Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:07 

Последний ночлег, NC-17, воздушные пираты, мини, закончено.

Чарли тут подняла заметки по вот этим ребятам, и есть хорошие шансы, что мы вновь к ним вернемся.



Название: Последний Ночлег.
Размер: мини.
Рейтинг: NC-17.
Жанр: стимпанк, воздушные пираты.
Статус: закончено.
Примечание: многие из вас, дорогие друзья, наверное, видели у меня на дневнике и на дневнике Мокко отрывки и материалы из большой истории о Скай-Сити и воздушных пиратах. Это - полностью самостоятельная история, своего рода вбоквел, о том же мире и с теми же героями. Так что ежели заинтересуетесь - у нас этого добра полный порт, но именно этот текст можно читать без предисторий, вводных и других незаконченных текстов в виде балласта. Он в открытом небе.
Особая благодарность: Чарльз Бровьер, иже Мокко, полноправной создательнице этого мира. Конкретно этот текст писан моею рукой, но без нее у растомана вообще ничего бы не было.

читать дальше
запись создана: 19.06.2013 в 03:29

@темы: Пепелац Карамба

11:37 

Ебанашки придумали - ебанашки поверили - ебанашки накрутили себя до истерии - ебанашки столкнулись с реальностью, и теперь обижены на нее так, что горящие пердаки обогревают планету. Где дело пошло не так? Очевидно на стадии, где ебанашки придумали, но с этим слишком тяжко смириться, поэтому лучше мы будем поливать говном авторов сериала и выть о том, что они не толерантные уебки, которые наебали ЛГБТ аудиторию. Маленькое уточнение, детушки: слэшер-дрочер - это не ЛГБТ-аудитория. Не в большей мере, чем мужик, который гоняет лысого на двух девок, мацающих друг друга.
Краткая выжимка того, что я могу сказать о бамбалейле в фандоме Black Sails.

15:53 




19:07 

Вышло под заголовком: "Когда ревнуешь кореша к его корешу"

Продолжая тему визгливой шлюхи.

17:30 

- А сниматься будет ребенок или кукла?
- И так, и так.
- Предлагаю своего.
- Да в жопу пошел!

@темы: В ноль

17:10 

- Это там наши вопли?
- Наши, к сожалению.
- Наши-наши, в том-то и дело. Были б они потише, я бы уже к ним зашел...
- И сделал бы погромче.

@темы: В ноль

12:45 

- Снимаем "След". Третий час ночи. Шумят, курят на лестнице, реквизит таскают. Выходит бабушка, лет восемьдесят - и начинает переживать. Хорошо так переживать. До милиции. Ну, выходит Майский. Типа, щас все решу. Подходит к ней. "Бабуль, ну ты чего, ну я ж звезда Первого канала" - "ПИЗДА ТЫ ПЕРВОГО КАНАЛА", и дальше поехали.
- У нас такая же история была на "Бедной Насте". Стоит машина, выходит Петя Красилов, стучится в окошко: "Петр Красилов, Бедная Настя" - "Бедная Настя, на хуй пошла!". Ошибся маленько.

@темы: В ноль

12:17 

- А что не так с героиней?
- А ты ее родителей видел?
- Я видел. Папа был эпизодник, мама - массовка.

@темы: В ноль

09:13 

Я знаю, что визгливую шлюху никто, кроме меня - ну и фарш в человеке - здесь не любит, но Юрка прямо воскрес и рванул.

16:52 

Застывший лес. Лошадь бежит через силу, она тяжелая, тяжелое седло, тяжелый всадник – узкая спина в серой шинели на плейбеке – тяжелый стук копыт. Площадка затихла, скрипт зажимает рот платком, чтобы не кашлять, простужена, Паша за камерой, вторая – на статике, третья делает на кране облет, Кирилл Мальцев не смотрит в плейбек, он даже не смотрит на лошадь, не смотрит, как дают отмашку ветродую, как мертвая, прошлогодняя листва улетает из-под копыт. Кирилл Мальцев смотрит на человека, который поднимает ружье. И стреляет лошади в переднюю ногу. Лошадь падает: кубарем. И ты столько раз видел этот трюк на экране, что сперва не чувствуешь подвоха. Но разрушительная сила, которая рвется – из-под копыт, от опрокинутой туши, от вспаханной земли, - так велика, что оглушает. Не можешь пошевелиться, не знаешь, что делать, и как тут подать голос – мотор же! – что с всадником? Кто был в седле? Лошадь барахтается, но не может подняться. Ни от кого, ни одного вопроса. Голос Кирилла – настолько ровный, как будто наложен сверху, в студии, за сотню дней, за сотню километров отсюда:
- Алеш, нормально все?
Узкая спина в серой шинели, перемолотый всадник, куски-детальки от сломанной лошади – перепутаны, брошены, она дышит, и ржет, и фыркает, и не может встать.
читать дальше

