бедрами, с мясистыми боками, с жирком на животе, с веснушками на плечах. Я запомню складку на твоей шее: когда ты вскидываешь голову, и родинка исчезает под воротом, и волосы торчат куда попало, и я хочу поцеловать тебя в затылок. Хорошая картинка удивляет в меру. Она не кренит тебя и не тревожит, она ничего не меняет в тебе, глаза отдыхают, и никто не подступает слишком близка. Замазана каждая пора, вторая родинка - на твоей щеке, сосуды и прищки, ранние морщины вокруг глаз, возле уголков рта. Твои улыбки. Твои гримасы. Твои трехчасовые телефонные переговоры. Твои сигареты. Виски на завтрак. Два часа сна перед утренним сексом. Матюки - с "выключенным звуком", пока заказчик на проводе. Я и каждый раз, когда тебе приходилось быть умней и терпеливее. Все это никому не нужно, кроме нас, и нам-то нужно - через раз. И даже если это все, что стоит о нас знать, - кому какое дело?
Ты спрашиваешь, когда заканчивают:
- Вроде неплохо получилось.
Я пожимаю плечами: хороший способ зайти за умного, он никогда меня не подводил.
Увидеть тебя не красивым, смотреть на тебя и смотреть еще - единственный способ любить тебя, единственный шанс тебя полюбить - и к лучшему, что им пока пользуюсь только я. Я сам себе кажусь молодцом, я сам себя хвалю за широту души, за доброту и верность, сам себе вру, что мне не страшно. Однажды кто-то придет. Кто-то увидит тебя в шесть часов утра, в засаленной толстовке, в прокуренном доме, помятого и тоскливого, крепко затраханного, со слипшимися ресницами и сальной челкой, с ранней, досадливой старостью на подходе. Кто-то увидит тебя - и поймет, вслед за мной, чего это стоит, и больше не сведет с тебя глаз.

04:51 

Каникулы провел дома и всех тобой заебал. Рассказывал, какой ты отличный, истории кончились быстро, но я-то хотел не истории, я просто хотел повторять - Валя, Валера, Валечка, и так без конца, две недели подряд. Так и сделал. Еще хотел рассказать, как ты закрываешь глаза и жмешься щекой к подушке, когда ты уже все, а я - еще нет, но об этом рассказывать некому: а надо, надо переложить тебя куда-то из моей дырявой головы, надо, чтобы ты где-то хранился, пока мы тут делаем черт знает что. Чтобы я тебя потом - когда мы сопьемся или, что страшнее, не сопьемся, - чтобы я достал тебя оттуда и сказал: какой ты Валечка красивый, давай, пожалуйста, ебаться, пока хотя б у одного из нас стоит. Валечка, прижмись щекой к подушке. И представь, что сейчас все было.
Я еду назад.
Мусор вынеси.
И колбасы купи.
И мы с тобою завтра не идем на пары.

@темы: Когда я был большим

01:48 

Ходили с Чарли на "Родину", внезапно - хороший фильм. Местами искренний. Местами умный. Без смущения, страха и стыда задающий вопросы и дающий ответы. Ответы нам не все понравились, от одного так мы синхронно взлетели на Плутон, но тут уж ничего не поделаешь - бывает. В России вообще стараются не делать кино личное и в полную силу, поэтому за попытку всегда спасибо.
Кроме прочего: Петя Федоров в роли чуть повзрослевшего Штыка выбил в ностальгическое русло. Как-то даже подумалось, не встретит ли его Абрам с самолета на родине. Плохо, когда секс-фетиши - живые и рядом с тобой. Плохо, когда живые люди рядом с тобой - секс-фетиши. Вдвое хуже, когда они - Абрам.

