• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
04:51 

Каникулы провел дома и всех тобой заебал. Рассказывал, какой ты отличный, истории кончились быстро, но я-то хотел не истории, я просто хотел повторять - Валя, Валера, Валечка, и так без конца, две недели подряд. Так и сделал. Еще хотел рассказать, как ты закрываешь глаза и жмешься щекой к подушке, когда ты уже все, а я - еще нет, но об этом рассказывать некому: а надо, надо переложить тебя куда-то из моей дырявой головы, надо, чтобы ты где-то хранился, пока мы тут делаем черт знает что. Чтобы я тебя потом - когда мы сопьемся или, что страшнее, не сопьемся, - чтобы я достал тебя оттуда и сказал: какой ты Валечка красивый, давай, пожалуйста, ебаться, пока хотя б у одного из нас стоит. Валечка, прижмись щекой к подушке. И представь, что сейчас все было.
Я еду назад.
Мусор вынеси.
И колбасы купи.
И мы с тобою завтра не идем на пары.

@темы: Когда я был большим

01:48 

Ходили с Чарли на "Родину", внезапно - хороший фильм. Местами искренний. Местами умный. Без смущения, страха и стыда задающий вопросы и дающий ответы. Ответы нам не все понравились, от одного так мы синхронно взлетели на Плутон, но тут уж ничего не поделаешь - бывает. В России вообще стараются не делать кино личное и в полную силу, поэтому за попытку всегда спасибо.
Кроме прочего: Петя Федоров в роли чуть повзрослевшего Штыка выбил в ностальгическое русло. Как-то даже подумалось, не встретит ли его Абрам с самолета на родине. Плохо, когда секс-фетиши - живые и рядом с тобой. Плохо, когда живые люди рядом с тобой - секс-фетиши. Вдвое хуже, когда они - Абрам.

00:45 

Из police au

Когда Джеймс возвращается домой, он не включает свет. Не видно, брошены ли ботинки в прихожей, не видно ни пустого крючка, ни кожаной куртки на крючке. Нет ни соблазна, ни разочарования. Ни страха. И Джеймс не делает лишнего, не думает лишнего, не думает вообще. Он живет здесь не первый год. Он знает эту квартиру на ощупь. А в гостиную с улицы проникает свет, и Джеймс идет к холодильнику, загорается лампочка, он достает бутылку, лампочка потухает, Джеймс садится за стойку, и пока он не выпьет свое, Джеймс не встанет, и пока Джеймс не встанет, за дверью может быть оргия с карликами, парад слонов или черная месса, его это не колышет, он последний человек на планете, и это его полчаса тишины. Когда Джеймс заходит в спальню, ему, обычно, плевать, есть там Джон или нет, где он шляется, с кем он шляется, и, что опаснее, что хуже, - шляется ли он вообще. Не надо задавать себе этот вопрос, не надо давать себе шанс на ответ, на глупый, глупый, сентиментальный ответ, каким бы он ни был. Не надо быть таким доверчивым - и недоверчивым. Это не его печаль. Он не будет тем, кому не насрать. Он не хочет знать.
Ровным счетом ничего не хочет знать.
И он не помнит его графика дежурств.
И он не пробует приехать: пускай не раньше, а просто вовремя, или хотя бы с опозданием на час, - в те дни, когда Джон дома, а отсыпной - с утра.
Нет, Джеймс не надеется увидеть его в своей постели. И Джеймс не ждет теплого желтого света, тихой возни, включенного приемника, - когда поворачивает ключ в замке.
Иногда - когда Джеймс не успевает спохватиться - он жалеет: о том, что у них столько было - но никогда не было друг друга. Это все неверные выводы, из неверных вводных и неверных мотивов, это ошибка, растущая из ошибки, и влекущая новые, опасные ошибки за собой, но время от времени - Джеймс ошибается, Джеймс не может остановиться. У них "столько было". Столько - чего? Что у них был? Какое вообще может быть "у них", кто они друг другу? Кому из них двоих это надо? Кто из них что-то кому-то обещал, кто из них в это поверил? Чему тут можно верить - они двое малоприятных друг другу людей, которым не за что друг друга уважать, которым не с чего друг другу доверять, и когда Джеймс спрашивает - его, себя, про себя, вслух спросить он так и не решился, знает, что не решился, но все равно добавляет, что это к лучшему, что правдивого ответа он не получил бы, что вопрос - пустой, и так никто никогда ничего не выяснил, и ему тридцать девять лет, и пора бы уже, пора, пора, пора привыкнуть к тому, что мир такой, какой есть, и некоторые вещи просто не происходят, некоторые вещи приходится сожрать и не выблевать, и вот это жизнь, мой мальчик. Когда Джеймс спрашивает, почему Джон позвонил в его дверь, Джеймс не находит ответа. Он не знает, почему Джон остался. Он отлично знает, почему позволил ему остаться, и надеется, что об этом никогда не узнает Джон: но Джон знает, конечно, знает, и это рождает в нем ничего, кроме брезгливости и презрения, и тут Джеймсу нечем заслониться, потому что Джон в своем праве, и ничего, кроме брезгливости и презрения, не может вызывать это отчаянье, эта незаглушимая потребность, нужда, которая разрушает и гордость, и здравое соображение, и все, чем ты был, и все, на чем ты хотел удержаться. Два малоприятных друг другу человека, которые так мало друг о друге знали - а должны были знать еще меньше. Незнакомцы в пустоте, где не на что опереться и не к кому прислониться. Случайные попутчики, и окна в изморози, голова в тумане, мили пролетают, как во сне, и никто из них не в силах думать о том, куда их несет.
Так Джеймс говорит себе. Плохо уже то, что говорить приходится. Плохо все, и полчаса тишины, и пустая квартира, полный стакан с пустой головой, Джон, которого черти где носит, Джеймс, который это заметил, дни, которые застают их вместе, и история, которой не было, которую он не в силах оказался закончить - но которая толком никогда не начнется.
Так Джеймс говорит себе.
Свет от фонаря падает на диван, и вдруг он так ясно, на грани воспоминания и галлюцинации, видит: пятнадцать лет. Босяком. Шторы задернуты, и тихое солнце, робкая улыбка ноября, сквозь узкую щель. Черные кудри, его футболка, прожженная на животе сигаретой, прошлой ночью они занимались любовью - занимались любовью, они не трахались тогда, и не важно, что не было между ними никакой любви, не важно, кем они были друг другу, - усталость, которой не может быть у пятнадцатилетнего мальчишки, неоткуда успеть, кудряшка на виске, он поднимает голову, почувствовав, что Джеймс на него смотрит, и он улыбается, настойчиво и упрямо, протягивает Джеймсу свою улыбку, впихнул бы в руки, если бы можно было вот так ее отдать, и когда Джеймс проходит мимо него, растерянный и уязвимый, этот мальчик, пятнадцать лет, господи, пятнадцать лет, ловит его ладонь, и встает босыми ногами, грязными, на диванную подушку, и это он нагибается к Джейису, когда они целуются, и его ладонь, тяжелая ладонь взрослого мужчины, которому хватило бы сил остановить тебя, хватило бы, что бы ты там ни думал, она согревает Джеймсу затылок, он врет, всем своим существом, что все пошло так, как надо, и нечего бояться, и незачем бежать, и Джеймс недостаточно хорош, недостаточно стоек, чтобы сопротивляться.