@темы: В ноль

21:00 

Перед Гоголь-центром – толпа. Такси медленно-медленно ползет, машины – впереди, машины – сзади, мировой змей обвивает Землю, бесконечный поток течет мимо крыльца, все эти люди пришли сегодня, потому что у Кирилла – премьера, и Тимур не видел спектакль, Тимур не был на репетициях, он не любит Шекспира, он плохо помнит «Макбета», но как он рад, как он гордится: им, собой – за то, что с ним знаком. Он уже тянется за телефоном, чтобы сфотографировать публику у входа, каждый зритель – сокровище, спелая ягода, новая блестящая монета, собрать их, пересчитать, протянуть Кириллу в ладонях.
Чем Кирилл ответит? Даже в хороший день – ничем, кроме усталого презрения. У них не лучшие дни.
«Для него успех – статейка в Афише, господи, ну о чем вы».
Застарелое разочарование, газовая копоть, давние споры, слова по-прежнему ранят – они никуда не деваются из тебя, пусть и заросли свежей кожей. Как бы ты ни старался, ты остаешься пустышкой. Дешевкой. Таких как ты – ровно каждый, и каждый – честнее, чем ты. По крайней мере, потому, что не старается. В тебе нет ни капли тебя, ничего настоящего, ничего, что уцелеет, если вытащить на свет. Ты даже не отражение, ты обобщенное понятие, пережеванная жвачка, переваренная масса. Через твой рот идут чужие слова, в голове – чужие мысли, ты близкое эхо, ты джаз-кавер из Шоколадницы, на крепко заебавшую песню.
Ты помнишь все это наизусть. Чему это тебя научило? Вовремя отключать телефон.
Тимур выходит из такси, идет через толпу. С ним здороваются. Он здоровается. Половину он не узнает. Половину узнает – и надо бы задержаться, полезно с ними поболтать, удачно, что они сегодня здесь, приятно, что они его помнят, и…
Ему не надо спрашивать себя: «Что, если Кирилл прав?». Тимур знает, что это так. Он сделан из перепостов, приятных марок и мелких движений. Он не отличит золота от пластика и мышь от горы. Он приехал, чтобы найти Кирилла. Поговорить с ним. Уехать с ним туда, где он теперь живет, а лучше бы, конечно, лучше – забрать его домой. О чем он думает? Ух ты, здесь Федорович, ух ты, здесь Серебрянников. Ух ты, здесь Данила Козловский, интересно, уместно будет сделать сэлфи?
И какой, к черту, Данила Козловский.

@темы: В ноль

20:15 

- Это как игра в шахматы. Ты не можешь пропустить ход, а если ты слишком долго тянешь - ну, это проблема.
- Это не шахматы.
- Да. Я сказал - это КАК игра в шахматы.
- Но это не шахматы.
- До чего же ты сложная.
- Тебе не обязательно это делать.
- Придется. Люд! Люд, он познакомил меня с отцом. Привел домой к своим родителям и сказал, что мы вместе живем. И его отец пожал мне руку. Я -
- Мой отец не пожмет ему руку. И слава богу, честно говоря, это хороший знак.
- Я по-крайней мере должен пригласить его к нам.
- И что ты сделаешь, когда он приедет? Скажешь, что вы встречаетесь?
- Этого я не скажу.
- А тебе не кажется, что так будет только хуже?
- Они не обрадуются. Совершенно.
- Я не предлагаю им рассказывать, я хочу, чтоб ты был жив.
- И что ты предлагаешь?
- Когда я знакомила с ними Дениса, кончилось тем, что Денис послал его на хуй -
- А я думал, Денис не ругается.
- Я тоже так думала. А он ответил, чтоб мы оба выметались из его дома. Прелесть в том, что был снежный завал в поселке, и до утра было не выехать, но нам все равно пришлось выйти за дверь. Его это не устроило: мы были на ЕГО участке. Поэтому еще два часа мы расчищали снег, только чтобы открыть ворота, сдать на "жуке" назад - и въехать в другой снег, а уже там, на дороге, ждать снегоуборщика.
- Мама рассказывала, что прошло не очень.
- И что сказала?
- "Я не хочу об этом говорить".
- Через два часа он вышел. Чтобы закрыть ворота. Она не вышла вообще.
- Ты не хочешь еще раз прокатиться на Медное? Я просто так спросил. Ну, ты просто так увлекательно рассказываешь, вы там отлично провели время. Дэн не хочет - не знаю, взять реванш? Где-нибудь в следующую субботу? Сейчас лето, никакого снега...
- Либо твой парень увидит, что между ним и наглым хамлом ты выбираешь наглое хамло, а потом бросит тебя, либо сорвется - скажет ему все, как есть, - и дальше будет...
- Апокалипсис сегодня.
- Заметь, мне проще: я всегда могу сыграть на сложном конфликте - как-никак, он мой отец. А тебе-то зачем в это ввязываться?
- Наш общий знакомый... в общем, он шагнул из шкафа. Собственно, из-за этого все и случилось. И Кирилл посмотрел это...
- На видео - шагнул из шкафа?
- Да,
- Эксгибиционисты хреновы.
- ...и сказал: "Поехали к моим в субботу".
- Это я уже слышала.
- И меня вырвало. Клянусь. Меня вырвало, я едва успел до унитаза. А меня слишком часто рвет в этих отношениях, можно сказать, отношения по этому поводу - на грани разрыва.
- Мой маленький Стэн Марш.
- Я должен показать, что это не то, что он себе подумал.
- А что он подумал.
- Главное, чтобы не: "Я ни за что на свете не хочу, чтобы о том, что я с ним сплю, вообще однажды кто-нибудь узнал".
- Ничего страшного не было бы, даже если и не хотел бы.
- Если бы я это "не хотел" так... звучно не высказал - то тогда конечно.