00:45 

Из police au

Когда Джеймс возвращается домой, он не включает свет. Не видно, брошены ли ботинки в прихожей, не видно ни пустого крючка, ни кожаной куртки на крючке. Нет ни соблазна, ни разочарования. Ни страха. И Джеймс не делает лишнего, не думает лишнего, не думает вообще. Он живет здесь не первый год. Он знает эту квартиру на ощупь. А в гостиную с улицы проникает свет, и Джеймс идет к холодильнику, загорается лампочка, он достает бутылку, лампочка потухает, Джеймс садится за стойку, и пока он не выпьет свое, Джеймс не встанет, и пока Джеймс не встанет, за дверью может быть оргия с карликами, парад слонов или черная месса, его это не колышет, он последний человек на планете, и это его полчаса тишины. Когда Джеймс заходит в спальню, ему, обычно, плевать, есть там Джон или нет, где он шляется, с кем он шляется, и, что опаснее, что хуже, - шляется ли он вообще. Не надо задавать себе этот вопрос, не надо давать себе шанс на ответ, на глупый, глупый, сентиментальный ответ, каким бы он ни был. Не надо быть таким доверчивым - и недоверчивым. Это не его печаль. Он не будет тем, кому не насрать. Он не хочет знать.
Ровным счетом ничего не хочет знать.
И он не помнит его графика дежурств.
И он не пробует приехать: пускай не раньше, а просто вовремя, или хотя бы с опозданием на час, - в те дни, когда Джон дома, а отсыпной - с утра.
Нет, Джеймс не надеется увидеть его в своей постели. И Джеймс не ждет теплого желтого света, тихой возни, включенного приемника, - когда поворачивает ключ в замке.
Иногда - когда Джеймс не успевает спохватиться - он жалеет: о том, что у них столько было - но никогда не было друг друга. Это все неверные выводы, из неверных вводных и неверных мотивов, это ошибка, растущая из ошибки, и влекущая новые, опасные ошибки за собой, но время от времени - Джеймс ошибается, Джеймс не может остановиться. У них "столько было". Столько - чего? Что у них был? Какое вообще может быть "у них", кто они друг другу? Кому из них двоих это надо? Кто из них что-то кому-то обещал, кто из них в это поверил? Чему тут можно верить - они двое малоприятных друг другу людей, которым не за что друг друга уважать, которым не с чего друг другу доверять, и когда Джеймс спрашивает - его, себя, про себя, вслух спросить он так и не решился, знает, что не решился, но все равно добавляет, что это к лучшему, что правдивого ответа он не получил бы, что вопрос - пустой, и так никто никогда ничего не выяснил, и ему тридцать девять лет, и пора бы уже, пора, пора, пора привыкнуть к тому, что мир такой, какой есть, и некоторые вещи просто не происходят, некоторые вещи приходится сожрать и не выблевать, и вот это жизнь, мой мальчик. Когда Джеймс спрашивает, почему Джон позвонил в его дверь, Джеймс не находит ответа. Он не знает, почему Джон остался. Он отлично знает, почему позволил ему остаться, и надеется, что об этом никогда не узнает Джон: но Джон знает, конечно, знает, и это рождает в нем ничего, кроме брезгливости и презрения, и тут Джеймсу нечем заслониться, потому что Джон в своем праве, и ничего, кроме брезгливости и презрения, не может вызывать это отчаянье, эта незаглушимая потребность, нужда, которая разрушает и гордость, и здравое соображение, и все, чем ты был, и все, на чем ты хотел удержаться. Два малоприятных друг другу человека, которые так мало друг о друге знали - а должны были знать еще меньше. Незнакомцы в пустоте, где не на что опереться и не к кому прислониться. Случайные попутчики, и окна в изморози, голова в тумане, мили пролетают, как во сне, и никто из них не в силах думать о том, куда их несет.
Так Джеймс говорит себе. Плохо уже то, что говорить приходится. Плохо все, и полчаса тишины, и пустая квартира, полный стакан с пустой головой, Джон, которого черти где носит, Джеймс, который это заметил, дни, которые застают их вместе, и история, которой не было, которую он не в силах оказался закончить - но которая толком никогда не начнется.
Так Джеймс говорит себе.
Свет от фонаря падает на диван, и вдруг он так ясно, на грани воспоминания и галлюцинации, видит: пятнадцать лет. Босяком. Шторы задернуты, и тихое солнце, робкая улыбка ноября, сквозь узкую щель. Черные кудри, его футболка, прожженная на животе сигаретой, прошлой ночью они занимались любовью - занимались любовью, они не трахались тогда, и не важно, что не было между ними никакой любви, не важно, кем они были друг другу, - усталость, которой не может быть у пятнадцатилетнего мальчишки, неоткуда успеть, кудряшка на виске, он поднимает голову, почувствовав, что Джеймс на него смотрит, и он улыбается, настойчиво и упрямо, протягивает Джеймсу свою улыбку, впихнул бы в руки, если бы можно было вот так ее отдать, и когда Джеймс проходит мимо него, растерянный и уязвимый, этот мальчик, пятнадцать лет, господи, пятнадцать лет, ловит его ладонь, и встает босыми ногами, грязными, на диванную подушку, и это он нагибается к Джейису, когда они целуются, и его ладонь, тяжелая ладонь взрослого мужчины, которому хватило бы сил остановить тебя, хватило бы, что бы ты там ни думал, она согревает Джеймсу затылок, он врет, всем своим существом, что все пошло так, как надо, и нечего бояться, и незачем бежать, и Джеймс недостаточно хорош, недостаточно стоек, чтобы сопротивляться.