05:43 

Хэдканоны и police-au



То, что Джон не второй номер, очень осложняет ситуацию. Ему приходится делать те же вещи, жить той же жизнью, огребать тех же пиздюлей и удовлетворять те же потребности, что и обычному второму номеру - у первого. Но у второго номера - это потребность сердца, это в его натуре, а Джона это тяготит и угнетает. Опять же, второй номер радуется собственной незаменимости, и для него уязвимость и беспомощность первого номера - это открытая дверь, возможность, это своего рода награда. Для Джона его незаменимость - хрупкая гарантия сомнительной безопасности и постоянное напоминание, что такая гарантия ему нужна, что он под угрозой. Уязвимость Джеймса для него все больше и больше смотрится, как слабость, причем унизительная и неприятная слабость, а не удачная слабость, которой он сможет умело воспользоваться (он не хочет ею пользоваться: результат не стоит труда, с Джеймса нельзя взять то, что Джону нужно). Кроме того, Джон имеет дело с реальными вещами, а не с фантомами в своей голове, поэтому там, где второй номер видит: "О, мой первый горит. Кто-то должен его потушить! И это буду я! И я нужен! И никто, кроме меня, тушить не бросился! Я сейчас еще и руки обожгу, и тогда будет совсем заебись", Джон думает: "Ебаный в рот, мой мужик горит! Это ж пиздец как больно. А если бы я не увидел и не потушил? А он еще и сам себя поджог, больной уебок. В который раз, блядь". Необходимость тушить он воспринимает, по сути, гораздо более серьезно, чем второй номер, и она его гораздо сильнее обременяет. При этом на вопрос: "а на хер мне вот все вот это надо?" Джон ответить не может, потому что Флинт-то - первый номер. И первому номеру не нужна еще одна планета, ему нужен спутник, который будет вокруг него вертеться, или далекое великое солнце, вокруг которого будет вертеться он. Будь у Флинта второй номер - радовался бы тому, что Джеймс доверяет именно ему, говорит именно с ним, держится именно за него, ему поручает решать свои проблемы, ему показывает свои уязвимые стороны, его просит не уходить. Для Джона - красная цена всему вот этому десятка, в базарный день. Это убытки, а не бонусы, обязанности без прав и бездонная дыра, в которую постоянно нужно сбрасывать еще и еще себя. Поправить положение здесь нечем, потому что центр мира у Флинта с Флинта никуда и никогда не сместится, более приятным парнем он не станет - не понимает, как это работает, а его любовь будет надежно держаться - для него - на двух вещах: он будет рядом, чтобы защитить или отомстить, если с Джоном что-нибудь случится, и он не даст ему уйти. Опять же, для Джона это - не прочная основа, а бесполезный, обременяющий пиздец, потому как проблем от Флинта в два раза больше, чем защиты, защищать его - то есть свои инвестиции - будет, в понимании Джона, любой чувак, который каким-то образом в нем заинтересован, Джеймс здесь не уникален и не являет какого-то особого, ценного отношения, а "не дам уйти" означает, что горбатиться на этого мудака придется и дальше, без отпусков и выходных.
Остается только один вопрос: почему он не уходит? В сериале есть несколько хороших ответов. В police-au нет ни золота, ни команды, ни даже ампутированной ноги. Остается, видимо, только Джеймс.

17:06 

Новый оридж, 2

Название: Когда я был большим
Размер: миди
Рейтинг: NC-17, в перспективе
Материал: русреал
Предупреждение: домашнее насилие, партнер - как девайс для кинков, психологическое насилие
Описание: жили-были два мальчика, очень любили друг друга. Само по себе, как обычно бывает, это ничего не стоило, и один мальчик пошел подальше, а другой пошел, куда глаза глядят. Встретились через девять лет. Один - по-прежнему один, и это главное, что ему удалось. Второй - в эпицентре большой счастливой любви по всем законом мелодрамы, и его срочно надо спасать, пока дело не кончилось в слезах.

читать дальше

03:57 

Ну авосюшки.
Мы тут продолжаем вспоминать детство. Кто-нибудь помнит, где в Бедной Насте Репнин драматично падал во дворе поместья, такой весь в белой рубашечке посреди зимы?

02:53 

Бестолковые глупые мальчики, как их надо было отстаивать, как их надо было беречь и защищать, неотступно, никого не слушая, не сдавая назад. Не предавать их, не предавать. Не важно, как они были не правы, как они были смешны, как старательны, как наивны в своем желании быть особенными, быть непробиваемыми, быть взрослыми, и злыми, и жестокими. Маленькие свинтусы, дешевые пижоны. Мир влетал в них на полной скорости, сбивал их с ног, наводнял их, топил, и каждую секунду - всего на свете было через край, и они хотели еще, и они любили - так сильно, никого, но так сильно, таким готовым и бесстрашным было сердце, и ветер нес их вперед, и ноги едва касались земли, и как же они старались не быть собой, какими неповоротливыми, какими неловкими они себе казались, и кто же знал, что это волшебство исчезнет, и вот такими они не будут больше никогда, и этих мальчиков не станет. Бедных мальчиков. И Даня тосковал по ним до слез.