@темы: В ноль

14:04 

- Утро доброе.
Шурка улыбается, он выглядит неоправданно, непростительно счастливым, и хочется то ли сбежать, то ли обнять его.
- Ты похудел тут, я смотрю.
- А день-то задался, по ходу.
- Глаза открой.
- Не-а.
- Открой - а то поменяю, блядь, тебе мочовник с наркотой местами, пока не видишь.
Шурка смотрит на него, медленно, терпеливо моргает. Чего ждет? Потом:
- Спасибо, что пришел.
- Завали.
- У тебя там жопа с койки не свисает, скажи мне?
- Я стульчики подставил, если что.
- Тебя сейчас ссанными тряпками отсюда выпиздичат, если увидят, что ты на койке в ботинках лежишь, еблан. Ты что мне тут исполняешь?
И впервые за два месяца - в голове полная тишина.
Черный экран.
::Bolt^
Плейбэк упал.
- Шур.
Руки дрожат - даже вот так, когда сложены вместе.
- Ау?
- Я, по-моему, больше не могу.
Пришел в палату к эпилептику, которого сутки, как выдали из реанимации. Самое время пожаловаться на жизнь. Умница, Кирюшенька.
А Шура смотрит, как родная мама, губы шевельнулись, то ли неловкая такая улыбка - то ли что-то хотел сказать. Губы влажные, розовые, сильно видно сейчас шрам на верхней, почему-то кажется, что они будут холодные, и надо - надо - чем-то загладить, надо как-то поправить, вообще не стоило, и хуже не мог ничего придумать - но уже подвинулся вперед. Это, наверное, как раз из-за шрамов - да? - но он как-то очень странно отвечает, ощущение такое, как будто чужой рот из поцелуя постоянно ускользает, напираешь, потому что он - уходит, и в результате почти лежишь у него на груди, когда его рука упирается тебе в плечо, и приходится отодвинуться. Шура жадно дышит, глаза блестят, улыбка - совершенно ошалевшая, ямочка на щеке, и не отвести взгляда, так спокойно было, пока целовал его -
- Настроение такое, что хоть в яму с дерьмом прыгай, да?
Говорит осторожно - как будто прислушивается. Можно не отвечать.
Еще осторожнее, медленно, чтобы не дай бог не рвануло:
- Не надо прыгать - в эту яму.
Кирилла встряхивает, как будто засыпал - и приснилось, что навернулся.
- Шур, я, как бы -
По его телу - движение, подбородок вверх, спина выгибается, на секунду пугаешься, что это начало припадка, но волна проходит, он едва заметно дрожит, и потом кивает, молча, не открывая глаз, и переворачивается на бок, толкает твое колено своим, все нормально, едем дальше, но обязан - обязан - спросить, что бы он там ни думал:
- Мне уйти?
Быстро, щедро, ты едва договорил:
- Нет.
- Я уебок.
Глазами не видно, но слышно - улыбку:
- Да.
Колется. Кирилл смеется: потому, что смеется он. Не удержаться.
Ночь, грузовой заезд к павильону, куришь, пьете кофе из одного стаканчика, передаете из рук в руки, он заметил, что ты после него вытер пластиковую крышку. "Кирилл! Кирилл, Кирилл: послушай. Вопрос на засыпку. А если б мы хуй один на двоих сосали, ты бы вытер после меня или как?", у тебя кофе пошел в нос - не потому, что шутка была смешная, она была не смешная, она была уебанская, - а потому, что...
Потому что...
- Можно я тут посплю у тебя?
- Пока тебя на хуй не выгонят, а ко мне больше вообще никого не пустят? Конечно, располагайся.
- Удобно, нормально?
- Ты ж сам сказал, что я похудел.
- Ну не настолько же...
- На хуй пошел! Пошел на хуй из моей палаты. Раз ты вот так со мной...
- Заткнись, пожалуйста: я, блядь, оглох сейчас, как рядовой Раян после воздушной атаки.
- Ты доебал: приперся на мою койку - слушай теперь, как есть. Я что - виноват, что у тебя уши такие нежные...
- Два месяца тебя не видел - и еще бы два не видел, такой ты.
Кирилл отворачивается, Шурка дает ему подсрачник но очень щадящий, слегка. Кирилл прикидывает, чем ответить, когда он поворачивается обратно, в палате темно, прошло девять часов с копейками, Шура смотрит с планшета Braking Bad, и раньше, чем Кирилл успевает подать голос, объявляет:
- Мне ваш сон, ваше величество, обошелся в пять косарей. Жду пополнения казны.
Кирилл кладет голову к нему на брюхо. Крутится шутка - "возьмешь натурой?" - но ничего хорошего в ней не будет, и вместо этого Кирилл спрашивает:
- Его величеству есть, чем сушняк сбить?
- Сходи да купи, не переломишься.
- Хуй потом меня обратно впустят.
- Хуй ты мне тут обратно нужен.
- Хохлушка на дискотеке, блядь. Я удивлен, что я не проснулся, пристегнутый, блядь, тут наручниками. "Не нужен"...
- "Я Кирилл Мальцев, я сокровище нации".
- Как ты думаешь, Папа Джонс пиццу сюда доставляют?
- Еще за пять штук? Да без вопросов, мне кажется.

.

@темы: В ноль

22:41 

Вчера стартонули

Первый съемочный день - в квартире, где "Легенда №17" снимала дом Анатоль Владимировича Тарасова. Хороший знак.
Три часа спали.
Смена - четырнадцать часов.
Естественно, никто из моей ебаной семьи не позвонил и не написал поздравить.
Чарли отлично справляется.
Если бы я был в депрессии, к этому моменту я бы уже вскрылся, но я не в депрессии, у меня идет второй белый год, я просто несчастен, просто хочу сесть на поезд и уехать в другую жизни, и просто, видимо, вынужден буду справляться с этим, как взрослый, а жизнь меня к этому не готовила.