05:43 

Хэдканоны и police-au



То, что Джон не второй номер, очень осложняет ситуацию. Ему приходится делать те же вещи, жить той же жизнью, огребать тех же пиздюлей и удовлетворять те же потребности, что и обычному второму номеру - у первого. Но у второго номера - это потребность сердца, это в его натуре, а Джона это тяготит и угнетает. Опять же, второй номер радуется собственной незаменимости, и для него уязвимость и беспомощность первого номера - это открытая дверь, возможность, это своего рода награда. Для Джона его незаменимость - хрупкая гарантия сомнительной безопасности и постоянное напоминание, что такая гарантия ему нужна, что он под угрозой. Уязвимость Джеймса для него все больше и больше смотрится, как слабость, причем унизительная и неприятная слабость, а не удачная слабость, которой он сможет умело воспользоваться (он не хочет ею пользоваться: результат не стоит труда, с Джеймса нельзя взять то, что Джону нужно). Кроме того, Джон имеет дело с реальными вещами, а не с фантомами в своей голове, поэтому там, где второй номер видит: "О, мой первый горит. Кто-то должен его потушить! И это буду я! И я нужен! И никто, кроме меня, тушить не бросился! Я сейчас еще и руки обожгу, и тогда будет совсем заебись", Джон думает: "Ебаный в рот, мой мужик горит! Это ж пиздец как больно. А если бы я не увидел и не потушил? А он еще и сам себя поджог, больной уебок. В который раз, блядь". Необходимость тушить он воспринимает, по сути, гораздо более серьезно, чем второй номер, и она его гораздо сильнее обременяет. При этом на вопрос: "а на хер мне вот все вот это надо?" Джон ответить не может, потому что Флинт-то - первый номер. И первому номеру не нужна еще одна планета, ему нужен спутник, который будет вокруг него вертеться, или далекое великое солнце, вокруг которого будет вертеться он. Будь у Флинта второй номер - радовался бы тому, что Джеймс доверяет именно ему, говорит именно с ним, держится именно за него, ему поручает решать свои проблемы, ему показывает свои уязвимые стороны, его просит не уходить. Для Джона - красная цена всему вот этому десятка, в базарный день. Это убытки, а не бонусы, обязанности без прав и бездонная дыра, в которую постоянно нужно сбрасывать еще и еще себя. Поправить положение здесь нечем, потому что центр мира у Флинта с Флинта никуда и никогда не сместится, более приятным парнем он не станет - не понимает, как это работает, а его любовь будет надежно держаться - для него - на двух вещах: он будет рядом, чтобы защитить или отомстить, если с Джоном что-нибудь случится, и он не даст ему уйти. Опять же, для Джона это - не прочная основа, а бесполезный, обременяющий пиздец, потому как проблем от Флинта в два раза больше, чем защиты, защищать его - то есть свои инвестиции - будет, в понимании Джона, любой чувак, который каким-то образом в нем заинтересован, Джеймс здесь не уникален и не являет какого-то особого, ценного отношения, а "не дам уйти" означает, что горбатиться на этого мудака придется и дальше, без отпусков и выходных.
Остается только один вопрос: почему он не уходит? В сериале есть несколько хороших ответов. В police-au нет ни золота, ни команды, ни даже ампутированной ноги. Остается, видимо, только Джеймс.

