Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:00 

- Давай пошлем его на пятый канал?
- Продюсером. Генеральным.
- Чтобы я его обанкротил или поднял? Или в чем дело?
- Обанкротил. Но после нашего проекта.
- Я скажу тебе так. Пошли. Пошли. Был Пятый канал - я из него сделаю два Вторых и один Первый.

@темы: В ноль

14:16 

- Блядь, как же голова болит...
- И не говори.
- Тоже болит, да? Видимо, из-за погоды, из-за снега сегодня...
- Нет, Аннютка. Это не из-за погоды. Это из-за бухлишка, которое ты выпила вчера.
- Ну у Оксаны же тоже болит голова!
- Ну вот у Оксаны - может и из-за погоды...

15:40 

- А что именно он написал?
- Он сначала три раза написал: "Пиздец", "Пиздец", "Пиздец", а потом, собственно, разъяснил, в чем проблема.

@темы: В ноль

21:21 

- А никак нельзя сделать, чтобы Валера раньше приехал?
- Зачем? Из-за тарелки?
- Ну давайте просто тарелку в конце дня разобьем.
- Да можно вообще ее не бить, уже били на этом проекте.
- Нет, тарелочку мне разбить все-таки бы хотелось!
- Ну дайте, правда, Славе разбить тарелку. Я знаю проекты, на которых на каждой серии тарелки бьются.
- Я знаю проекты, на которых судьбы бьются.
- Это все проекты.

@темы: В ноль

07:21 

Когда гаснут воспоминания, и день, два, три удается не думать о нем, и все идет своим чередом, знакомые о нем не заговаривают, фэйсбук его не подбрасывает, и ты уклоняешься, уворачиваешься от осколков, как Петя Федоров в херовом русском боевике, в слоу-моушене, и тебя даже не ударяет то, как -
он пил из носика чайника, как вытирался твоим полотенцем, как клал ноги в тапках тебе на колени, как целовались в лифте, и ты про себя считал этажи, как собирали картонный форт, когда он ушел в завязку, как он тер твои пальцы, зажав их между ладоней, на зимней натуре, а потом отдал тебе варежки, как разбивали подошвами тонкий белый лед на лужах, и толкались за последний кусок, как смотрели Бастера Киттона, с проектора, на белую стену, в квартире без мебели, и тебе не верилось, что вы однажды будете там жить, но ремонт был закончен, и она ждала вас. Поток бесконечен, он отметился в каждом твоем дне, пойти в кино, завязать шнурки, почистить зубы, проверить почту и не выпасть ни разу туда, к нему - уже победа. Грустная, пустая победа, она кажется предательством, а главное, она знаменует конец. Конец наступил. Ты это знаешь. Но мириться с этим - невыносимо.
И все-таки бывают дни, когда ты просыпаешься не сам, а от телефонного звонка, когда с самого утра тебя отвлекают, когда в душе придумываешь ответ на письмо, в такси проверяешь КПП, завтракаешь в офисе, и там - битком, ты не один, до глубокой ночи, ночью - свет не гасят, приносят выпить, приставка, Паша, Славка, чужие байки, насущные вопросы, хлопоты завтрашнего дня, пьяная игра в крокодила, тебя высаживают у дома в два часа ночи, сил хватает только на то, чтобы упасть в койку, и миссия выполнена, ты прошел через сутки без перебоев, но в шесть утра ты просыпаешься - и осатанелая, непобедимая тоска тащит тебя из кровати, в душ, на кухню, за ноут, из квартиры, куда угодно. Тоска по доброте, в его бесцельном, простом прикосновении. Его ноги, перекинутые через твои. И как он клал ладонь тебе на макушку, когда ты ворочался во сне. Его дыхание на твоей шее - ни подтекста, ни нетерпения. И то, как он целовал твою щеку сухими губами, когда ты просыпался вот так, вздрагивал в его руках. Он толком не вылезал из сна. Голос был успокаивающий, но стоило прислушаться - какую он только не нес пургу. "В Норильске моют окна салом". Как-то раз тебя это так рассмешило, что ты не мог удержаться, разбудил его, он никак не мог понять, в чем дело.
Его тепло. Безотчетная, слепая вера в то, что он не может причинить тебе вреда. Ленивый, безалаберный покой. Его щедрая неподвижность. И он любил тебя.
Как не называй, как не пытайся обойти на цыпочках, что бы там ни было, но он любил тебя, во сне, в тишине, в темноте, ты чувствовал это так полно, так сильно, что спорить с собой не выходит, любое опровержение, любая оговорка кажется такой же нелепой и абсурдной, как окна, вымытые салом. Он любил тебя. И если ты переживаешь это - переживешь, что угодно.

@темы: В ноль

01:09 


02:59 

Когда Шурка умирает, его хоронят в ленивом рассеянном молчании, только Рита Грачева икает и плачет, икает и плачет, и никак не может перестать. На нее смотрят с тоской и брезгливостью. Сколько можно? Граненая рюмка с теплой водкой, очень скучный стол на поминках. Нечего сказать: все ожидаемо и очевидно, все двести раз переговорено, и все готовы, никто не хочет быть здесь, у всех дела, оно того не стоит, все было ясно так давно, что если б это было в кино, ты не стал бы даже качать, не то, что платить за билет. Они расходятся, тает куча обуви в коридоре, но кто позвонит его родителям? Ни у Журавеля, ни у Риты нет номера, и тут бы ты пригодился, и это все, что ты можешь сделать для него, Шурка лежит в холодной тесноте, и почему-то кажется - там пахнет куревом, как в тамбуре, кто-то другой закрыл ему глаза, и ты не пришел, тебе не с чем было прийти, но вот момент - без тебя никак, а ты не готов, вспышка резкого, детского, непобедимого страха, вот где был подвох, рыболовный крючок в темной илистой воде. Ты не можешь вспомнить. Ну как же так, как же, перерываешь кучи бумажек, тетрадных листков, стикеров, но ни одну надпись - не прочесть, цифры идут сплошной колонной, номер не выхватить, все ждут, Рита дергает тебя, сыпятся вопросы, ты не можешь даже ответить, во рту - воск, прилип к зубам, ты сплевываешь, но никак не счистить его до конца.
читать дальше