@темы: le me

01:02 

Black sails, из police!au

С ним был слабее - и не хотел прощать ему этой слабости. Слабость была не в волнении сердца, не в легковерности, не в том, что позволял собой вертеть: за этим следил, тщательно. Может быть, слишком тщательно, до совершенно сумасшедших обвинений, до ненужных, досадных сор, о которых жалел, которые сводили к пустрму звуку, к холостой вспышке все главные, реальные сомнения и упреки. Изводил себя. Изводил бы его - и очень быстро привел бы к разрыву, если бы все было взаправду, если бы в силах был его задеть. Не было. Не был. Об этом помнил, ежесекундно. И - потому, что помнил, - слабость питалась даже не похотью. Джон открывал окно, курил на карниз, впускал в квартиру холодный смог и железный лязг, внизу вывозили баки, упругие кудри падали на смуглую, будто бы грязную шею, и вспоминался вкус его кожи, и на губах было чувство - как будто уже поцеловал его, только что, и сохло во рту. Тонул в поту, и безмерным, непознаваемым казалось его тело, когда переливались друг в друга, и простыня сбивалась с матраса, и опрокидывался назад, без конца, и широкая грудь, свободный вдох, безумие открытой, изобильной плоти, был пойман в его запахе, - но даже тогда не забывал: все это - изнеоткуда в никуда, все это - жвачка вместо пищи, дорожка в спорт-зале вместо доброго пути, пустая блажь двух незнакомцев, которые не-станут ближе. Нет, слабость была не в Джоне, не в в любви, не в ошибках любви - любви не было, и, может, поэтому было особенно трудно себе разрешить. Слабость была в том, что - забывшись - за Джоном следом, начинал вдруг смотреть и видеть, как Джон. Хотеть, как Джон. Жить, как он. Слабость была в горячей, приятной еде, и в крепком сне, даже если хватило бы сил не спать, в том, как отмечались мелочи, прикосновения, поблажки телу, в крепком замке на двери, в свободном вечере, в Стоунз по радио, в хорошей книге, в безличном - пускай, безличном, - тепле, в возвращенном желании, в том, что этого вдруг становилось достаточно. И ловил себя на этом - как дезертира. И смертельно боялся, что однажды не удастся вернуть себя в строй. Сам себе не верил. Сам себя презирал. Сам себя по тихоньку начинал ненавидеть - за удары по рукам, за неминуемое возвращение в сырой окоп, на бесконечную войну.
Невозможно было - простить ему.

@темы: For silver and gold

17:34 

- Ну ты же понимаешь, что если бы ты ничего не сказала, она все равно бы у нас была...
...
- Але. Жень? По ходу, мы назавтра Лебедеву проебали.

12:06 

- Надо прибраться.
- Да.
- Сегодня.
- Да.
- Сейчас.
- Да. Как только будет двенадцать. До двенадцати я лежу в кроватке - и ни хуя я делать не буду.
- Но потом мы уберем?
- Да.
- Обещаешь?
- Конечно!
...
- Так, двенадцать ноль-пять, ты поднимаешь свою сраку с кровати, мы встряхиваем ее, потом ты ложишься обратно, а я делаю все остальное.