17:06 

Новый оридж, 2

Название: Когда я был большим
Размер: миди
Рейтинг: NC-17, в перспективе
Материал: русреал
Предупреждение: домашнее насилие, партнер - как девайс для кинков, психологическое насилие
Описание: жили-были два мальчика, очень любили друг друга. Само по себе, как обычно бывает, это ничего не стоило, и один мальчик пошел подальше, а другой пошел, куда глаза глядят. Встретились через девять лет. Один - по-прежнему один, и это главное, что ему удалось. Второй - в эпицентре большой счастливой любви по всем законом мелодрамы, и его срочно надо спасать, пока дело не кончилось в слезах.

читать дальше

03:57 

Ну авосюшки.
Мы тут продолжаем вспоминать детство. Кто-нибудь помнит, где в Бедной Насте Репнин драматично падал во дворе поместья, такой весь в белой рубашечке посреди зимы?

02:53 

Бестолковые глупые мальчики, как их надо было отстаивать, как их надо было беречь и защищать, неотступно, никого не слушая, не сдавая назад. Не предавать их, не предавать. Не важно, как они были не правы, как они были смешны, как старательны, как наивны в своем желании быть особенными, быть непробиваемыми, быть взрослыми, и злыми, и жестокими. Маленькие свинтусы, дешевые пижоны. Мир влетал в них на полной скорости, сбивал их с ног, наводнял их, топил, и каждую секунду - всего на свете было через край, и они хотели еще, и они любили - так сильно, никого, но так сильно, таким готовым и бесстрашным было сердце, и ветер нес их вперед, и ноги едва касались земли, и как же они старались не быть собой, какими неповоротливыми, какими неловкими они себе казались, и кто же знал, что это волшебство исчезнет, и вот такими они не будут больше никогда, и этих мальчиков не станет. Бедных мальчиков. И Даня тосковал по ним до слез.

@темы: Когда я был большим

17:53 

Название: Friend of mine
Фандом: формально Black Sails, но тут требуется оговорка. Из очень странной беседы с adxiii родилась идея сделать современное АУ про полицию и преступность Нью-Йорка, и это, собственно, оно. К Парусам история имеет очень и очень опосредованное отношение. В принципе, если сериал вы не смотрели - ничего при прочтении не потеряете.
Пейринг: Джеймс Флинт/Джон Сильвер, Билли Бонс|Джеймс Флинт, Джон Сильвер|Билли Бонс|Джеймс Флинт, Джек Рекхем/Энн Бонни, Макс/Элеонор.
Размер: миди
Рейтинг: NC-17
Статус: в процессе

Предыдущие главы:
shworlddown.diary.ru/p205749802.htm

5
читать дальше

23:20 

БЛЯДЬ, А ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ ОБ ЭТОМ?