@темы: Когда я был большим

17:53 

Название: Friend of mine
Фандом: формально Black Sails, но тут требуется оговорка. Из очень странной беседы с adxiii родилась идея сделать современное АУ про полицию и преступность Нью-Йорка, и это, собственно, оно. К Парусам история имеет очень и очень опосредованное отношение. В принципе, если сериал вы не смотрели - ничего при прочтении не потеряете.
Пейринг: Джеймс Флинт/Джон Сильвер, Билли Бонс|Джеймс Флинт, Джон Сильвер|Билли Бонс|Джеймс Флинт, Джек Рекхем/Энн Бонни, Макс/Элеонор.
Размер: миди
Рейтинг: NC-17
Статус: в процессе

Предыдущие главы:
shworlddown.diary.ru/p205749802.htm

5
читать дальше

23:20 

БЛЯДЬ, А ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ ОБ ЭТОМ?



запись создана: 03.10.2015 в 23:58

20:30 

А это был вечер в Лондоне, стемнело за окном, каждое слово выползало изо рта с трудом, и посредник, которому они платили по восемь штук в месяц (фунтов, вашу мать, фунтов, это два раза доллар, Мусь, это тебе не хуй дрочить), рассказывал, как ничего нельзя поделать, и счет им не откроют, "Политика, политика, it`s such a complicated situation. So risky". Надо было ответить, что если не risky брать по восемь штук - то можно и банк найти, где эти бляди не будут выебываться. Мы им Гитлера побили, а они нам мозг ебут. Надо было ответить хоть что-нибудь, но - смешно, а толку, - он так отчетливо помнил пигалицу в баре, красные губы, большие очки, не на десять баллов, но грудь красивая, получше тогда никого не было, и она, в общем-то, должна была быть польщена, что с ней возятся, покупают ей выпивку, как будто она того стоит, и болтают с ней, хотя прекрасно могли бы обойтись без нее: было только одиннадцать и было, куда поехать. Шутили. Смеялась. Смеялась - но не звонко, не так честно, как в тот момент, когда Сережа вставил пару слов по-английски, сумничал что-то, что-то в терминологии, и как она заливалась. Английская гимназия, их так учили, тогда считалось, что это хорошо, считалось, что нужно сдохнуть - а освоить, ставили произношение, и вот теперь эта девчонка, двадцать лет, красные губы, заливалась и стучала ладонями по столу, а он мог купить ей тот бар, но не мог заставить ее перестать. И что было делать? Не с девчонкой: с ней ничего сделать было нельзя, он послал ее, но она не расслышала, и он порадовался, что не расслышала, стало стыдно за себя - мгновенно - хотя, вообще-то, секунду назад он мог бы ее и ударить: не рядом стояла, не дотянулся. Она не услышала. Он заплатил по счету - не глядя, должно было хватить, - и пошел сам, подальше. Димка извинился перед ней (на кой черт? Ну красивая грудь - ну да, но это уже от жадности), а она никак не могла отдышаться.
- Он обиделся? О! Ну постой! Не обижайся. Ты просто - у тебя так смешно получилось. А скажи еще что-нибудь?
Димка догнал его.
- Да нормально ты говоришь, бога ради. Тебя понимают?
Ну, понимают.
- И в чем проблема тогда? Ты чего себя жрешь?
И в чем проблема? "Не уходи! А скажи еще что-нибудь!".
На встрече был переводчик. Можно было начать говорить через него. Внезапно. А как он это объяснит? А почему он должен объяснять? Это он что ли берет по восемь штук и не может устроить счет банке?
Был вечер в Лондоне, а на секунду показалось, что это Москва. Зима. Синие тени на снегу. Из темного двора с громадным, неподъемным небом - на улицу, тоже огромную, сокрушительно огромную, и она переполнена огнями, надписями, людьми и шумом, она сейчас обрушится под землю, а тебе шесть лет, сырые варежки на резинке, из носа течет, и снег лупит в очки. С шести лет учить английский - чтобы эта дрянь смеялась. Интересно, папе было тяжелее, в девяностые, с электронным словарем на батарейках? С другой стороны, они все такие были в девяностые, а какое оправдание у Сережи?
В общем, во всем этом Марусин звонок случился как-то очень вскользь и очень несуразно.
- По-моему, я рожаю.
Он сказал ей:
- Погоди, я не могу.
Она обычно сама после этого вешала трубку, но в этот раз не повесила, он не понял в тот момент, почему, но пришлось добавить:
- Я что-нибудь придумаю.
Потом он отвлекся, а вспомнил о том, что вообще должен был что-то сделать, минут через двадцать, когда попросили перерыв. Пот ударил в подмышки. Ослабли ноги. Что бы он ни сделал - он чувствовал - он все испортит. "Не трогай, сломаешь". Он был один, под непосильной важностью этого события, под неподъемным черным небом, и от страха, от чувства, что что угодно - его руками, от него вообще, - будет сделано неправильно, накатила тоска. Он набрал Димке и дозвонился за три гудка.
- Слушай, позвони Мусе, что-то там у нее случилось. Я тут совсем не могу говорить - жуть, что такое. Все. Прости.
Он бросил трубку и повернулся в кресле, к пустому круглому столу в арендованном офисе, где у него был свой кабинет - и где он проводил от силы семь-восемь дней в году. Да, он примолчал о том, что на Димку повесил. То, что ему вообще пришлось примолчать, говорило о Димке не больше хорошего, чем о нем самом. По крайней мере, он позвонил. По крайней мере, он знал, что - поговорив с Мусей - Димка уже не сможет слиться. А если сольется - ну, в конце концов, вызовет она скорую, не маленькая. "Я рожаю". И чем он здесь ей поможет? Через десять минут все вернулись в переговорку, и продолжился вечер в Лондоне, и еще через час Сережа выходил поговорить в коридор, потому что с того конца на него орал Димка, но это все было к лучшему, это обнадеживало и успокаивало, и он был собой, в принципе, доволен, он решил проблему, позаботился о Мусе.
Поужинали.
Пошел в бар, чтоб потом как следует уснуть. Заблудился по пути в отель. Зашел в паб погреться. Там были ребята-студенты, шотландцы. Говорили, кстати, еще хуже, чем он. Он угощал их ершом - рашн-ершом, с "рашн" водкой, которая на самом деле была "Абсолют", и дорогая, как сука. Они не знали, сколько ему лет, кто он такой, где он не прав. Там была девушка по имени Дора. По привычке, он тронул ее локтем, когда расходились. Время было делить такси, чтобы потом делить кровать. Спохватился уже на улице, но нехотя, рассеянно, как с просонья.
В половину третьего Димка набрал его по гостиничному телефону - Сережа свой выключил - и сказал, что у него родился сын.
- Как назовешь, мерзавец?
Сережа сидел на краю постели, еще в ботинках, в пальто, нужно было пойти пописать, и губы онемели от выпивки.
- Хотя знаешь, что? Пошел на хер. Не заслужил. Мы тебе письмом сообщим, заказным.
Так у него появился Славка. Следующие шесть лет все подряд спрашивали - у Славки и у них с Марусей - откуда у ребенка крестный, если он - не крещеный.