@темы: В ноль

05:10 

Приезжаешь на площадку к полуночи: к Паше, только к Паше, и то потому, что нужны бабки, дальше вообще никак, дома - полбутылки выдохшегося пива, сухой хлеб и арак, который Вахрушев привез из Тель-Авива, не смог выпить и раздал сотрудникам, на те боже, что нам негоже, вкус - как у геопароска пополам с водкой, не лезет в горло даже матерому алкоголику. Спальный район, дальнее Жопино, таксист не знает, куда дальше ехать, тормозит у здоровых бетонных ворот, к вам подруливает мужик из шиномонтажа, спрашивает, кого ищете, в руках - гаечный ключ, у тебя потихонько шерсть встает дыбом на жопе, звонишь Паше, молишься, чтоб не мотор, чтоб мобильник был не выключен, Паша снимает трубку и говорит, что пришлет админа. Объясняешь мужику, что здесь снимают кино, объясняешь таксисту, что не будешь платить за то время, которое он протупил, у тебя четыре сотни - и больше нету, так что ему придется смириться, ворота открываются, точь в точь как во Влестелине Колец, и еще пятнадцать минут вы админом идете по грязище и щебню, к заброшенному складу, мимо каравана, мимо сортира и курящих пастанцов, мимо буйной растительности и гнилых досок, и вот он - Пашка, в дождевике, впопыхах доедает сэндвич из контейнера, готовил сам, вытирает бороду, отряхивает руки, жмет твою ладонь, крепко, тянет под крышу, здесь толпа народу, подкачивают батут, будут снимать падение, каскадер готовится прыгать, говоришь:
- Пейзаж - один в один из пост-апокалипсиса, ты видел стену эту, в которую лезет трава? Да тут "Сталкера" можно снимать...
Закуриваешь. Даже Паше не станешь признаваться, но в такие моменты - ужасно скучаешь, больше месяца сидишь без работы, срать на офис, славу богу, больше в твоей жизни вот этого дерьма не будет, срать на Вахрушева со всей его хуйней, срать на канальных редакторов, у которых в кадре нельзя показать коробок спичек и сказать слово "жопа", зато можно ебать мозги, кидать зигу и махать кадилом так, что зрителям прилетает в лоб. Срать на ОТК, на минкульт, на Медынского лично, на серьезные встречи, на больших ребят в переговорке, срать на MIP, на украинский прокат, ради которого надо замазывать каждый номер на каждой сраной тачке, каждую русскую вывеску и каждого ебучего двухглавого орла, срать на бренды и лого, на футболках, компах и мобилках, срать на монтажоров, на логеров и на операторов, срать на весь "Камелот", на всю лживую "большую семью", которая не единого дня не была семьей, где никто никого не отстаивал и никто никого не берег, где никто никого не ебал - в лучшем смысле слова, положа руку на сердце, но площадку - жаль. На площадку - хочется. Хочется, чтобы двадцать человек подряд с тобой здоровалось - "это ж Славка!" - и радовалось тебе, и ты всех узнавал. Хочется чувствовать, что ты больше самого себя, и что-то происходит, что-то важное, и каждый новый день чего-то стоит, и вы одна команда, и тебя поймают, если будешь падать, и все не зря, и кому-то, хотя бы в этом тесном коконе, посреди развален, в куче мусора, - не насрать на то, чем ты занят.
Паша рассказывает, как построите кадр. Каскадер падает на батут - каскадер падает со стремянки - актер лежит на земле - актер прыгает сверху на тросе. Затираете батут, затираете трос, получаете полный эффект, как будто герой у зрителя на глазах летит с крыши и падает с пятидесяти метровой высоты, в пыль, в мясо. А ретушировать и клеить здесь будет уже кто-то другой, не ты, хотя ты сделал бы лучше, и Паша говорит тебе об этом, на всякий случай, и сует пять штук тебе прямо в карман, на всякий случай, чтобы тебе не надо было протягивать руку, чтоб ты не мог отказаться - но ты не откажешься, жрать нечего, тебя пока не берут никуда, и вряд ли это безработица, вряд ли это совпадение, на вопрос:
- Паш, я чего, в черном списке? У нас так теперь, да?
Он не отвечает, молча разводит руками, и у тебя за плечом голос:
- Слава! Как здорово, что приехал. Видел, да?
Пошла - на хуй - дешевая - блядва. Вот что надо сказать. Точно - стоит сказать, если тебя уже объявили нерукопожатным, хуже все равно не будет, а так - хоть какая-то радость, но ты оборачиваешься, тебе в глаза, вместо прожектора, лупит ухмылка Тимура Ракимова, во все ебло, и вроде как предполагается, что посылать его не красиво, раз рядом Паша, раз вы друзья, и - каким-то чудом - они тоже друзья, тоже с Пашей, непонятно, каким вообще боком, но ты не спрашиваешь, главным образом потому, что Ракимов был тут до тебя, они знакомы четыре года, и тебе страшно пороть неудобную хуйню, просто потому, что ты не знаешь наверняка, кого Паша выберет.