запись создана: 03.10.2015 в 23:58

20:30 

А это был вечер в Лондоне, стемнело за окном, каждое слово выползало изо рта с трудом, и посредник, которому они платили по восемь штук в месяц (фунтов, вашу мать, фунтов, это два раза доллар, Мусь, это тебе не хуй дрочить), рассказывал, как ничего нельзя поделать, и счет им не откроют, "Политика, политика, it`s such a complicated situation. So risky". Надо было ответить, что если не risky брать по восемь штук - то можно и банк найти, где эти бляди не будут выебываться. Мы им Гитлера побили, а они нам мозг ебут. Надо было ответить хоть что-нибудь, но - смешно, а толку, - он так отчетливо помнил пигалицу в баре, красные губы, большие очки, не на десять баллов, но грудь красивая, получше тогда никого не было, и она, в общем-то, должна была быть польщена, что с ней возятся, покупают ей выпивку, как будто она того стоит, и болтают с ней, хотя прекрасно могли бы обойтись без нее: было только одиннадцать и было, куда поехать. Шутили. Смеялась. Смеялась - но не звонко, не так честно, как в тот момент, когда Сережа вставил пару слов по-английски, сумничал что-то, что-то в терминологии, и как она заливалась. Английская гимназия, их так учили, тогда считалось, что это хорошо, считалось, что нужно сдохнуть - а освоить, ставили произношение, и вот теперь эта девчонка, двадцать лет, красные губы, заливалась и стучала ладонями по столу, а он мог купить ей тот бар, но не мог заставить ее перестать. И что было делать? Не с девчонкой: с ней ничего сделать было нельзя, он послал ее, но она не расслышала, и он порадовался, что не расслышала, стало стыдно за себя - мгновенно - хотя, вообще-то, секунду назад он мог бы ее и ударить: не рядом стояла, не дотянулся. Она не услышала. Он заплатил по счету - не глядя, должно было хватить, - и пошел сам, подальше. Димка извинился перед ней (на кой черт? Ну красивая грудь - ну да, но это уже от жадности), а она никак не могла отдышаться.
- Он обиделся? О! Ну постой! Не обижайся. Ты просто - у тебя так смешно получилось. А скажи еще что-нибудь?
Димка догнал его.
- Да нормально ты говоришь, бога ради. Тебя понимают?
Ну, понимают.
- И в чем проблема тогда? Ты чего себя жрешь?
И в чем проблема? "Не уходи! А скажи еще что-нибудь!".
На встрече был переводчик. Можно было начать говорить через него. Внезапно. А как он это объяснит? А почему он должен объяснять? Это он что ли берет по восемь штук и не может устроить счет банке?
Был вечер в Лондоне, а на секунду показалось, что это Москва. Зима. Синие тени на снегу. Из темного двора с громадным, неподъемным небом - на улицу, тоже огромную, сокрушительно огромную, и она переполнена огнями, надписями, людьми и шумом, она сейчас обрушится под землю, а тебе шесть лет, сырые варежки на резинке, из носа течет, и снег лупит в очки. С шести лет учить английский - чтобы эта дрянь смеялась. Интересно, папе было тяжелее, в девяностые, с электронным словарем на батарейках? С другой стороны, они все такие были в девяностые, а какое оправдание у Сережи?
В общем, во всем этом Марусин звонок случился как-то очень вскользь и очень несуразно.
- По-моему, я рожаю.
Он сказал ей:
- Погоди, я не могу.
Она обычно сама после этого вешала трубку, но в этот раз не повесила, он не понял в тот момент, почему, но пришлось добавить:
- Я что-нибудь придумаю.
Потом он отвлекся, а вспомнил о том, что вообще должен был что-то сделать, минут через двадцать, когда попросили перерыв. Пот ударил в подмышки. Ослабли ноги. Что бы он ни сделал - он чувствовал - он все испортит. "Не трогай, сломаешь". Он был один, под непосильной важностью этого события, под неподъемным черным небом, и от страха, от чувства, что что угодно - его руками, от него вообще, - будет сделано неправильно, накатила тоска. Он набрал Димке и дозвонился за три гудка.
- Слушай, позвони Мусе, что-то там у нее случилось. Я тут совсем не могу говорить - жуть, что такое. Все. Прости.
Он бросил трубку и повернулся в кресле, к пустому круглому столу в арендованном офисе, где у него был свой кабинет - и где он проводил от силы семь-восемь дней в году. Да, он примолчал о том, что на Димку повесил. То, что ему вообще пришлось примолчать, говорило о Димке не больше хорошего, чем о нем самом. По крайней мере, он позвонил. По крайней мере, он знал, что - поговорив с Мусей - Димка уже не сможет слиться. А если сольется - ну, в конце концов, вызовет она скорую, не маленькая. "Я рожаю". И чем он здесь ей поможет? Через десять минут все вернулись в переговорку, и продолжился вечер в Лондоне, и еще через час Сережа выходил поговорить в коридор, потому что с того конца на него орал Димка, но это все было к лучшему, это обнадеживало и успокаивало, и он был собой, в принципе, доволен, он решил проблему, позаботился о Мусе.
Поужинали.
Пошел в бар, чтоб потом как следует уснуть. Заблудился по пути в отель. Зашел в паб погреться. Там были ребята-студенты, шотландцы. Говорили, кстати, еще хуже, чем он. Он угощал их ершом - рашн-ершом, с "рашн" водкой, которая на самом деле была "Абсолют", и дорогая, как сука. Они не знали, сколько ему лет, кто он такой, где он не прав. Там была девушка по имени Дора. По привычке, он тронул ее локтем, когда расходились. Время было делить такси, чтобы потом делить кровать. Спохватился уже на улице, но нехотя, рассеянно, как с просонья.
В половину третьего Димка набрал его по гостиничному телефону - Сережа свой выключил - и сказал, что у него родился сын.
- Как назовешь, мерзавец?
Сережа сидел на краю постели, еще в ботинках, в пальто, нужно было пойти пописать, и губы онемели от выпивки.
- Хотя знаешь, что? Пошел на хер. Не заслужил. Мы тебе письмом сообщим, заказным.
Так у него появился Славка. Следующие шесть лет все подряд спрашивали - у Славки и у них с Марусей - откуда у ребенка крестный, если он - не крещеный.