@темы: Кроме меня

15:18 

Чужая свадьба - это всегда чье-нибудь дело, если бы люди не хотели быть чьим-то делом, они бы не собирали две сотни гостей, не регистрировали в загсе официально свое житье-бытье, свою пару, самое большое пока свое творение. Свадьба - всегда чье-нибудь дело, и когда вполне успешный у женщин, вполне успешный вообще, из вполне хорошей семьи, с вполне приличным наследством мальчик женится на девочке, которая, в общем, скорее с Урала, чем из Москвы, и скорее чужая, чем своя, и скорее страшненькая, чем нет, тут требуется какое-то объяснение.
Марусина внешность и манера, в которой Маруся себя держала, тоже требовали объяснения, и в конце концов Марусю в целом стали объяснять тем, что - наверное - они просто счастливы. Раз уж ничего лучшего про них сказать нельзя.
И они были просто счастливы. И Маруся была просто хорошей. И просто любила его, что тоже ставило всех в несколько неловкое положение - особенно неловко с этим было Димке - но все со временем привыкли. Марусина любовь была неприятно искренней - и никак не сервированной. Она не скрывала эту любовь, как положено умной женщине, знающей, как себя поставить. Она не выставляла ее, гордо и пламенно, сделав на нее главную ставку. Маруся таскала свою любовь с собой повсюду и выглядела с ней, как выглядела бы хорошо одетая женщина, которая на светском мероприятии, скажем, на благотворительном аукционе, повсюду таскает с собой мешок из продуктового. Это было неуклюже и не к месту, и из какого-то совсем другого мира, который никак не должен был протекать в этот, в правильно обставленный мир. Люди видели это, это видели другие женщины, они подбирали слова, чтобы как-то поговорить с Марусей, как-то ее предостеречь и что-то ей посоветовать, но никак не решались, и в конце концов пришли бы к выводу, что если Маруся сама не понимает, что делает, то и говорить с ней нечего, но было важное обстоятельство: Сергей тоже все видел - и ему то, что он видел, нравилось, и сперва никто в это не верил, но ему нравилось долго, нравилось уверенно и с полной искренностью, и всем однажды пришлось согласиться, что если Сергею нравится - то это, конечно, совсем другое дело, и Маруся, в общем, очень мудрая женщина, если так все предугадала.
А на самом деле, ни чем другим это кончиться не могло: с того момента, как однажды утром, ни с того ни с сего, Сергей вдруг назвал девушку по имени Марина Марусей, и только так и стал звать ее с тех пор. Он хотел сделать ее своей еще до того, как понял это, до того, как решился что-то для этого предпринять и нашел какие-то прямые слова, он дал ей новое, свое имя, и скоро все стали звать ее Марусей, и так для всех она стала Его Марусей, а не какой-то отдельной Мариной, хотя никто ни о чем не договаривался, ни о чем не объявлял и ни с чем друг к другу не приходил. А как-то вечером он вез ее домой и остановился у ее подъезда. Они говорили еще полчаса, падал снег и работали дворники. Работала печка, и слегка клонило в сон. На капот прыгнула кошка. Маруся жила с родителями. Когда он замолчал, она из машины не вышла, и тогда вышел он - чтобы убрать кошку, а потом они поехали в квартиру к Димке, потому что у Сергея тогда жила девушка, и она еще ничего не знала о получасовом сидении в машине, о бесконечном разговоре и о том, как падал снег, а как рассказать ей, Сергей тогда еще не понимал.

@темы: Кроме меня

00:03 

В связи с выходом Легенды, где Том Харди играет обоих братишек, поднимаю текст.

Название: Mercy, Mercy.
Размер: мини.
Рейтинг: NC-17
Примечание: как не странно, все, что здесь происходит, вполне исторически точно.
На момент действия исполнение этой песни, думаю, выглядело вот так:


Часть первая.
читать дальше
часть вторая. Закончено.
читать дальше
запись создана: 06.10.2011 в 01:49

18:48 

В голове - помехи и шумы, во рту - ни единого внятного слова, как после зубного: мычание, слюна и заморозка, и все как будто не твое, и губы не двигаются, как привык, и ты беспомощен, как младенец. По большому счету - в объективной реальности, по сути дела, - вы друг другу никто, и не первый день, и пора привыкнуть. И ты привык, давно. Ты хотел и смог. Но твое тело помнит.
Оно не знает, что такое объективная реальность. И что ему до долгих объяснений. И наплевать, кто первый начал. И все равно, что он сам перестал звонить, и совсем пропал, уехав в отпуск - вроде, - и потом никогда толком и не вернулся. Плевать даже, что это к лучшему. И что вам не о чем поговорить. И что не войти в одну реку дважды. И что люди меняются. Вообще плевать, что он не самый лучший человек. И на то, какой ты с ним. На важные решения и большие перемены плевать тем более.
Тут речь ведь не о планах, не о спасенье вашей дружбы, не о том, чтобы встать и поехать к нему. Тут вообще - речи нет.
Это как жажда, и усталость, и холод - в этом нет никакого переживания, никакого выбора, ничего, из чего можно делать выводы. Это просто кусок мяса, в котором он живет. И тоска тела, смутная, бездумная потребность в прикосновении, в чужом присутствии - она неотвязна, неумолима, она держится на коже, пульсирует внутри, она здесь каждую минуту, во сне и наяву, и это не повод для решительных действий, не причина менять свою жизнь, но когда краем глаза видишь его на другом конце зала, огромная, чужая сила толкает в спину - подойти, прислониться, стоять рядом с ним, наесться, наконец-то, впрок, присосаться к нему. Этому, в общем-то, в последнюю очередь стоит предавать значения. И это ни уму, ни сердцу. И это остаточное явление, привычка. Но как отделаться от нее, ты не знаешь. И если он протянет руку - ты придешь, ты знаешь, что придешь. Не слушая: ни ум, ни сердце, не ища причин, ни принимая решений. Ты надеешься, что он не позовет. И держишься подальше. И надеешься, что забудешь: со временем. Что все пройдет. И боишься его: больше, чем чего бы то ни было, когда бы то ни было. Боишься еще и потому, что он, конечно, знает.