Есть хорошие шансы, что кто угодно, где угодно, в чем угодно, - в ближайшем будущем выберет не тебя. Когда ты уходил, хлопнув дверью, в этом был азарт, был кураж, Добби был свободен, и все было так легко, так радостно, а теперь ты цепляешься за карниз, на нем борозды от ногтей, тебе до усрачки боязно падать. В ответ Ракимову - пожимаешь плечами, вроде как улыбаешься, хотя точно видно, что ты словно говном поужинал, он треплет тебя по плечу, а ты не пробуешь заломить ему руку, в рации - "Готовность номер один" - Паша уходит, в секунду, ни слова не успеваешь ему сказать, идешь к плейбеку, честно говоря, надеешься переждать до конца смены, чтобы с Пашей уехать к нему домой, на такси тратиться не хочется, что важнее - не хочется ехать назад, к себе, в темную съемушку, там ни одного звука, кроме возни у соседей с верхнего этажа, кроме шума в трубах, но ты один, и некому тебя позвать, даже пьяным засыпаешь с трудом, а трезвым не ложится так давно, что понемногу начинаешь волноваться, все твои планы, весь твой размах - они остались в совсем другой жизни, и ты-то ушел из нее, тебе в спину, тебе под жопу швырнули все, что ты мог там забыть, от бумажек и фенек с рабочего стола до твоего имени в общем списке, в титрах, в любых, на год вперед, а вот из твоей квартиры, из твоего компа, из твоей головы эта жизнь никуда не исчезла, осколки повсюду, их не достать, но кроме тебя совершенно некому охуевать по этому поводу, и сольный концерт пора прекращать. Хрен с ним, с Ракимовым. С ним бессмысленно сраться, и так все понятно, мы все здесь друзья - но ты пальцем о палец не ударишь ради меня, я - ради тебя, и, в общем-то, я для тебя - банановая кожура под ногой, баг в системе, лишний гемор, который вот-вот вскочет и доставит тебе хлопот, а ты для меня никогда не стоил даже разовой таксы, которую берешь у Вахрушева за отсос, но так уж случилось, что я здесь, и ты улыбаешься и машешь, а я так уж и быть не вцеплюсь зубами тебе в лицо. Хуй с Ракимовым. Гораздо трудее смириться - с тем, что Паша его друг - и твой. Слушал тебя на кухне, увел тебя, когда тебя сорвало, звонил тебе в первые дни, приезжал, готовил ужин, гнал тебя в душ, вместе смотрели "Время приключений", он молчал и кивал, пока ты орал, он говорил, что все впереди, что все пойдет на лад, - так, чтобы ты поверил. И он что - он жрет эту улыбку? Он вот с этим находит - о чем поговорить? Он все так же будет пожимать ему руку - что бы он от тебя ни услышал, сколько раз бы он ни кивнул, что бы ты ни сказал, как бы ты ни был прав? Тим Ракимов - никуда не денется с карты. Тим Ракимов будет пожимать руку Вахрушеву. И - как оказалось, вы только вдумайтесь, мои маленькие друзья, - будет ложиться к нему в постель, но эй - все в порядке, у всех, кроме тебя. Ничего, родной, зато ты положил пятерку в карман, а если совсем припрет, пойдешь рисовать портреты на Арбат - как-никак, а все-таки отучился в художке.
Дремлешь у плейбека. Холодно. Течет вода. Греешься у буфета чаем. Совершенно ни зачем - флиртуешь со скриптом, она отвечает, и тебе неловко, после третьего стакана не утерпеть, нужно отлить, спрашиваешь, где сортир, она теряется - и слава богу. Трогаешься в обратный путь - мимо буйной зелени, мимо досок и луж, мимо гор щебня и мокрых кустов, с комфортом, в царском уединении справляешь нужду, идешь назад, но на встречу - постанцы. Кто-то достал мобильник.
- Во-во-во! Прямо дым, зацени!
Оборачиваешься - за сортиром правда дымится. Народ туда спешит. Воздух мокрый, под ногами - грязь, вода, здоровенная лужа, и мозг вообще не верит, что тут может быть пожар, но за пердвижным сортиром, из двух окошек, вырывается пламя. Грим-ваген горит. Возбужденный ропот. Рабочие, светики, актер второго плана, Нина, ассистент гримера - эта скулит: вашу мать, у меня там рюкзак.
- Ебать! Пожарных хоть вызвали?
- Нашим скажем? Или мотор?
- Там нечему рвануть хоть?
- Чему рвануть? Там по-твоему тратил что ли?
- Там бензин, умник, блядь...
Вдруг справа - движение, толкнули кого-то в первом ряду, летит куртка в лужу, кто-то - прямо перед тобой, на пустом пяточке, потом - на ступеньках грим-вагена, тебя сбоит - вроде как, не понимаешь, что происходит, не знаешь, кого туда понесло, хотя дело все как раз в том, что разглядел отлично, видел, кто с третьей попытки пробил раскаленную дверь в грим-ваген, секунд через двадцать - Тим Ракимов вылетает обратно, задохнулся, надсадно кашляет, тебя отпихивает Паша, оттаскивает его, от огня подальше, он никак не может разогнуться, Паша орет на него: так, что слюна изо рта.
- Ты что, блин, творишь, мать твою? Куда несет тебя?
Вдыхает.
- Воду сюда! Сейчас. Канистру, бутылки - быстро. Коля, Жень, Миша - огнетушитеь принесли, один в автобусе у массовки, другой должен быть на площадке. Паш - людей посчитай, только точно. Лера, вызови пожарку и МЧС. Куртка кожаная есть у кого-то?
Снимаешь косуху, суешь ему. Все забегали, только Паша на месте.
- Даже не думай, я кому сказал!
Очень тихо, тише, чем шум от пламени, а его не описать словами:
- Там Валера Грачев - и кто-то еще, я не видел.