@темы: Кроме меня

15:18 

Чужая свадьба - это всегда чье-нибудь дело, если бы люди не хотели быть чьим-то делом, они бы не собирали две сотни гостей, не регистрировали в загсе официально свое житье-бытье, свою пару, самое большое пока свое творение. Свадьба - всегда чье-нибудь дело, и когда вполне успешный у женщин, вполне успешный вообще, из вполне хорошей семьи, с вполне приличным наследством мальчик женится на девочке, которая, в общем, скорее с Урала, чем из Москвы, и скорее чужая, чем своя, и скорее страшненькая, чем нет, тут требуется какое-то объяснение.
Марусина внешность и манера, в которой Маруся себя держала, тоже требовали объяснения, и в конце концов Марусю в целом стали объяснять тем, что - наверное - они просто счастливы. Раз уж ничего лучшего про них сказать нельзя.
И они были просто счастливы. И Маруся была просто хорошей. И просто любила его, что тоже ставило всех в несколько неловкое положение - особенно неловко с этим было Димке - но все со временем привыкли. Марусина любовь была неприятно искренней - и никак не сервированной. Она не скрывала эту любовь, как положено умной женщине, знающей, как себя поставить. Она не выставляла ее, гордо и пламенно, сделав на нее главную ставку. Маруся таскала свою любовь с собой повсюду и выглядела с ней, как выглядела бы хорошо одетая женщина, которая на светском мероприятии, скажем, на благотворительном аукционе, повсюду таскает с собой мешок из продуктового. Это было неуклюже и не к месту, и из какого-то совсем другого мира, который никак не должен был протекать в этот, в правильно обставленный мир. Люди видели это, это видели другие женщины, они подбирали слова, чтобы как-то поговорить с Марусей, как-то ее предостеречь и что-то ей посоветовать, но никак не решались, и в конце концов пришли бы к выводу, что если Маруся сама не понимает, что делает, то и говорить с ней нечего, но было важное обстоятельство: Сергей тоже все видел - и ему то, что он видел, нравилось, и сперва никто в это не верил, но ему нравилось долго, нравилось уверенно и с полной искренностью, и всем однажды пришлось согласиться, что если Сергею нравится - то это, конечно, совсем другое дело, и Маруся, в общем, очень мудрая женщина, если так все предугадала.
А на самом деле, ни чем другим это кончиться не могло: с того момента, как однажды утром, ни с того ни с сего, Сергей вдруг назвал девушку по имени Марина Марусей, и только так и стал звать ее с тех пор. Он хотел сделать ее своей еще до того, как понял это, до того, как решился что-то для этого предпринять и нашел какие-то прямые слова, он дал ей новое, свое имя, и скоро все стали звать ее Марусей, и так для всех она стала Его Марусей, а не какой-то отдельной Мариной, хотя никто ни о чем не договаривался, ни о чем не объявлял и ни с чем друг к другу не приходил. А как-то вечером он вез ее домой и остановился у ее подъезда. Они говорили еще полчаса, падал снег и работали дворники. Работала печка, и слегка клонило в сон. На капот прыгнула кошка. Маруся жила с родителями. Когда он замолчал, она из машины не вышла, и тогда вышел он - чтобы убрать кошку, а потом они поехали в квартиру к Димке, потому что у Сергея тогда жила девушка, и она еще ничего не знала о получасовом сидении в машине, о бесконечном разговоре и о том, как падал снег, а как рассказать ей, Сергей тогда еще не понимал.