@темы: В ноль

20:54 

NC-17, дабкон

Бахытов играет в теннис, вот в чем дело. Он играет в теннис – тоскует, наверное, по ельцинским временам, - а его новая жена дружит с Сашей, и в этом году они едут на Лазурное Побережье за неделю до Каннского рынка. Саша шутит: хорошо, не придется осваивать дзюдо, но на самом деле смущается: растерял навык, семь лет не играл, взял самые ранние часы, шесть утра, чтоб никто не видел, как он позорится. Ты напросился с ним: напросился, это так и называется. Саша посмеялся, потрепал тебя по щеке, сказал, что возьмет с собой, даже если ты не знаешь, с какой стороны браться за ракетку, Тане Бахытовой ты нравишься, будешь просвещать девушку про кино и французскую историю, пока взрослые обсуждают денежку.
читать дальше

@темы: В ноль

02:37 

- Слушай, ну я никогда не был как бы хорошим человеком. Вообще не был. Вообще никогда. Другое дело, что мало кто был, но это другая история - да? - под другой разговор, о других ребятах. Я конченая мразь. Я никогда этого не скрывал, как бы. Когда я внезапно стал знаменит, я был пацаненком, который понятия, блядь, не имеет, как ему дальше жить, до четвертого курса проучился хрен знает как, хрен знает на кого, в стране, где вообще сдохло кино, с концами, и я работал в Эльдорадо, продавцом-консультантом. Ничто не предвещало. И я понятия не имел, как себя вести. Если бы я-сегодняшний попал туда, я конечно вел бы себя иначе. Но тебе говорят, что твой фильм прошел отбор на Каннский фестиваль, и все - тебе нужно купить бутылку и выпить, и потом сходить за еще одной, чтобы просто перечитать письмо и как-то свыкнуться с тем - да? - что тебе это не приглючилось. Я не сделал ничего стоящего. И, как бы, тоже - вообще. Ни разу в жизни. Были моменты, которые я не могу объяснить. Секунда полета, когда мне нравилось смотреть на экран. Это все, чем я могу похвастаться. Для меня - это и есть кино. Это все, что я умел. Больше я не умел ничего. Я не претендую ни на какое высказывание, меня разоблачать бесполезно - я никогда не претендовал. Меня шесть раз в студенческие годы выселяли из общаги. Я был единственный такой красавец, которого охрана знала в лицо, по паспорту, и вплоть до номера комнаты. Я не говорю, что я заслужил тот успех, который у меня был, довольно коротко. Мне часто говорят, что я его не потянул. Ну бога ради, допустим. Но люди почему-то думают, что они знают тебя - если вы с ними друзья в фэйсбуке, или если они видели твою рожу по ящику. Но я дал сотни три интервью за эти пять лет, и ни в одном нет ни слова о том, чем мне пришлось пожертвовать, или что мне пришлось сделать, чтобы прыгнуть выше головы - на пару секунд, да? - и оказаться там, где я был.
- Ну что, например? Что это было?
- Например, у меня СПИД, я подцепил его от своего бывшего ебаря, а он - от своего бывшего ебаря, который засовывал в него здоровый кукурузный початок и звал его Дороти, и как-то раз они перееблись у меня за спиной, и вот теперь конец великой эпохи, а я, честно говоря, боюсь столкнуться с ним где-нибудь на ебучем Кинотавре, потому что все, что я хочу, это обнять его, а есть ощущение, что, не выйдет, есть ощущение, что я расхуячу его милое личико об пол, как Эдвард Нортон в Файт-Клабе, и это, в общем, печально, потому что я никогда не был с ним достаточно хорош, чтоб он не ебся у меня за спиной, а все-таки - ну как же так вышло?
- Я так понимаю, это целиком вранье?
- Да. Или нет. Или да. Или две трети. Или одна. И вы все равно никогда не узнаете, в этом и соль, я могу сказать здесь тебе, что угодно, и люди все равно не получат ни малейшего представления о том, чем я живу, и ты тоже, мы не знакомы, мы друг другу никто, я получаю столько яростного говна и гнева каждый день, как будто я лично похоронил русское кино, наебал каждого, кто кто-нибудь платил за билет, мать его выебал, в рот ему насрал, и вообще из-за меня у нас есть Comedy Club Production и Горько-25. Ребят. Я, как бы, ничего не обещал. Если вам понравился фильм - ну здорово. Если не понравился - то мне очень жаль. Да, не спорю, я толком последние два года вообще ничего не снимал. Я после Харбина ничего приличного не сделал. Мне и Харбин-то не нравится, можно было гораздо лучше, я бы сейчас очень многие штуки делал иначе. Но так уж вышло. И я не хочу, там, делать работу над ошибками, не хочу подниматься с колен, не хочу оправдывать ожидания - да в пизду, ей богу, ваши ожидания, я не знаю, откуда они взялись. Я хочу, чтоб меня просто оставили в покое. Ну не получилось. Так бывает. Не задалось, совсем. Ну найдите себе другого героя в сияющих латах и ебитесь с ним, про меня всем все давно понятно. Я просто хочу, чтобы все ушли. Чуть-чуть тишины. Я никогда не гнался за популярностью. Я не просил, чтоб ко мне стучались в дверь? и не напрашивался в Вечерний Ургант. Я не заслужил. Ну - да, признаю, ни хуя я не заслужил. Теперь пожалуйста, можно - я без вас досижу тут как-нибудь, и закроем тему, лады? Я жирный пидор, у которого даже быть жирным пидором толком не получается. Если вы думаете, что вы первые, кому на ум пришла такая мысль, то неа, ни хуя. И что касается того, что я не получил номинацию на FutureFeature. Ну не получил. Не за что, ок? И как бы да, ребята, которые его делают - я к их тусовке давно не принадлежу. Меня там не ждут. У меня репутация безобразная, во-первых, и я тоже прекрасно осознаю, что я сам ее сделал, Люди даже не то, что ждут от меня какой-то хуйни, они не знают, чего от меня ждать, и если до сих пор - да? - я не смог объяснить, даже тем, кому реально старался, то я уже не объясню, а они не хотят проверять. Все честно. И плохо. Но честно. И, боюсь, мне больше нечего вам сказать.