@темы: Кроме меня

23:17 

Чарльз Бровьер, зацени, что я нашел.

Куйбышев, сорок третий год.
Чтобы открыть дверь, маленькое тельце на руках пришлось придерживать коленом - как коробку с пайком. Митя отпер, убрал в карман ключ, поднял к плечу опавшую головку - и погладил этого чужого, еще не красивого, не привычного глазу мальчика по грязным, жестким волосам. Он уже спал, уже не лежал голодным обмороком. Митя чувствовал по тому, как он притягивался, льнул к теплу, как легче стало нести его по улице, как он сильнее сжался, когда ушли с холода. Сердце, бившееся в этом хрупком, опасно хрупком тельце, казалось непомерным. Огромная, требовательная, непримиримая сила. Она требовала и еды, и света, и жизни, и ласки, и печки, и койки, и мамы, и большой любви, и что у Мити было для него? Что у Мити было? Чуть больше, чем он не получил там, где Митя его взял. Чуть меньше, чем вообще могло хватить кому-то.
А у Вари в комнате на круглом столе лежала белая скатерть, и на скатерти лежало письмо с конвертом - как будто пришло вчера. Пришло, на самом деле, уже два месяца как, и нечего юродствовать, и кто знает, что стряcлось с тех пор, и незачем читать его детям по вечерам, незачем перечитывать его перед сном, слезливая, упертая дура, Митя вот даже его не читал, Митя о нем не спрашивал. Почему? А Митя железный, чтоб спрашивать?
Федина фотография на комоде: просто, бесхитростно, вот, я жена офицера, жена красноармейца, жду его назад. Неудержимая поэзия черных Фединых кудрей, ни вкуса, ни меры, и щедрая, избыточная красота: чья она теперь? Этому бы мальчику - Фединой горячей крови, пить, как материнское молоко, расти и греться, отращивать кудри, дышать полной грудью, не знать ни страха, ни отчаянья, ни одиночества, и - ох, не дай бог, не дай бог ему этот легкий шаг и бездумную решимость.
Митя уложил мальчика на пол - потерпи, прости, прости, здесь не так уж тепло, но лучше, чем ничего, - расстегнул свою шинель, закутал его. На кровать? А если вши? Здесь мальчишки, только этой радости им не хватало. Уложил на сдвинутые стулья.
Вбежала Варя: руки в мыле, вытирала о передник. Купала сыновей, из ванной были слышны плеск, спор, один топил другого. Что ж ты не запираешь комнату, кретинка? Заходи, кто хочешь, бери, что плохо лежит. Кто о тебе позаботится, если этот - черные кудри, спелые губы, где тебя носит? - не вернется с фронта? Неужели я? Почему я?
Вера посмотрела на ребенка. Митя объяснил:
- Я провожал тут одну даму, из дома офицеров. Она забыла это дома. Решила, что бог с ним. Как думаешь, живой?
Она не спросила - тут двое, куда мне третий? Не предупредила, что Мите носить еду на него, - она бы и той, что носил, не просила, она вообще ничего не просила, не знала, что может, голосок затухал посредине горла. Поправила шинель, прикрыла рукавом мальчонке грудь.
- Я суп погрею. Будешь суп?
В глазах была тревога. Не надо супа, скажи, что в письме на столе. Скажи сама, не буду спрашивать. Не ранен? Здоров? Еще не напросился в штрафбат или к стенке? А что он пишет? С кем служит? Если он спрашивал, как я, так все прекрасно: и будь он здесь, он очень был бы рад, что здесь, а не на фронте. Варя. Не ранен? Здоров?..
Соседка пряталась в своей комнатушке. Помалкивала, у нее там была внучка, и, кажется, еще одна баба. Чья? Сидели тиха. Сходить бы проверить - но лень куражиться. Вера грела на примусе, сходил к мальчикам, его мальчики разом встали в ванне - как солдатики, мыльная вода бежит по голым телам, а спины прямые, глаза жадные, и только честь не отдают, глупые, господи, какие глупые.
- Дядя Митя.
- Дядя Митя.
Не обижайте новенького, будьте так добры.
- Как дела, джентльмены?
Старший улыбнулся, младший хихикнул.
- Ну-ка в воду, продрогнете тут мне.
Младший сел первым, плюхнулся в воду, подняв брызги. Еще подрастет, будет совсем озорной. На этих щеках румянец, под этой кожей - солнце, и сила, и горячая еда.
- Ну-с, как достойные сэры свой день коротали?
Присел на табуретку. Рядом - дрова для колонки, от воды - пар, от мальчишек - тихое сияние, и куда же тебя понесло, куда тебя понесло, на кой черт ты срезал погоны, капитан НКВД, кому ты там нужен, в окопе, на мерзлой земле, мало там без тебя пушечного мяса?
- А я вам подарок принес.
Куда тебя понесло, черные кудри, солнце под кожей?
Из комнаты:
- Как тебя зовут?
- И-Илья.
- Ты спи, спи, Илюшенька. А потом будем кушать. Да? Потом будем кушать, а утром пойдем, погуляем.
Последнее письмо - два месяца назад. А фотография стоит на комоде, и в ней навсегда - двадцать пять лет, серые глаза, кровь горяча, будущее - безгранично. Сколько таких фотографий у мальчика-Илюши было в Москве, в Доме на Набержной, в просторной, хорошо обставленной квартире на пятом этаже, а теперь - Куйбышев, пустота, снег, треснувшие стекла, пыль на полу плотным слоем, тарелка перловки с матерью на двоих, ее старые платья, и через раз - мужчины из дома офицеров, которые не остаются до утра.
Варя, что в письме?