@темы: Кроме меня

00:03 

В связи с выходом Легенды, где Том Харди играет обоих братишек, поднимаю текст.

Название: Mercy, Mercy.
Размер: мини.
Рейтинг: NC-17
Примечание: как не странно, все, что здесь происходит, вполне исторически точно.
На момент действия исполнение этой песни, думаю, выглядело вот так:


Часть первая.
читать дальше
часть вторая. Закончено.
читать дальше
запись создана: 06.10.2011 в 01:49

18:48 

В голове - помехи и шумы, во рту - ни единого внятного слова, как после зубного: мычание, слюна и заморозка, и все как будто не твое, и губы не двигаются, как привык, и ты беспомощен, как младенец. По большому счету - в объективной реальности, по сути дела, - вы друг другу никто, и не первый день, и пора привыкнуть. И ты привык, давно. Ты хотел и смог. Но твое тело помнит.
Оно не знает, что такое объективная реальность. И что ему до долгих объяснений. И наплевать, кто первый начал. И все равно, что он сам перестал звонить, и совсем пропал, уехав в отпуск - вроде, - и потом никогда толком и не вернулся. Плевать даже, что это к лучшему. И что вам не о чем поговорить. И что не войти в одну реку дважды. И что люди меняются. Вообще плевать, что он не самый лучший человек. И на то, какой ты с ним. На важные решения и большие перемены плевать тем более.
Тут речь ведь не о планах, не о спасенье вашей дружбы, не о том, чтобы встать и поехать к нему. Тут вообще - речи нет.
Это как жажда, и усталость, и холод - в этом нет никакого переживания, никакого выбора, ничего, из чего можно делать выводы. Это просто кусок мяса, в котором он живет. И тоска тела, смутная, бездумная потребность в прикосновении, в чужом присутствии - она неотвязна, неумолима, она держится на коже, пульсирует внутри, она здесь каждую минуту, во сне и наяву, и это не повод для решительных действий, не причина менять свою жизнь, но когда краем глаза видишь его на другом конце зала, огромная, чужая сила толкает в спину - подойти, прислониться, стоять рядом с ним, наесться, наконец-то, впрок, присосаться к нему. Этому, в общем-то, в последнюю очередь стоит предавать значения. И это ни уму, ни сердцу. И это остаточное явление, привычка. Но как отделаться от нее, ты не знаешь. И если он протянет руку - ты придешь, ты знаешь, что придешь. Не слушая: ни ум, ни сердце, не ища причин, ни принимая решений. Ты надеешься, что он не позовет. И держишься подальше. И надеешься, что забудешь: со временем. Что все пройдет. И боишься его: больше, чем чего бы то ни было, когда бы то ни было. Боишься еще и потому, что он, конечно, знает.

@темы: Кроме меня

23:17 

Чарльз Бровьер, зацени, что я нашел.