Выливает на себя бутылку, куртку на голову, Паша - злой, растерянный, обалдевший, и ты, явно, стоишь такой же, а он пропадает внутри, второй раз, там лопается последнее стекло, в самом хвосте, Паша хочет сунуться следом, но даже не боится - не понимает, как подступиться, потом, мимо ступенек, из огня вываливаются два тела, Паша бегом бежит туда, поднимает брызги, постанцы выпускают оба огнетушителя, пополам - на вас и в пожар, Валера Грачев лежит в грязи, бестолково, без остановки вертит головой, вы с Ракимовым вдвоем тащите его подальше, кто-то из девушек вскрикивает, к вам проталкивается Дядя Леша, ничего, блин, не пропустил, режиссер, твою мать, Тиму подпалило волосы, он в пене, твою куртку он проебал внутри, где-то там, в кармане, догорает твоя пятерка:
- Леш, там женщина, сразу после второго зеркала.
Дядя Леша вообще ничего не говорит - быстро кивает, Паша ловит его за плечо:
- Давай я внутрь. Что?
Это - уже Тиму.
- Ты себя видел? Ты там щас останешься - герой, твою мать!
Даже сирены не слышно. Если таксист искал сюда дорогу по навигатору полчаса - сколько будет искать пожарка? Просишь скрипта:
- Дуй к воротам, встретить, посмотри, чтоб им открыли, быстрей!
Вроде - держишь всех в поле зрения, но когда оборачиваешься - всех троих нет, в голове проносится: ничего из того, что вы делаете, делать не надо бы, если надо бы - то не так, видишь Пашу, с последним огнетушителем, заливающим пену в окошко, видишь, как по очереди ныряют в огонь Тим с Дядей Лешей, у того футболка задрана на нос, смешно, торчит голое пузо, блестит, потом вдруг - задержка, и Тима не видно, Паша дергается на месте, потом влетает внутрь, ты - уже на полпути к ним, но Паша тут же выпрагивает, они сгружают девушку, подбегают мужики, чтобы ее забрать, у Паши свитер горит, тушишь, хлопаешь голыми руками, странно, что не горит борода, и вот тут у тебя под ногами прыгает земля, одной волной тебя укладывает, перед глазами - звезды, сквозь смог, на секунду - забываешь, где ты, жуткая тяга, как в семь утра после крепкой попойки, забить на все, потом понимаешь, что был взрыв, там, внутри, но ты вроде бы цел, отползаешь куда-то в бок, сесть сразу не получается, как будто наткнулся на что-то перед собой. Заползаешь на четвереньки. Паша стоит на коленях, прямо на фоне пожара, к нему подбегают Дядя Леша - он был подальше - и парень из массовки, поднимают его: первым, его лучше всех видно. Он мешает им. Пламя орет - серьезно, не передать словами, никому не мог рассказать потом толком, но у него свой голос, яростный. Перед глазами - мутно, вытираешь - но не помогает, оглядываешься, повсюду, но не видишь Ракимова, потом чувствуешь чужую руку, и сразу следом - чужой вес, целиком, едва под ним не падаешь.
- Нормально?
По лбу у Тима катятся грязные капли, щеку он ободрал, упал, наверное, лицом вперед, когда рвануло, весь - в земле, в глине, а потом видишь - что и в крови, думаешь - ну херовый же грим, но такой перебор - ну куда, на кой, и голос над ухом:
- Славушка, поползи отсюда как следует. Это, по-моему, был не бензин. Бензин еще будет.
Смешно - но как будто не можешь вспомнить, куда ставить руки, куда ноги. Надо бы встать, но тут - при первой попытке опрокидываешься назад. Неужели они вас не видят? За спиной - огонь столбом. Но тянут за шиворот, и приходится шевелиться. Под ладонями - хлюпает, брызги - во все стороны. Он стона над ухом пугаешься сильнее, чем от огненного рева за спиной, если он упадет - кто потащит тебя вперед? Впереди - чужие руки, чужие ноги, тебя поднимают, мутит дичайше, хочется одного - лечь обратно, в месиво, в лужу, щекой - в тихий холод, и чтоб никто не трогал, язык прилип к небу, толком не выдать ни слова, всякий раз, когда пытаешься сползти вниз, тебе не дают, где-то в стороне Тим Ракимов заставляет ребят отойти подальше, и спрашивает результаты переклички, и админ докладывает, что пожарные уже на въезде, и ты слышишь сирены, а потом - как будто даже моргнуть не успел - просыпаешься на заднем сиденье Пашиной машины. Голоса, впереди:
- Рука болит?
- Чуть-чуть.
- Очень здорово, что болит. Жалко, тебе ее вообще не оторвало. Рэмбо, блин, мне достался. Скорая точно тебя отпустила? Или тут тоже выебнуться успел?
- Паш, давай потом, мне сейчас не очень хорошо...
- А странно, чо ж тебе не хорошо, а?
- Я куртку Славкину потерял.
- Как ты башку там не потерял? Если б ты на глазах у меня не был - я б сказал, что ты и поджог. Чисто чтоб потом влезть. И мне волос седых на жопе устроить.
Хочешь сказать, что бог с ней, с курткой. Подарок. Когда просыпаешься снова - так ты помнишь, на самом-то деле, к Пашке, скорее всего, ты поднялся на своих двоих, просто не проснулся толком, - ты лежишь на полу, у Паши дома, а Тим спит на диване, похож на рядового Райана и на куль дерьма, забинтованная рука свисает на пол, и его лицо вдруг кажется лицом другого человека: то есть вроде бы, все на месте, никаких перемен - очевидных, но ты как будто знал его всю жизнь, и от сердца к брюху - теплая радость, узнавание, как будто прислонился к нему взглядом - понял, что удобно, и решил не отлипать. .