@темы: ОГПУ

01:16 

Недурственный сюжет, практически из жизни:
Молодой актер снимается в хуйняка-сериале. Сериал - может, и хуйняка, но зато поклонниц - множество, гонорар - отличный, новая квартирка, новая машинка, съемки в рекламке, танцы со звездами, и слава по мозгам бьет. В общем, мальчик начинает тихонечко охуевать, бухать, мудиться, опаздывать, срывать смены, крутить продюсеру яйца и вести себя, как свинтус. Ибо уволить его продюсер по контракту не может, сериал без него не доснимет, рекламодатели продюсера вздернут, а поклонницы офис будут штурмовать в зной и стужу. Но сериал доснят, а горячий армянский продюсер не забыл и не простил. И уволить он действительно не может. Но цимес в том, что и актер не может по контракту уйти: иначе будет ему неустойка в размере машинки, квартирки и почки, да и после такого фортеля хуй кто его позовет работать. Поэтому новую роль продюсер ему в своей компании даст.
Но в еще большем хуйняка-сериале.
В дневном показе.
И бегать он там будет в женских тряпках, с накрашенным сосательным ротиком.
Сто серий подряд.
Сериал пишется в процессе, продюсер еще придумает, каким раком его поставить на всю страну, на федеральном канале.
И посмотрим, какие у него тогда останутся поклонницы, у героя-любовника, мать его.
Ситуация дополняется тем, что с прошлого раза съемочная группа мальчика ненавидит, и все дюже радуются, что его нагнули. А на первый съемочный день так и так приходится выходить. Вариант "срочно заболеть спидораком", "мигрировать в Китай", "умереть" и "уйти в монахи" не проканывает.
Он начинает работать. Внезапно, по ходу дела оказывается, что в роли "Дафны" не надо держать романтично-трагичное ебало и можно для разнообразия немножко поиграть.
Дело неуклонно движется к оздоровлению и хэппи энду.

18:31 

С радостным, недоверчивым удивлением подумал, что целый день не пил.
- Целый день, Сережа, это когда весь день. Когда уже намылился пойти и хлопнуть за то, какой ты нынче молодец, это немножко по-другому называется.
Заткнись, Борисов.
Девять вечера. Наташка у Марусиных родителей, Маруся забирает Славку из "Филиона", с детского дня рожденья. Падает снег за окном. Плывет по черному ледяному морю громадный ковчег, двенадцатиэтажка. Неповоротливый и грозный ледоход. И теплый свет внутри него, в китовом брюхе. И ничего вокруг.
У него есть бутылка Макаллана и есть армянский коньяк, Марусе дарили совсем недавно. Это из тех бутылок, которые стоят не в баре, а сами по себе, можно просто забрать - и отдельно выкинуть. Мол куда-то делись. Передарил. Сами ушли.
- Ты бутылку собрался вылакать?
Ты рехнулся что ли?
А почему нет?
Взять бумаги, пойти к себе. Завтра суббота.
- А если бы завтра был понедельник, ты бы, конечно, пригублял кефир.
Заткнись, Борисов.
Если бы завтра был понедельник, завтра не надо было бы вести детей в планетарий, в Баскен Роббинс и в кино. Если бы завтра был понедельник, послезавтра не надо было бы ехать к Марусиным родителям. Если бы Димка был здесь, что суббота, что воскресенье пролетели бы в один миг, и ничего хорошего они не сделали бы, и, вынырнув на поверхность, он унес бы с собой запах женского тела - в середине ладоней, вкус на губах, призрак ее духов - в волосах, Димкин гель для душа, запасной синий галстук из Димкиной квартиры: на работу поехали бы от него, завтракали бы в Старлайте, были бы виновато, наскоро счастливы, а потом было бы очень стыдно, но до следующего нырка, и пока они живы - не пришлось бы пить бутылку в одно горло.
- А так-то тебе, конечно, придется, так прямо деваться некуда, прямо родина требует, трибуны ждут.
Заткнись, Борисов.
Димки здесь нет.
Маруся никогда и ничего не говорит ему по поводу спиртного. Она вообще никогда и ничего ему не говорит. Когда она склоняет голову к плечу, и смотрит в сторону, и улыбается - влажно и обессиленно, как будто только что плакала, он хочет, чтоб она что-нибудь сказала, но она мелко, коротко качает головой, и больше ничего не происходит. Она сжимается, до сих пор, когда он спрашивает. "Не смей на меня кричать" - это уже за шаг от того, чтобы выйти из комнаты. Он не хочет кричать - хочет, ладно, но не чтобы она испугалась, не чтобы она так смотрела в сторону и мотала головой. Он не хочет ей навредить - получается даже чаще, чем он сам замечает, а он замечает, почти всегда, и он научился говорить ей "прости", кто бы знал, чего это стоило, но для нее это не стоит ничего, почти ничего, и хуже всего - что она не упрямится в своих обидах, она даже не злится, она прощает его, но на самом деле он не хочет, чтобы она простила, он хочет, чтобы она верила ему, и не поднимались зябко ее плечи, и не было этой измученной улыбки, и она думала о нем - хорошо, а не как есть. В офисе еще бог с ним, в офисе это в офисе, а когда они ссорятся дома (она ничего не говорит, он хочет знать, что такого она не решается о нем сказать) все кончается плохо, и больно, и несуразно, "Маруся, ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Ты знаешь, правда?" - но и это совсем скоро ничего не будет стоить, однако выпивка здесь не причем, и тут Маруся никогда, пожалуй, не смотрит в сторону, Маруся хранит дома рассол, который ни черта не помогает, и аспирин, который помогает чуть лучше, и после того, как Димка ей растолковал, она утром пешком доходит до Макдональдса на Университете, и покупает ему картошки, а детям - хэппи-мил, и дети радуются, даже он радуется, потому что блевать к этому моменту нечем, и, так уж вышло, в Марусином мире бутылка на столе мужчине полагается, и голос, с которым Сережа ведет вялые, но постоянные споры, принадлежит Димке: с которым Сережа, вообще-то, и напился первый раз в жизни, и второй, и третий.
- Ну конечно, а у тебя во всем и всегда Димочка виноват. И Советский Союз Димочка развалил, и даже часовенку.
Заткнись, Борисов.
Макаллан, и пусть бутылка полежит в столе, допьет, как допьет. На втором стакане Сережа думает, что телефон надо убрать - никогда не было привычки даже бывшим звонить попьяне, а теперь так и тянет набрать Димкин номер. За дверью слышно, что теперь все дома, и Наташа объявляет, что разуется сама, Славка бежит на кухню, бежит в спальню и не находит папу, а свет горит, и папа должен быть здесь, но когда Славка стучится в дверь кабинета, коротко и четко, как опытный референт, Сережа малодушно молчит, и там, за дверью, Славка теряется, и уже не несется, а тихо и медленно идет к маме, Наташа затянула бантик в узел, расстроилась до слез, и Маруся развязывает ей шнурки, объясняет, что нужно тянуть за кончик, тогда все развязывается легко, - "Я тянула!" - "Вот так" - "Я тянула! Я честно!". Я честно, Маруся. И пора выходить - надо, надо, - и он выходит, и третий стакан случается только через два часа, и когда Сережа звонит, Димка не отвечает. На следующий день, в планетарии, пока Сережа дремлет в откинутом кресле, и звездное небо светится над ним, и Славка объясняет Наташе, что это вот его звезды - потому что он Стрелец, а Наташа хочет звезды себе, и "мама сказала не жадничать!", от Димки приходит смс-ка: "Что случилось?", и хочется то ли дать ему по шее, то ли швырнуть телефон прямиком в звездное небо, а может быть, по шее полагается Сереже, но лекция заканчивается, и только в машине, устроив Наташу в детском креслице, Сережа достаточно успокаивается, чтобы написать: "Ничего". Вроде больше ничего не скажешь - но Сережа сказал бы, еще как бы сказал. Когда его подрезает тонированная девятка, он выжимает клаксон, с чистом сердцем кроет по матери водителя, и упертый тупой бесполезный мудак, зачем ты так со мной?
Наташа хочет банана-сплит, как Славка. "Что случилось?" - "Ничего". Пока Сережа пластиковым ножом и вилкой разделывает банан на маленькие кусочки, он думает, что, в общем-то, соврал, и на мультике, и на следующий день, за столом - с бутылкой - с Марусиным отцом, это чувство только растет. "Что случилось?" - "Ничего". "Все, чего я хотел. Приезжай и спасай меня". Это тоже вранье, это очень вранье, и Сережа так не скажет даже в шутку, и фига тебе с маслом, Борисов, и не так уж все мрачно, просто накатило, и -
- А помнишь, вообще ничего не должно было "случаться", чтобы мы с тобой поговорили?
Заткнись, Борисов.
Серьезно, заткнись. Хотя бы до понедельника, а там, худо-бедно, отпустит.