@темы: В ноль

23:47 

У него белоснежная улыбка – как из рекламного ролика. Он смеется. Он хорошо держится. Поза удачная. Голову наклонил красиво. Он научился подбирать и носить дорогие шмотки. Смотришь на него – и невольно думаешь, как похож он стал на чью-то призовую телку. На одну из тех женщин, которых даже ты не сразу решишься позвать к себе в постель. Ты не знаешь, чего в тебе плещется больше, когда смотришь на него: возбуждения или омерзения. Или пива с мочой, это тоже возможно, ты на восьмой кружке, второй день Берлинского Фестиваля, и ничто тебя не готовило, к тому что увидишь его за столиком, на соседней веранде.
Он выучил, как должны смотреться небрежность и лень, которые открывают двери. Это он включает, когда он один. Для тесного круга, для лучших из лучших, он зажигает лампочку в триста ват, он так настойчиво и упрямо продает счастье, что буквально не устоять. Радость. Подъем. Шоссе Энтузиастов, двести километров в час на спидометре. Унылых мудаков вроде тебя в мире так много, что это обретает спрос, но день за днем – ты все сильнее ненавидишь эту его улыбку. Белоснежную. И умоляющие, истерзанные глаза над ней. Свен Паттерс сидит с ним рядом. Когда прошлым летом Свен приезжал в Москву, просил показать город. Так, дружище, - ты это сказал, была твоя идея, - приезжай-ка на Речной Вокзал, и оттуда поебали до кремля. Пешком. Захвати с собой камеру.
Очень давно так много не ходил, полтора месяца вообще не выходил из дома, но Свен – старый друг, из прошлой жизни, когда это что-то значило, у него есть свои права и могучий ваучер на твои добрые дела, хлопнули по стопке, ты даже для него морозил рюмки, вышли и пошли, ты, он, Тим, в восторге, как малолетка на концерте Джастина Бибера, по дороге прихватили Мейера. Обожрались съемкой. Не садились девять часов подряд. Тим порхал и подбадривал, и чуток заебал, и вы сели в Корчме на Содовом, Свен, когда накидался горилки, прижимался лицом к половику на стене и твердил, что вот она, Россия-матушка, вы вернулись домой на такси, Тим смеялся, когда ты пытался его лапать, у таксиста на глазах, смеялся много, заливисто, у тебя дома он в пол-силы, шутя, отпихивал тебя, чтобы снять ботинки, туда-сюда, не ломайся, детка, я же знаю, ты хочешь меня, - когда он разулся, оказалось, у него носок в крови. Настолько, что она капала на пол. Ты чуть не сблевал. Осторожно помог ему снять носок. Тонкая лодыжка, узкая стопа, теплая косточка – в твоей руке, за пятку браться нельзя, он вскрикнул, но снова эта улыбка. Как это вышло? Гвоздь в ботинке, с утра. И за девять часов пешком – ни слова. «Это-же-сам-Свен Паттерс». «Все в порядке, правда». Глаза – в черном дыму, от бесконечной бессонницы. И эта улыбка.
Идиот говна.
Мыл в тазу ему ноги. Он многословно, очень долго возражал – не волнуйся, не страшно. Оказалось, пятка раскромсана в мясо. Порвал наволочку на бинты. Перевязал. Утром вызвал врача. Кто спасет тебя, долбоеба? Для начала, от себя? Неужели я? Худшая идея на свете, среди тех, кого я знал, не найдется ни одного, кого я б не сумел подвести.
Но кто-то должен.
Кто-то должен. Защитить его.
Встаешь раньше, чем успеваешь подумать, как следует: это как всегда, чем больше думаешь, тем меньше шороху, а какая история выживет в тишине?
Его. Твоя. Под белоснежную улыбку и манерное московское хихиканье. Надо же, и откуда это в нем? Не было ж раньше.
Подсаживаешься к ним за столик. Он замечает тебя последним. Верный признак, что не слушал того, о чем говорили. Тоже не хочет быть здесь, в чем бы там себя не убеждал. На секунду – испугался. И, конечно, потом – эта улыбка.

@темы: В ноль

22:04 

- Потому что Кир Мальцев - мудак.
- Ну это спорное утверждение сейчас было. Многие скажут.
- Мудак! Полный мудак. И сын мудака, и дети будут мудаки, и даже кошка у него мудак, хотя кошек я, в общем, люблю.
- Вы ж с ним друзья?
- Мы с ним - оператор с режиссером. И режиссер у того оператора - мудак.
- Ладно...
- Ты чего смеешься? Забавно тебе? Весело? Мудаков понабравши...
- "Уморительно".
- А Драгунских - тем более мудак.
- Тут даже и не спорю.
- И Вахрушев - мудак. Вообще без вопросов. У тебя не койка, у тебя национальная выставка мудаков. Ты их ходишь и подбираешь, ходишь и подбираешь, никак не надоест тебе.
- Не было Драгунских на моей койке.
- Ок, ок! Тут перегнул. Только на дуэль меня теперь не вызывай, оскарбленец.
- Паш. Такого слова даже нет.
- Раз я его сказал, значит есть! Нет диктату Розенталя!
- Я, кстати, слышал, что Даль - фашист был.
- Олег Даль?
- Тьфу на тебя.
- У нас мало, что в профессии каждый второй мудак, у тебя еще каждый первый мужик - мудак. А потом ты жалуешься, что не спишь вообще.
- Я не жалуюсь.
- Ты у меня в ванне ночевал неделю. В ванне! Знаешь, куда мне отливать из-за тебя пришлось спросонья? В раковину!
- Туда удобнее.
- Не поспоришь. Но ты снова ушел от ответа, жалкий трус!
- А ты вопрос не задал. Ты просто причитал десять минут. что все повсюду мудаки.
- Ну ты еще поспорь со мной.
- Если все и повсюду - может, это не мудаки, Паш? Может, это просто люди? Кто-то вон скажет, что ты мудак.
- А я мудак.
- Неожиданно.
- Не - а я признаю. Не таясь. Я мудак. Но если ты соберешься со мной спать, я тебе как на духу скажу: во-первых, я мудак, Тимур. А во-вторых мой Байконур-5 - огромный, сочный такой, горячий, как ракетный двигатель...
- Не-хо-чу знать!
- Он для женщин. Only. Так что не обессудь.
- Ну и как ты мне пережить это предлагаешь?
- На хер их всех двоих. Я серьезно. Я тебе хочу только добра. Кто тебя отговорил скобки ставить на нижнюю челюсть? Я. Кто научил ключами бутылку открывать? Тоже я. Кто тебя заставил с файнал-ката на давинчи пересесть? Я о тебе забочусь, не покладая рук. Послушай меня, сынку. Это добром не кончится. Кончится это тем, что однажды кто-нибудь из них двоих прикончит тебя под страшную музыку, а потом ты будешь лежать в матрасе и разлагаться, пока тебя не найдут...
- То есть я буду мертвая шлюха?
- Мертвая Мадонна ты будешь с младенцем! Чем-то тебе поможет это?
- Зря я это тебе рассказал, вот я что думаю. Вообще - извини, что гружу, хорошо?
- Тим, Тим. А вот сейчас совсем серьезно. Если о чем-то, что с тобой происходит, нельзя никому рассказывать, значит, этого вообще не должно происходить. Скажи мне, что я не прав?
- Звучит неплохо, но...
- Тим.
- Я не могу отказаться от всего, что у меня есть, и пойти на завод. Так вот - честно? Я не могу. Не хочу. Может, я правда не далеко ушел от... мертвой шлюхи, но нет. Нет. Наверное, ты бы решил иначе. Я не ты. Я тихо сделаю, как скажут, и подожду, чем кончится.