@темы: В ноль

14:05 

читать дальше
Приятно - у него хорошо получается, всегда хорошо получается, но руки он держит на коленях, на своих, работает телевизор, на их этаже останавливается лифт, и хотя Кирилл сидит, бревно бревном, у Тима не меняется ни скорость, ни техника, он делает, как делал, старательно, но спокойно, и тоже - без тени желания или, наоборот, неуверенности, даже массаж от левого мужика был бы как-то интимнее, но это Тим, его мягкие пухлые губы, его опущенные плечи, его сутулая спина под черной рубашкой, его закрытые глаза, мирная сосредоточенность в его лице, и полная, убийственная стерильность, врачебное равнодушие - в его прикосновениях, чем глубже Кирилл окунается в это, чем упорнее пытается поймать ощущение, тем сильнее заводится, но не так, не так, как хочется, с Тимом, теперь.
Придержать его голову и драть его в горло, чтобы он давился, чтобы выгибалось и дрожало это пустое, чужое тело.
Показать ему. Чтоб не мог отвернуться. Чтобы раз и навсегда.
Чтобы слезы из глаз. Сделать ему больно. Сделать так, чтоб больше не мог терпеть - он же терпит, терпит, и чувство такое, как будто Кирилла предали, как будто Тим швырнул ему в ебало, собрав в горсть, каждый день из этого года, каждый день, когда Кирилл старался (так старался, ну ладно, ладно, не взлетело, ясно, но ведь так старался) быть тем, с кем не надо - терпеть.
А он непрошибаемо спокоен. И так надежно - от него отгорожен. Снести его, закатать в асфальт - пусть его проймет, пусть он тоже почувствует, сколько раз на него набрасывался - потому что не мог этого вынести, какого хера ты с собой это делаешь, господи, - для меня, для него что ли? Для того, чтоб проходить на премьеры в Октябре и здороваться за руку с левыми уебками, у которых вроде как бы примелькавшиеся рожи? Остановись немедленно, сейчас же, не смей, нельзя так - как можно поступать так с человеком, которого я любил?
Отпихнуть его? Вот сейчас. Ну стояк, ну что дальше, но невозможно же продолжать.
Вот это вот - это же не секс, вообще нет. Он Кирилла -
обслуживает.
Тщательно, планомерно, поставили галочку, спасибо, солнышко.
Ты стоишь больше, чем тебе когда-нибудь заплатят.
"полгода ротиком поработает..."
Да нет же, вот это - вранье, и временами - вот такими - жаль, что вранье, потому что насколько все стало бы проще. Но точно - вранье. И дело не в деньгах. Не в ништяках, самих по себе, и - в чем тогда?
Почему настолько - непосильно?
Что ему дать, чтобы это закончилось, чтобы наверняка?
И совсем другая мысль, другой голосочек в больной голове: что ему дать, чтобы обогнать Сашу Вахрушева? Чтобы тоже - наверняка. Чтобы раз и навсегда - в твоем доме, в твоей постели.
Зуд в животе, тянет в драку, несет не туда, вообще не туда - от детской, нелепой обиды, "не честно", но он же лучше щенка, и какого рожна Кириллу вообще приходится соревноваться - с Вахрушевым? Ему бы, по-хорошему, морду набить, и не вспоминать о нем никогда...
А за что ему морду набить - если вот так садятся на колени у ног, не говоря ни слова, и все само собой, и все можно, и всех все устраивает, и когда Кирилл кончает, проходит голова?
Тим глотает, вытирает рот пальцами.
А приходится - соревноваться?
И вообще - происходит что-нибудь? Что-то правда - не так, или просто лишняя бутылка, просто лишние мысли, просто блядская раскадровка, просто проект тяжелый, просто ищет Кирюшенька, в кого плюнуть, тоже, умница, чуть не толкнул Тима, докопался на три метра под землю - за то, что хотели сделать приятно. В конце концов, вообще не редкость. У Кирюши не первый день в мозгах пожар. И - ну что, если? - кому-то просто малость жмет, и все еще хочется с Сашей помериться, и кажется, что война не выиграна, хотя куда уж дальше, увел у него телку, вынул бабки, бросил под огнем, Саша теперь счастливый пенсионер в тридцать с не большим, ежу ясно, что он ничего уже не запустит, не будет ни новой компании, ни мощной ответки, и он, конечно, может до старости не беспокоиться о кусочке хлебушка с икорочкой, но как-то очень тяжко - встречать старость сейчас, сознавать, что из нее уже не вынырнуть, не выбраться, сколько бы ты еще не прожил, впереди - только затянутый финал, и история уже рассказана, не будет новой.
Кирилл ерошит Тиму волосы, двумя руками, и когда Тим встает - чтобы уйти? - тянет его к себе на кровать, обнимает за плечи, и Тим растерян, но послушно забирается с ногами на матрас, Кирилл гладит его по колену, тянет воротник его рубашки, Тим говорит (как-то совсем сбит с толку):
- Если хочешь...
Начинает расстегивать пуговицы, но Кирилл тянется его приласкать - и не нащупывает ничего, даже на полшестого, и чувство такое, как будто нога пропустила ступеньку, резкий всплеск паники, адреналина, тревожная кнопка, резкое отторжение - и уже не заставить себя к нему притронуться.
Тим чувствует, что что-то пошло не так, рубашка полу-расстегнута, рука замирает, едва-едва касается открытой груди, грудь неподвижна, затаил дыхание, чуть заметно - дрогнули губы, и хорошие актеры вот так играют последнюю секунду, последний крупняк - когда их герой уже убит, но еще не рухнул, голубые глаза распахнуты, наполнены - катастрофой, ударить его или прижать к себе, или:
- На хера?
Беспомощное движение, левое плечо. Потом:
- Прости меня.
- Как бы - если ты даже не хочешь, то я вообще не понимаю, на хуй вот это вот все?
Это вообще не то, что он хотел сказать. Совсем не то.
Тим обвивает его шею руками, и рвется его поцеловать, горячо, по-настоящему, тоже - убедить его, доказать, но Кирилл отворачивается, вяло отпихивает его локтем, получается - в том смысле, что тебе в рот только что слили - куда ты целоваться лезешь, соска, и Тим тут же роняет руки, он сидит, окаменев, опустив голову, и понемногу - мелкая дрожь расползается по его телу.
Блядь.
- Блядь.
Тиму на колено, на светлые джинсы падает крупная, тяжелая слеза, но лицо застыло, он все так же - сидит неподвижно, оглушенный, Кирилл стискивает его так крепко, что - чувствует - ему больно, но от него по-прежнему - ни звука.
- Не надо, если не хочешь. Вообще ничего. Я прошу тебя.
"Давай без этого вот всего дерьма" - нет, не так.
"Завязывай, блядь "служить господину" - нет, господи.
"Не делай так с собой, пожалуйста" - так честно, но прозвучит паршиво.
Тим влажно, рвано вдыхает.
- Мне показалось, ты устал.
- Да хуй со мной! И с тем, что я устал!
Кирилл отстраняется, чтобы видеть его, чтобы Тим - его видел, Тим кажется разбитым и измученным, и в голове снова проплывает - что непосильно - но как может быть непосильно, когда он - в осколках, исключительно твоими силами, и больше никакого выхлопа от твоих небывалых трудов не видно?
- Знаешь, чем я сегодня весь день занимался? Спал, потом бухал, потом спал, потом Малахова смотрел, блядь. Осталось только пернуть и обосраться. Ты серьезно, что ли? Ты на меня еще будешь оглядываться?
Быстрая улыбка - видимо, в ответ на твою, пока вода катится по лицу, без всхлипов и спазмов, и:
- Тимур. Тим. Я не знаю, как вы жили.
Дрожит сильнее. Остановиться?
- Я вообще не берусь судить, я - ты знаешь - сам отметился, где мог, по первое число. Но не надо со мной, как Сашей, ладно? Я так не хочу. Слал бы ты меня в жопу почаще - всем было бы проще... Тим!
Странный кадр - от него вязкая дурнота, онемение, как в кресле у зубного, Тим как будто слегка заваливается в сторону, а потом вдруг резко нагибается с кровати, и его тошнит, жутко, так, что наизнанку, Кирилл придерживает его за плечи, гладит его по спине:
- Эй-эй-эй, ты как? Нормально? Принести что-нибудь? Спокойно, спокойно... ну вымоем...
Тим тихо, измученно скулит - кажется, что от боли, и когда Кирилл спрашивает:
- Ты что, траванулся что ли? Давай я тебе угля поищу...
Он уже знает, что врет, но чувствует: сейчас на другое ему не хватит смелости, а Тиму - сил.
запись создана: 02.03.2016 в 21:18

@темы: В ноль

19:12 

- Это не первый раз. Даже не второй. Когда сценарная группа издевается над режиссерской. Что я могу сказать, Женечка? Давай проявим прощение и любовь, к братьям нашим меньшим.

World capital of sisterfucking

главная