Куйбышев, сорок третий год.
Чтобы открыть дверь, маленькое тельце на руках пришлось придерживать коленом - как коробку с пайком. Митя отпер, убрал в карман ключ, поднял к плечу опавшую головку - и погладил этого чужого, еще не красивого, не привычного глазу мальчика по грязным, жестким волосам. Он уже спал, уже не лежал голодным обмороком. Митя чувствовал по тому, как он притягивался, льнул к теплу, как легче стало нести его по улице, как он сильнее сжался, когда ушли с холода. Сердце, бившееся в этом хрупком, опасно хрупком тельце, казалось непомерным. Огромная, требовательная, непримиримая сила. Она требовала и еды, и света, и жизни, и ласки, и печки, и койки, и мамы, и большой любви, и что у Мити было для него? Что у Мити было? Чуть больше, чем он не получил там, где Митя его взял. Чуть меньше, чем вообще могло хватить кому-то.
А у Вари в комнате на круглом столе лежала белая скатерть, и на скатерти лежало письмо с конвертом - как будто пришло вчера. Пришло, на самом деле, уже два месяца как, и нечего юродствовать, и кто знает, что стряcлось с тех пор, и незачем читать его детям по вечерам, незачем перечитывать его перед сном, слезливая, упертая дура, Митя вот даже его не читал, Митя о нем не спрашивал. Почему? А Митя железный, чтоб спрашивать?
Федина фотография на комоде: просто, бесхитростно, вот, я жена офицера, жена красноармейца, жду его назад. Неудержимая поэзия черных Фединых кудрей, ни вкуса, ни меры, и щедрая, избыточная красота: чья она теперь? Этому бы мальчику - Фединой горячей крови, пить, как материнское молоко, расти и греться, отращивать кудри, дышать полной грудью, не знать ни страха, ни отчаянья, ни одиночества, и - ох, не дай бог, не дай бог ему этот легкий шаг и бездумную решимость.
Митя уложил мальчика на пол - потерпи, прости, прости, здесь не так уж тепло, но лучше, чем ничего, - расстегнул свою шинель, закутал его. На кровать? А если вши? Здесь мальчишки, только этой радости им не хватало. Уложил на сдвинутые стулья.
Вбежала Варя: руки в мыле, вытирала о передник. Купала сыновей, из ванной были слышны плеск, спор, один топил другого. Что ж ты не запираешь комнату, кретинка? Заходи, кто хочешь, бери, что плохо лежит. Кто о тебе позаботится, если этот - черные кудри, спелые губы, где тебя носит? - не вернется с фронта? Неужели я? Почему я?
Вера посмотрела на ребенка. Митя объяснил:
- Я провожал тут одну даму, из дома офицеров. Она забыла это дома. Решила, что бог с ним. Как думаешь, живой?
Она не спросила - тут двое, куда мне третий? Не предупредила, что Мите носить еду на него, - она бы и той, что носил, не просила, она вообще ничего не просила, не знала, что может, голосок затухал посредине горла. Поправила шинель, прикрыла рукавом мальчонке грудь.
- Я суп погрею. Будешь суп?
В глазах была тревога. Не надо супа, скажи, что в письме на столе. Скажи сама, не буду спрашивать. Не ранен? Здоров? Еще не напросился в штрафбат или к стенке? А что он пишет? С кем служит? Если он спрашивал, как я, так все прекрасно: и будь он здесь, он очень был бы рад, что здесь, а не на фронте. Варя. Не ранен? Здоров?..
Соседка пряталась в своей комнатушке. Помалкивала, у нее там была внучка, и, кажется, еще одна баба. Чья? Сидели тиха. Сходить бы проверить - но лень куражиться. Вера грела на примусе, сходил к мальчикам, его мальчики разом встали в ванне - как солдатики, мыльная вода бежит по голым телам, а спины прямые, глаза жадные, и только честь не отдают, глупые, господи, какие глупые.
- Дядя Митя.
- Дядя Митя.
Не обижайте новенького, будьте так добры.
- Как дела, джентльмены?
Старший улыбнулся, младший хихикнул.
- Ну-ка в воду, продрогнете тут мне.
Младший сел первым, плюхнулся в воду, подняв брызги. Еще подрастет, будет совсем озорной. На этих щеках румянец, под этой кожей - солнце, и сила, и горячая еда.
- Ну-с, как достойные сэры свой день коротали?
Присел на табуретку. Рядом - дрова для колонки, от воды - пар, от мальчишек - тихое сияние, и куда же тебя понесло, куда тебя понесло, на кой черт ты срезал погоны, капитан НКВД, кому ты там нужен, в окопе, на мерзлой земле, мало там без тебя пушечного мяса?
- А я вам подарок принес.
Куда тебя понесло, черные кудри, солнце под кожей?
Из комнаты:
- Как тебя зовут?
- И-Илья.
- Ты спи, спи, Илюшенька. А потом будем кушать. Да? Потом будем кушать, а утром пойдем, погуляем.
Последнее письмо - два месяца назад. А фотография стоит на комоде, и в ней навсегда - двадцать пять лет, серые глаза, кровь горяча, будущее - безгранично. Сколько таких фотографий у мальчика-Илюши было в Москве, в Доме на Набержной, в просторной, хорошо обставленной квартире на пятом этаже, а теперь - Куйбышев, пустота, снег, треснувшие стекла, пыль на полу плотным слоем, тарелка перловки с матерью на двоих, ее старые платья, и через раз - мужчины из дома офицеров, которые не остаются до утра.
Варя, что в письме?

@темы: ОГПУ

World capital of sisterfucking

главная