@темы: В ноль

21:33 

Правила жизни Кирилла Мальцева

Моя учительница говорила: «Кирилл, я готова поставить свою работу на то, что ты закончишь свою жизнь в тюрьме». Когда она впервые увидела меня в титрах – и, видимо, ей понравился фильм. Почему-то. Она нашла где-то мой старый домашний телефон, дозвонилась до моих родителей и сказала, что она поражена, и, видимо, она очень во мне ошиблась. Что я мог ответить? Нет! Она была права. Ошиблись все остальные. Не знаю, как мне удалось провести их.

По району, где я родился, ездил автобус. Единственный. Один и тот же. Год за годом я бежал в школу и опаздывал на эту мразь, а она уходила, и я оставался глотать слезы и жрать дорожную пыль, глядя ей вслед. Прямо как с моей первой женщиной, которая уходила от меня целых десять раз. Не суть. Недавно я навещал родителей, и увидел, что он все еще там. Было три часа дня, но зимой – это последний светлый час, и ты чувствуешь, всем нутром, что солнце уходит. Лежал снег. Шел автобус. Школьники высыпали на остановке. Шли бабушки с мелкими ушлепками, женщины с сумками из продуктового. И в каждом окне была история. И вот это никогда не изменится. Вот об этом я хотел бы снимать кино.

Когда я был ребенком, и в первый раз летел на самолете, там сказали – как обычно говорят – мол, в случае чего, если так уж выйдет, что мы будем падать, ничего страшного, с неба свалится кислородная маска, и вот она-то спасет тебе жизнь. Главное – надень ее и дыши нормально. И вот инструктаж продолжался, а я сидел и был просто в ужасе. Мне было восемь лет. И я думал: а что это значит – нормально? А если то, как я обычно дышу, это не нормально? Не правильно? И все тогда, и пиздец? А как понять, что я неправильно это делаю? И что мне будет? Ну, в смысле, вдруг тогда мне нельзя лететь с ними на самолете? Все-то остальные все правильно делают? Три часа я сидел, вцепившись в кресло, и молился, чтобы самолет не начал падать: но не потому, что тогда мы все бы разбились, а потому, что блядсая маска упала бы и вот открылась бы правда. Три часа я боялся дышать, ерзать и сходить пописать. С возрастом понимаешь: все гораздо проще, когда не стараешься быть нормальным.

Как-то раз, мы с Шурой Драгунских чуть не сдохли на хуй. Машину, в которой мы ехали, снесло с дороги, а парень, который был за рулем, разбил об этот руль башку, и я уже думал, что он умер – он был жив, но отключился. Я был пьян, Шура был пьян, водитель точно был пьян, потому что мы заставили его бухнуть по дороге, в тот момент это казалось смешным: знаете, бывают такие моменты, когда чем хуевей идея – тем она притягательней. В общем, была ночь, зима, мы влетели в сугроб, нас сверху, по-моему, как-то еще засыпало снегом, пригород Архангельска, на улице – минус двадцать пять, и вот вроде как это одно из тех событий – да? – которые в кино предваряют своего рода изменение пути, они зачем-то нужны, они должны что-то значить. Они ничего не значат. По крайней мере, у меня. События, даже очень говорящие, вот после которых точно надо сделать выводы, никого еще не поменяли. Я встречал людей – моя бабушка верующая – и я встречал людей, которые говорили: «Ему отхуярило ногу трамваем. За что ему это?» - или, еще лучше, когда в интеллигентской среде: «ЗАЧЕМ ему это? Что господь хочет ему сказать?» - что у него теперь на одну ногу меньше, блядь, это все, что из этого можно вынести, а господь вообще с ним не говорил, во-первых, дел у господа других нет, во-вторых, если бы он нашел на этого уебка парочку минут, объяснился бы с ним словами: знаете, слова вообще всегда лучшее намеков работают, уж кто-кто, а господь должен кое-что об этом знать. В общем, я сидел в этой машине, даже дверцу толком было не открыть, Шурка открыл одно окно, чуть-чуть, чтоб мы не задохнулись на хуй, и вот я понял, что есть хорошие шансы, что я умру. Пьяный, объебанный, опоздавший на смену, ничего хорошего, в общем, не снявший, занудный мрачный блядун, и еще и в компании с Шурой Драгунских. И я должен был что-то сделать, ситуация требовала. Я должен был позвонить своей женщине и сказать, что люблю ее. Или выбраться из машины и вытолкать ее как-то на шоссе. Или попутку поймать. Не знаю. Вылезти через окно. Должен был как-то спасись.
Я ничего не сделал. Выбраться оттуда было невозможно, забирать нас никто не хотел, гайцы нас просто на хуй послали, мол, не раньше, чем к утру вынут, Шурка вызвонил какого-то черта, у которого был тягач, и мы шесть часов его ждали, продолжая бухать и пиздеть про баб, и еще мы шутки Гоблина из «Властелина колец» вспоминали. Никакая гениальная идея мне там, в снегу, тоже не пришла, прозрения никакого не было, прозрения приходят не по заказу, а пасмурным утром, между тем, как закуришь, и тем, как почешешь левое яйцо. И вот сижу я сейчас, точно такой же бухой, объебанный, ничего хорошего не снявший, занудный мрачный блядун, и пишу правила жизни для GQ – не дай бог, кто-нибудь им последует, - но я до сих пор благодарен Шуре Драгунских, что он не дал мне в той машине умереть от страха.

Мне часто говорят, что я злой. Я был из тех мальчишек, которым обязательно надо подергать за косичку девочку, которая понравилось, и мне мало что нравится, такой вот я душевный импотент, и наорать на другого – это единственный способ хоть как-то, хоть шепотом договориться с самим собой, но я по крайней мере старался никому не причинять вреда – и сдавал назад, если все-таки перегнул. Понимаете, мне всегда казалось, что я – это даже не сухой лист, это так, вонючий запах, который принесло ветром. Мало кого порадует – но не помрете, пойдете дальше. А тут оказалось, что для кого-то я самосвал, и после меня не у всех срастаются кости. Я все еще учусь быть нежным самосвалом. Получается у меня не очень.