@темы: Кроме меня

03:24 

Что сказать ей, чем ее перевернуть? Это его жена, она знает его насквозь, и ей не нужно знать больше, она знает, когда он врет, не дай бог - даже знает, зачем. Попросить ее: Маруся. Пожалуйста, смотри на меня, как раньше. Пожалуйста, возьми человека, которым я должен был стать, защити его, сохрани, спрячь - от меня, от них всех, - в своих глазах. Сбереги его, я прошу тебя. Нет другого места на свете, где я был бы за него спокоен. А он все, что есть у меня, Маруся, он все, чего я стою, на что я мог сгодиться. И я с ним не хорош. Я ему плохой хозяин. Я плохой создатель, плохой материал. Ему не повезло со мной. Когда ты пришла - ты знаешь? - я думал, что он вообще уже не случится. Не выступит из пара, не соберется из моих поспешных обещаний, из чужих настойчивых просьб, склеенных отцовским взглядом, из Димкиных подсчетов и больших ставок. Я думал, фокус не удастся. Наступит момент, и я останусь стоять - перед ними, один, пустой и завравшийся, - и когда они поймут, что я не смог, что моей крови не хватило, чтоб его напоить, что моих сил не хватило, чтоб его к ним втащить. Когда они поймут, что я - просто я, и чуда не будет, и впереди - ни превращения, ни награды. Тогда они меня возненавидят. А потом, что важнее, они разойдутся по своим делам, и я останусь - просто я - наедине с собой. До самого конца.
Но ты пришла. И я увидел его, в твоих глазах. Я раньше не знал, какой он: он рассыпался, как столбик монеток с разным номиналом, как сон - под звонок будильника. Он был из детских кубиков, из чужого мяса, из моего страха и с обложки Forbes. Он был немножко - Чак Норрис, немножко - Довлатов, немножко - мой папа, и самую малость - Димка Борисов. Он казался несбыточным. А когда я хвастался им, когда примерял его на себя, когда представлял, что мне удалось, что он здесь, - он пугал меня.
Но ты не видела ни ошметков, ни шестеренок, ни чужих лиц. Ты видела его во мне. Меня - на самом верху. Меня, наполненного твоей верой. Огромного. Всесильного.
Маруся, не надо жить со мной. Не надо покупать детям подарки получше - и говорить, что они от папы. Не надо тихо уходить в другую комнату, когда я никого не хочу слышать, завожусь с пол-оборота и несу чушь сгоряча. Не надо мне ее прощать. Не надо наливать мне чай, когда я ору и хрипну на переговорах. Не надо обнимать меня за плечи и качать мое кресло после встреч с налоговой и внеплановых проверок. Не надо просыпаться, когда я прихожу в два часа ночи, и целовать мою ладонь, когда я нахожу тебя в темноте. И не садись больше ко мне в машину, когда я готовлюсь ехать один и не знаю, как мне осилить вечер. И не застегивай мои манжеты, и не ищи вместо меня мои очки.
И не люби меня больше. Пожалуйста. Забудь, что я боюсь высоты, что у меня трясутся руки, когда взлетает самолет. Забудь, что я по-разному расхлябан и по-разному невнятен - когда устал и когда выпил. Забудь, как мне нравится поднимать тебя на руки, прежде чем мы займемся любовью. Забудь о женщинах, на которых я смотрю, о тех, с кем я точно спал, и о тех, с кем я спал бы - но как-то не сложилось, не из-за тебя, а само по себе. Забудь о том, как я клал голову к тебе на колени и у меня остался на щеке отпечаток узора - с твоей вельветовой юбки. Забудь долгие монологи по телефону - из мест, где тебя не было, в места, куда я не мог попасть, ни вовремя, ни совсем. Забудь как-нибудь утром завести мои часы.
И смотри на меня так, как раньше. Так, как будто я могу заслонить солнце. Так, как будто ровным счетом ничего обо мне не знаешь - и веришь каждому моему слову.
Храни мою огромную тень, мое несбывшееся будущее. Забери их подальше от меня. Неприкосновенные.
А то, что я понятия не имею, как без тебя жить, - так что ж тут поделаешь.