[21:40:28] Кирюшенька: ты тут?
[21:47:40] whysoserious: я с мобильника
[21:50:47] Кирюшенька: нормально все
[21:50:48] Кирюшенька: ?
[21:51:50] whysoserious: въезжаем в Ниццу
[21:51:53] whysoserious: в Монако нет ничего, круче вокзала
[21:51:55] whysoserious: как мне кажется
[21:52:08] whysoserious: подскажи хороший бар?
[21:53:09] Кирюшенька: езжайте в «бастард». По-английски
[21:54:28] Кирюшенька: «Bastard»?
[21:54:34] whysoserious: а я как сказал?

[22:15:47] Кирюшенька: слушай, я вопросник заполнил. Который для GQ
[22:15:50] whysoserious: круто!
[22:15:53] whysoserious: Правда, круто.
[22:16:00] whysoserious: И поздравляю еще раз. Очень здорово, что они тебя выбрали.
[22:16:02] Кирюшенька: да хуйня ебаная.

[22:25:47] Кирюшенька: Посмотришь?
[22:25:56] Кирюшенька: Ну, в смысле, когда удобно будет и все такое.
[22:26:12] whysoserious: да, конечно, присылай

[23:14:20] whysoserious: я посмотрел
[23:15:53] whysoserious: в твоем стиле
[23:16:00] whysoserious: я бы открывающим поставил что-то еще
[23:17:12] whysoserious: не понял историю про машину. Ты это придумал?
[23:24:20] Кирюшенька: нет
[23:25:56] Кирюшенька: Ну, еще спроси, в порядке ли я.
[23:26:00] Кирюшенька: Это было как бы год назад.
[23:26:12] whysoserious: ничего себе.
[23:26:20] whysoserious: подожди. Мы тогда же уже?
[23:26:35] whysoserious: но я все равно не понял. Вообще, в их формате лучше писать покороче. И при этом у тебя недобор, по-моему.
[23:26:45] whysoserious: ты уверен, что это все, что ты хотел о себе рассказать?
[23:26:50] whysoserious: мат придется убрать, естественно.
[23:26:53] Кирюшенька: да в пизду
[23:26:54] whysoserious: ?
[23:28:14] Кирюшенька: ты вроде как из тех ребят, которые эту хуйню читают. Подскажи, по ночам обложка не светится?
[23:29:31] whysoserious: ну вот это о чем сейчас?
[23:29:45] Кирюшенька: выбрали они меня, блядь.
[23:30:00] whysoserious: я не понимаю, чего ты завелся.
[23:30:07] Кирюшенька: да ты вообще не часто что-то понимаешь.
[23:31:12] whysoserious: я не знаю. Прости, если обидел как-то.
[23:31:18] whysoserious: но я вот например был бы рад, если бы со мной сделали «правил жизни».
[23:31:20] Кирюшенька: ты бы – да
[23:31:20] whysoserious: меня вот не выбирают.
[23:31:23] whysoserious: это что должно значить?
[23:31:30] whysoserious: да ну тебя к черту
[23:32:40] whysoserious: поговорили

@темы: В ноль

17:28 

- Проект In my heart, in my mind, in my phone...
- Ямаса, ямасол.
- Веди себя прилично.
- Ну если на чистоту, Тим. Это же все равно просто проба формата? Так ведь? Ты потом позовешь кого-то, до кого ну... публике, хоть какой-нибудь, есть дело?
- Будешь продолжать в том же духе, точно позову. Итак. Как тебя зовут?
- Меня зовут Андрей. Добрый вечер.
- Это не радио.
- А у тебя final cut есть, подрежешь.
- У меня DaVinci.
- Показушник!
- Она удобная! Ладно, все, собрались. Андрей?
- Тимур?
- Ну это невозможно, мы еще подводку не записали, а уже ржем. Возьми себя в руки, в конце концов.
- Извини, извини. Просто ты таким голосом сказал "Андрей", как будто мы в костюмах и на CNN,
- Андрей?
- Будешь так делать, вообще ничего не запишем.
- Все-все-все. Андрей. Ну хватит! Андрей, Есть кто-то, в кого ты влюблен?
- Не очень удачная фраза.
- Ты думаешь?
- Ну ты пытаешься спросить так, чтоб не спалить, что это не девушка. Но звучит чуть-чуть не по-русски.
- Сказал хохол.
- В жопу иди.
- Ну, может, тогда просто... "ты влюблен?"
- Давай попробуем.
- Ты влюблен?
- Да.
- Какая песня у тебя с ним связана?
- "С ним".
- Вот блин.
- "С ним". Мастера конспирации мы с тобой.
- Ну я просто думал, что будет "есть человек, в которого ты влюблен" - и тогда "с ним" было нормально. Давай я еще раз спрошу...
- Давай с "ты влюблен".
- Договорились. Ты влюблен?
- Да, его зовут Шура, мы живем вместе второй год, время от времени даже жахаемся в пердак.
- Андрей... ну ты же понимаешь, что если бы я мог это оставить, то теперь...
- Отрежешь последний кусок фразы. Или не возьмешь интервью в основной монтаж. Всяко оно будет не одно.
- Ну как скажешь. Но я могу показать его заказчику?
- В смысле, не пожалею ли я, если оно вдруг все-таки куда-то выйдет?
- Ну, в общем, да.
- Я Шурку не спрашивал, не правильно будет. Ох, ебать. Значит, это просто черновик.
- Ты мог бы рассказать о какой-нибудь девушке, которая была...
- Нет.
- Ок. Мы продолжаем или хочешь закончить?
- Давай доедем до конца. По крайней мере, у тебя будет полноценная "рыба" потом.
- Ок. Спасибо тебе.
- "Какая песня..."
- Какая песня у тебя с ним связана?
- Мы оба сильно любим RHCP. И довольно много, оттуда. Ну и я вообще музыку люблю. Я как бы звукорежиссер. Так что волей-неволей что-то к себе прикладывается. Но если надо выбрать одну... я приехал на концерт, в Москву. Мне было двадцать. У вас как-то совсем серьезно с этим, и ребята прикалывались, что я школьник: кто-то должен был покупать мне выпивку по своему паспорту, мне ее не продавали. Однажды нас даже из бара попросили, когда какой-то официант с синдромом вахтера в "Кружке" увидел, что я ерша пью. Это была моя первая такая взрослая поездка в Москву. Без родителей, не к родственникам. Я две недели до нее всем своим знакомым говорил, что вот у меня есть десять штук, я их скопил, и ох я их там пробухаю. Мне прямо это слово нравилось больше, чем весь процесс. И... было лето. Золотое. Москва была им наполнена до краев - так, что казалось, что она вот-вот опрокинется, оно прольется. Пыль на Ленинградке. Кучи, просто кучи людей. Девушки в легких платьях. И огромная толпа на Манежной площади, под открытым небом. Пластиковые бутылки, проверка рюкзаков, менты, воротца, девчонки верхом на своих парнях, я делал сангрию - потому, что мы с еще одним парнем до концерта обсуждали Боуи, и у него есть песня Just a perfect day - ta-da-dam - drinking sungria in the park... не важно. Мы были немножко пьяны. Взяли с собой еще, протащили через охрану. Алкоголическая какая-то тема получается. Солнце садилось. Дрожал воздух. И столько людей улыбалось. И я помню, как играло Otherside. И она текла со сцены. На всех нас. И тогда казалось, что каждый в этой толпе знал что-то очень важное - и именно то же, что я. И он. И никто ничего не говорил. Не надо было ничего говорить. И у нас был, в общем-то, блестящий шанс. Не стараться. В двадцать лет все стоят в какой-то позе. Мол, вот мы накидались, вот мы друг друга подъебали, вот мы дорожные знак украли, какие же мы классные ребята. Но в тот момент все было так легко. Не надо было вообще никого изображать. Ничего не надо было прятать. И я оглянулся, чтобы проверить: а с ребятами, с которыми я пришел - с ними произошло то же самое? Что у них с лицами? Что у меня? И я посмотрел на него. Он почувствовал. И у него же абсолютно детская улыбка. И вот он обернулся ко мне. И он думал о том же самом. И он... он был в восторге. Не понижая градуса, не надевая скучное ебало, не делая вид, что его не тронуло. Он смотрел на меня. И он никогда на концертах не поет - и спасибо - но его губы двигались. И мои. И take me to the otherside. И я знал, что он пойдет со мной - он заберет меня - на ту сторону. И все будет хорошо. Всегда. Что такое?
- Да нет, я просто сопоставил, с кем ты встречаешься.
- Очень смешно, Тим. Очень смешно.
- Она есть у тебя в телефоне?
- Да.
- Покажи нам экран.
- Сделай крупняк и отдавай обратно.
- Как скажешь. А зачем он тебе сейчас?..
- Звоню родителям, сказать, что сплю с другим мужиком.
- И тебя мое чувство юмора каким-то образом не устраивает, да?
- Мам. Слушай, а папа дома? Ну можешь его ненадолго позвать? Это важно. Ты помнишь, как включается громкая связь? Ну раз я прошу, значит - да Давай, жду.
- Ты же понимаешь, что это обалденный материал? А я никому не смогу его показать?

@темы: В ноль

15:12 

NC-17

Двуспальная кровать, зеленые простыни. Запах Икеевский, недавно переехали. Трогательно. На тумбочке - керосин, томагавк и советский плюшевый мишка. Из реквизита? Мишка смотрит прямо на Тима, когда тот скачет на тебе верхом. Ничему новому, кстати, Кирилл его не научил. Может, разве что, шевелиться он стал по-активнее, но с другой стороны - возраст, опыт. Сколько Тиму? Двадцать шесть? Двадцать семь. Щетина ему не идет. Плечи стали крупнее, подкачал руки. Грудь красивая. Вот это плюс. Берет твое лицо в ладони, зарывается пальцами тебе в волосы, такого никогда не было раньше, невысказанная, мучительная потребность в глазах.
- Скучала, девочка?
Глаза усталые, темные круги - позавидует кунгфу-панда.
- Иди сюда, пожалею.
читать дальше

@темы: В ноль

17:51 

Предупреждение: дабкон, NC-17

Глава 3

1 января

Наблеванно. Здорово. Что это? Футболка, Бивис и Батхед. Чужая. Сэма! Кто наблевал на футболку Сэма? А зачем он ее здесь оставил? За ним что, постирать теперь? Очень мило.
А, вот где было одеяло.
Чужие гондоны. Конфети. Стреляные хлопушки. Холодно в коридоре.
Вчера отлично поиграли в твистер. Только бок побаливает. Как же треснулся. Сэм выиграл турнир в Мортал Комбат. На елке не осталось шариков, все разобрали на память. Отличная была идея.
читать дальше