@темы: Кроме меня

02:30 

Рандомно

- Застрял в Питере с паспортом.
- Попросили ледовую порнуху.
- Посмотрела по этому поводу "Королеву льда". Фанаты Легенды 17 неплохо бы угарнули, мысленно подставив на место героини Догилевой Анатоль Владимировича. Благо, это один и тот же характер. В кине роман молодого фигуриста с тренером. Кино сильно испорчено "семейными ценностями", мозгоеблей и сильно неровным сценарием, но Догилева все равно отличная. Да и Красилов старается.
- Татьяна Тарасова, оказывается, заебись высказалась по Первому каналу на тему домашнего насилия. И еще раз уебану из Московского Пиздобольца, который очень старался интерпретировать ситуацию "и нашим и вашим". Спасибо Анатоль Владимировичу за здравую голову и праведно воспитанных дочерей. Почему-то я даже удивлена.
- Как же хочется не работать.

19:23 

Даже Сильвер так не любит золото, как я люблю вторые номера.
Джон, кстати, не второй номер, и это сильно усложняет мне задачу, потому что их с Джеймсом отношения моим любимым способом развиваться не могут и находить какие-то похожие на правду ходы приходится методом проб и ошибок в процессе.
Джон прекрасен, какой есть, но сердце мое стосковалось. Настолько, что, по работе влезши в НРК, смотрю седьмой день и ничего не могу с собой сделать. Ну да, ну стыдоба. Но зато я почесан по шерстке со всей возможной щедростью.
В любой истории, пока нормальные люди смотрят на главного героя, я смотрю на того, кто стоит у него за правым плечом. Прекрасный, как ангел у небесного престола. В горе, в радости, в болезни и здравии, в любовном романе, на войне, в разъебе или в детской сказке, он проживает ту же историю: пока главный герой у нее другой. И у героя есть победы, поражения, препятствия и уроки. У героя есть цель, к которой он идет, принцесса, которую он получит, внимательные зрители, которые пришли на него посмотреть. А его второй номер проходит с ним каждый шаг - хотя это него цель, и впереди ни его победа. Он сражается наравне с ним с драконом - хотя не получит принцессу. И пока герой идет по своему пути, он идет по пути героя, вытаскивая героя из ям, помогая ему не сойти с дороги, забегая вперед, чтобы посмотреть, не вляпаются ли они в говно, оставаясь позади, когда надо прикрыть спину - или когда наступает время для героя избавиться от лишнего бремени.
Рано или поздно он всегда становится лишним бременем. Если герой ошибся - второй номер будет виноват. Если герой переродился - второй номер будет отброшен, вместе с прежней жизнью и старой кожей. Поскольку второй номер следует за героем во всем, герой обрушивает на него свою злость - когда не доволен собой. И поскольку это не его история, а история героя, все это не имеет особого значения. Ничего не надо ни поправлять, ни заглаживать. Ни нужно никакого завершения.
Второй номер - не принцесса. Его невозможно потерять.
Он будет любить героя больше, чем женщина, чем ебарь, чем родная мама. Он любит его сегодня, сейчас, до победы и перерождения. Он неизменно - за правым плечом.
Каждый раз так и чешутся руки написать о том, какой невероятной потерей это будет: когда второй номер исчезнет. И ничего из этого не выходит, потому что главный герой - он же главный герой.
Ему это. Ему по хуй.

22:09 

"Кроме меня"


Триста тысяч на рублевой карточке, смутная тревога, неразборчивое блядство, жена жалуется, что барахлит стиральная машинка, "Ну сделай с ней что-нибудь, от меня ты что хочешь?" - разве так говорят? Его отец точно так не сказал бы маме, но куда ей до мамы, и отец недостижим, как Эверест. Беглым взглядом по ней: грудь - да, кожа - да, стрижка - да, наверное, новая, но она такая с вечера, и он уже забыл похвалить, и это сошло ему с рук, проскочили, не возвращаемся. Лодыжки - да, губы - да, но так трудно ответить себе на вопрос - а она красива? - что беспокойство растет, и растет, и растет, и он не хочет знать, в чем дело, не находит подходящего оправдания, и пора бежать, и слава богу, и когда он целует Славку в макушку - "Слушайся маму, будь молодцом", - Славка вроде пытается что-то сказать, но дверь близка, надел ботинки, ключи на месте, скорей отсюда, пока это все еще выносимо. Сырники в "Кофемании" столько не стоят, но где еще завтракать - если не в "Кофемании", фонтан брызг из пульверизатора, маленькая радуга над большой толпой, не протиснуться между стульями, у трех человек, с которыми он здоровается по пути от входа, такой же дезодорант, и у пяти - тот же одеколон. Дни полны до краев растерянностью и напряжением, все на свете дается так тяжело, забыл, какому водителю звонить, чтобы на "додже" проверили тормоза, неотвеченные письма, пропущенные встречи, телефон нужно менять - и очень не охота, не охота обедать и ужинать, не охота приходить в офис, а потом ехать из офиса, особенно не охота - невмоготу - оставаться дома, и не вспомнить ни слова из чужих разговоров, на каждого следующего, кто открывает рот, еще больше насрать, чем на предыдущего, и не понятно, что хуже - верить или не верить, что так у всех.

@темы: Кроме меня

World capital of sisterfucking

главная