@темы: В ноль

20:14 

Фенотанин, этосуксимид, деазепам – от эпилепсии, прам – антидепрессант, ламотриджин – стабилизатор, бактисубтил – чтоб всем этим не подавиться, и нурофен – чтобы снять боль, вчера во время приступа Шурка здорово потянул руку.
Таблетки – в узкой рюмке для шотов, в последние две недели лекарства для приема собирает Андрей: потому, что Шурка забывает, уже действительно забывает, а не как раньше, и потому, что он врет безбожно о том, что принял: теперь он не говорит «я забыл», когда хочет пропустить и вместо этого бухнуть, теперь он говорит, «да-да, все выпил», и выбрасывает таблетки, как ребенок, в ведро и в форточку.
Андрей наливает воды в стакан. Добавляет сверху кипятку, чтобы вода была не холодная, и Шурка не застудил горло. Размешивает кипяток, чтобы вода была равномерно теплая. Кирилл Мальцев сказал бы – скажет, обязательно, еще просто не успел: потому, что его здесь нет, потому, что это не его печаль, и он не будет собирать для Шурки таблетки, кормить его с ложечки и воевать с ним за каждую пядь, каждый день, - Кирилл Мальцев сказал бы, что ему это нравится. Что ему нравится составлять расписание, по которому они оба живут. И ему нравится ослабшее, беспомощное тело в темной спальне. И ему нравится быть тем, за кем останется последнее слово. И ему нравится быть тем, без кого Шура не сможет обойтись. Он принадлежит Андрею весь, с потрохами. Ему некуда деться, он не может сопротивляться, все, что он скажет, можно смело пропустить мимо ушей – «Ты болен», это железный ответ на любой вопрос. Кирилл Мальцев сказал бы, что Андрей получил все, что хотел. А Андрей скажет, что это не важно. Больше о Шурке все равно позаботиться некому. А он позаботится. И вот это – только это – «считается».
Андрей несет ему лекарство. Садится на край кровати. Шурка со вчерашнего дня почти не встает. Глаза закрыты, но он не спит. Сдвигается ближе к Андрею, берется за его колено. Андрей убирает волосы с его лица. Когда Шурка смотрит, он поднимает рюмку.
- Твое здоровье.
Шурка невесело улыбается, садится в постели. Он высыпает в рот таблетки «залпом», потом заливает водой и долго глотает. Когда Андрей хочет забрать рюмку, Шура ловит его за руку.
Шура целует уголок его рта – невинно, легко, в этом нет секса, совсем, но это приглашение, просьба, и в любой другой раз – Андрей бы поцеловал его, Андрей уложил бы его на спину и сунул руки ему под футболку, но:
- Шур.
Без перехода: он пробует расстегнуть Андрею ширинку.
- Шур. Шур! Тебе нельзя.
Он притягивает Андрея к себе, хочет поцеловать, зубы сталкиваются. Они замирают, отпрянув друг от друга.
- Херня.
- Шур, тебе специально про это сказали. Ну подожди пару дней…
У него глаза блестят, как при температуре, он пытается собрать достаточно злости, чтобы огрызнуться, но у него не получается, Андрей видит.
- Я не пил трое суток. Я не сплю.
- Я знаю.
Андрей обнимает его. Шурки утыкается лбом ему в плечо, и Андрей гладит его по голове.
- Я знаю.
Он чувствует, как мягкая, теплая ладонь ложится ему на промежность.
- Я хочу тебя.
- Шур, нет.
- Я хочу, как раньше.
Шурка отрывается от него, сжимает его за плечи.
- Меня перекладывают из одной больничной койки в другую ебучий месяц, эта шняга не помогает, ежу понятно, что я доигрался, я не хочу умирать.
Пять лет назад, Москва, Андрею – двадцать лет, Шурке – двадцать два, они подбирают аккорды к Snow RHCP, Андрей берет его за руку, чтобы переставить его пальцы на струнах, это проще, чем объяснить, протянуть руку всегда было проще, чем объяснить.
Грязная газелька, запах хвойного освежителя, дубак в кабине, несмотря на печку, камеры – в кузове, они час назад пересекли границу РФ, в тихую, по бездорожью, Андрей все еще не верит, что их не перестреляли к чертовой матери, а Шурка спит, прислонившись лбом к стеклу, и его нижняя губа – влажная, розовая, рот приоткрыт, от его дыхания растет белое облако на окне.
Белоснежное утро после ночной смены, разругались в хлам, хлопнул дверью, ноги несут к автобусной остановке, задор от ссоры еще не сошел, но в голове уже крутится мысль – непонятно, куда на этом автобусе ехать и что будет потом. «Стой! Стой сейчас же! Стой, твою мать! Андрей... ». Бежит к нему. В руках у Шуры его пальто, Андрей забыл его – зашел в квартиру, снял, не успел снять ботинки, как начался хай, Андрей вышел, в чем был. Шурка подбегает. Запыхался. Накидывает пальто ему на плечи, тянет к себе за края. Когда поднимает глаза, взгляд – умоляющий, а губа разбита, но сколько раз Шурка смотрел на него такими глазами, тогда, сейчас, «Не слушай меня, не верь мне, не принимай меня всерьез, не делай, как я сказал, пожалуйста, не бросай меня», Андрей устал, очень, чувствует себя дураком, чувствует, что пора заканчивать, и Шурка берет его за руку, медленно подносит ее к своему лицу, целует сбитые костяшки, не удержаться, Андрей гладит его по щеке. Шурка босой стоит на снегу. Андрей смотрит на его ноги. Сколько нужно сказать, необходимо, господи боже, так не может продолжаться вечно, но протянуть руку всегда было проще, и они целуются, и Андрей крепко держит его за талию, приподнимает его, Шурка встает босыми ногами к нему на ботинки, тяжелый, скотина, и они целуются, не могут остановиться, посреди двора, под ярким зимнем солнцем, бесконечно.
- Выеби меня. Пожалуйста. Я – как ты хочешь? Ты же еще хочешь, правда? Андрей? Ну можешь мне просто в рот заправить, и я молчу, и тебе хорошо, я сделаю хорошо, я обещаю, иди сюда…
Рядом со всем этим никак не встает «Я люблю тебя» или что-нибудь в том же роде. Шура тянет с него свитер, расстегивает ему штаны, когда Андрей хочет его отодвинуть, Шура снова обнимает его, слюнявит ему шею, лезет к нему в трусы, и конечно, конечно у Андрея встает, даже при том, что когда Шура такой, Андрею от него не по себе.
- Я хочу тебя.
Шура прижимается к нему крепче, благодарно трется щекой о его плечо.
- Я всегда хочу тебя. Шур. Мы ничего сегодня не будем делать.
Андрей ждем обычную программу, на тему «Я тебя ненавижу», и «На хер пошел из моей квартиры», и «Думаешь, если меня коротит, ты можешь делать со мной все, что хочешь?», с кулаками, воплями и подручными средствами, но Шура как-то страшно, мгновенно обмякает в его руках, а потом он всхлипывает, вздрагивает всем телом, и еще минут пятнадцать, без перебоев, рыдает, с трудом втягивая воздух.
Андрей укладывает его обратно, и укрывает одеялом, и когда он касается его руки, Шурка сонно моргает. Ловит его ладонь. Медленно, с трудом он произносит:
- Пора принимать лекарства?
Так доверчиво, так послушно. Андрей смотрит на пустую рюмку и не знает, как объяснить – себе, бог с ним, ему, - что происходит и как с этим быть. Утром за Шурой приезжает скорая и его уже не отпускают домой.

@темы: В ноль

02:59 

Для Шуры с Андреем




@темы: В ноль

14:06 

Вторую неделю ты просыпаешься один, потому что у него сценарий, и аврал, и угроза срыва проекта. Он зовет тебя в кабинет, он просит остаться: каждый раз, когда ты заглядываешь, он выходит, когда ты кричишь "Всем привет, кого не видел" из прихожей, он откладывает ручку, поднимает на тебя взгляд, когда ты уносишь чашки или приносишь поесть. Он отодвигает для тебя стул, когда ты входишь, и ловит тебя за футболку, когда ты собираешься уйти. Раза два или три ты даже что-то вычитываешь. И он слушает тебя. И он вполне серьезно тыкает ручкой туда, где ты сидишь: "Вот это толковая мысль была. Если вот здесь вот так...". Он старается быть хорошим. Это видно. У него получается. Это правда.
За всем этим как-то должен потонуть тот момент, что секс на две недели сменился партизанкой дрочкой. Ты стоишь, закрывшись в ванной, и думаешь о девушке - сливочная попа, кружевное белье, легкая юбка взлетает на эскалаторе в метро, она пытается ее поймать, длинные ноги, босоножки на каблуках, склейка, твоя старая ковать, ее колени - у тебя на плечах, твое пальцы в ее волосах.
Вечер, когда вы с Кириллом вернулись вдрызг пьяные, и он долго расстегивал твой ремень, его горячая ладонь у тебя на пояснице, и он вошел в тебя, глубоко и гладко, вот здесь, ты стоял, опершись о раковину, тебя плохо слушались ноги и казалось, ты вот-вот упадешь, он обнял тебя за талию обеими руками, а потом уложил на мягкий икеевский коврик, пахло сыростью, коврик толком не просох с тех пор, как ты принимал душ, но было хорошо, и вы долго целовались, а потом заснули, так и не доведя дело до конца.
Рука у тебя на горле, другая душевая в другой квартире, Саша, и он вылил тогда на тебя подбутылки геля, затолкал в кабинку - в одежде, кожа скользкая, твоя, его, он стаскивает с тебя мокрую футболку, из душа бьет вода, футболка рвется, "одного члена тебе мало, сука?", не вдохнуть, ты цепляешься за его запястье, но он тебя не отпускает, у тебя слезы на глазах, другая его рука, мыльная, теплая, ласкает тебя, и у тебя эрекция, "девочка. Девочка. Посмотри на меня. Тебе понравилось? Он это лучше делает? Вот так? Или вот так?", губы горькие от мыла, поцеловав их, он сплевывает тебе в лицо, и когда он позволяет тебе дышать, ты падаешь к нему на грудь.
Ты кончаешь. Еще до оргазма, ты чувствуешь, что тебя сейчас раздавит. Тошнит. Озноб течет по шее. Тебе хочется умереть, но это звучит неубедительно, даже для аудитории из тебя и тебя, рука испачкана спермой, "Тебе понравилось?" - да. "Он это делает лучше?" -
Ты не будешь об этом думать. И не будешь отвечать, даже пока здесь нет никого, кроме тебя и тебя. Ты моешь руки. Вытираешься туалетной бумагой. Застегиваешь шорты. Ты выходишь из ванной, и напоминаешь себе, еще раз, еще раз и еще раз, что никто ничего не видел, и ничего не произошло - нигде, кроме как в твоей голове, и ничего страшного, и светит солнце, и все в порядке, и ты ничего еще не успел непоправимо испортить: даже если кажется иначе. Ты стучишься в кабинет, открываешь дверь.
Пахнет травой. Одеяло сложено на диване - вчера, тобой. Значит, они еще не спали, у них поздний вечер. Шура расшифровывает общие записи, Кирилл чертит в блокноте сюжетную схему на линию. Никто из них тебя не замечает: оба слишком вареные. Шура, не глядя, берет стакан, отпивает и ставит. Сразу за ним тот же самый стакан, так же не глядя, берет Кирилл, и ставит на то же место. Они так близко.
- Ребят, вам нормально? Не голодные? Может, заказать чего-нибудь?
Кирилл смотрит на тебя так, как будто забыл, кто ты. Ты говоришь на неизвестном языке. И он никогда прежде тебя не встречал.
Потом, сморгнув:
- Да. Круто было бы. Пиццу?
Шура отвлекается от экрана:
- С ананасами.
И это мелкая, никому кроме тебя не заметная промашка - кроме тебя и Кирилла, будь честнее, он заметил, просто для него это меньше значит, - но ты спрашиваешь:
- Ок. А тебе, Кир?
И только потом понимаешь: это Шура напомнил тебе, что взять Кириллу и какая у него любимая пицца, а спросить после этого стоило бы, "А тебе, ШУРА?", хотя можно было и не спрашивать, потому что все, что хорошо для Кирилла, хорошо для него, и все это мелочи, требуха и несуразь, все это тоже - в твоей голове, главным образом, но... если ты можешь простить им вот это - почему они никогда не простят тебя?
Кирилл не простит. На Шуру плевать, Шура и так тебя ненавидит, это факт, все привыкли, большое дело.
Но если бы Кирилл знал - что происходит в твоей голове. Он бы вышвырнул тебя отсюда в два счета.
Ты сам бы себя вышвырнул, если бы мог, и никогда бы больше не имел с собой дела.
Они никогда не будут... тем, чем пытаетесь быть вы. Это паноптикум, в это не верится никому из вас троих, в любой день, даже на самом дне, даже в самом крутом пике, Кирилл просто не выберет его - даже если у вас ничего не выйдет, и это тоже факт, и есть хорошие шансы, что это как-то связано с тем, почему Шура тебя ненавидит.
Но Кириллу не нужно выбирать его. Они уже живут внутри друг друга.
И не важно, что ты не видел Сашу больше года. Он тоже никуда из тебя не уходит, как бы ты ни хотел, сколько бы ни старался.
И ни с тем, ни с этим ты ничего не сможешь поделать. И вместо того, чтобы заказать пиццу, ты идешь на балкон, закрываешься там и плачешь, как девчонка, полчаса, пока не заболит голова. Последние таблетки тебе тоже не помогают, хотя их выписывал психоневролог, а не какой-нибудь там терапевт. Пора искать работу, пора занять время и голову, чтоб не осталось места на лишние мысли. Ты спрашиваешь Кирилла - через три дня, когда вы смотрите Хранителей, и он скручивает для тебя твой первый косяк, и Шура Драгунских больше не живет у вас:
- Вот просто ради эксперимента. Ты можешь сказать, например... ну, например, какая у меня любимая группа, фильм и еда?
Кирилл смеется: больше над какой-то своей отдельной мыслью, чем над тем, что ты сказал.
- Ты чо, Космополитена обчиталась?
- Да, да, я телка, смешная шутка. Это классика уже, как Чарли Чаплин, по-моему.
Он лижет край и заканчивает вертеть. Отдает косяк тебе. Ты не знаешь, с какой стороны прикуривать и есть ли разница. Ты не видел, куда он положил фильтр, если положил.
- Oasis, "Темный рыцарь", и ты по-любому щас скажешь, что том-ям или какая-то такая хуйня, но вообще - бутерброды с колбасой и сыром.
Он снова забирает у тебя косяк, поджигает, затягивается и делает "паровоз". Когда он выдыхает тебе в рот, большим пальцем он легко, бездумно поглаживает тебя за ухом.
Ты понимаешь, что не сможешь назвать для него ни одно из трех.

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная