• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:45 

Он красивый.
Даже с бессонницей. С черным медленным туманом вокруг глаз.
Даже с широкой жопой.
Сука ебаная.
Давалка.
Блядва.
Два месяца проработал в баре, на Китай-Городе. Фритюрница на кухне. Сладкое личико - в кипящее масло.
Спал в твоей постели. Так легко, мимолетно - вынуть подушку из-под головы. Стрижка за шесть штук, рука Кирлла - в густых блестящих волосах. Прижать подушкой воспаленный пухлый рот. Так уж вышло.
И не поднялась рука.
Мог бы?
Неподъемна - печать его воли. Как Кирилл смотрел - никогда не лапал при других, не тянулся, не показывал, что его, ни с этой сукой, ни с Катюхой, но его взгляд, его неотрывное, непобедимое внимание. Любил его. Любил его - тут не чем заслониться. Нечего возразить. Сводит горло,
Почему - его? Чего ради? Красивая картинка, ни капли жира - под захватанной кожей. Чужие руки. Другие мужикии.
Другой - Саша Вахрушев. Переходящий приз, опрокинутый трон. В этом дело? Если бы только в этом.
Гордился им. когда смотрел. Гордился им все время. Несокрушимый покой. Мерный бег сердца.
Нечем дышать.
Больше года не спускался в метро.
Когда поезд подходит, несется к тебе - радостное волнение, в один шаг - и размазано в фарш, в труху, гнилое сало, сырое мясо, да здравствует король, господи, ну почему - Кирюша, пожалуйста, я буду очень, очень стараться.
Тихо, в обед, в павильоне: думал, что не услышишь. "Что с Шурой происходит?" - а как ты думаешь, потаскуха? "Я, конечно, не знаю. Ну правда. Я не специалист..." - и вдумчивое молчание, с той стороны.
Ну за что, ну пожалуйста?
Треснуло ребро, когда пинал ногами после драки. Кровь стекала в рот, сливалась через нос, слезы, сопли, прости, я буду хорошо себя вести, я - я правда. Теперь ноет, когда на улице пасмурно, спасибо, ничего другого не осталось, а это не забрать, всегда с тобой, ну, пусть не взял в постель - иди на хуй, Андрюш, что бы ты там знал, - пусть не взял в постель, пусть едва - с колен, но, раз уж об этом речь, разве хуже сосал. чем эта дрянь?
Не об этом.
Не об этом.
О чем?
Скажи, о чем, я сделаю, как скажешь.
На лице порезы заживают долго, особенно от ногтей, оказывается, под ними грязь, даже если мыть руки, разодрал щеки до плотного красного мяса, психиатр от сестры слышит диагноз - сам себе кивает: а, эпилепсия! И сколько лет? - больше с тобой не заговаривает.
Суки.
Откуда вы все это взяли?
"...необратимые изменения психики"
Я здесь, уебок.
"...прогнозируемые нарушения мыслительного процесса, снижение интеллектуального коэффициента, и вероятный приход к слабоумию, как итог..."
Почему ты вообще говоришь с ним, он просто режиссер, он мне вообще никто - он сам мне так сказал, заткнись, заткнись на хер, это не правда. это все не правда, не может так быть, это не обязательно, а ты читал, что не обязательно, и даже если так будет, ты же пока - здесь, ты говоришь, и думаешь, и ты их слышишь, Кирилл, скажи, чтобы он замолчал, он ни хрена не знает о тебе, он даже не спросил - у тебя - как тебя зовут, - ну кто он такой-то. чтобы говорить -
что твой мозг разрушается -
Глупая сука
Глупая сука
Ну - пускай, ну пусть так, и раз он сказал, раз всегда говорят. пускай, пусть так,
Приступы не проходят без последствий на головной мозг
Молодой человек, но вы же все понимаете, уже не маленький. Эпистатус, алкоголь, опять же, побочные эффекта феназепама...
...серьезное заболевание, которое неизбежно приводит...
...и не надо себя обманывать...
Скажи, пожалуйста, что я был хорошим.
Скажи им, что я с тобой. Ну хотя бы.
Мне страшно, не уходи.
Пожалуйста.
От потной туши пахнет так же. как от горелой солярки в столовой
Растаять, испариться... что ты читал? Я слушаю, я слушаю, правда, мне интересно. почему обязательно не пойму, я, между прочем, вычитывал все, что ты написал. Не ты? Все равно. Какая разница?
Неужели когда-нибудь Тим Ракимов любил тебя так же, как я?
От меня не останется даже гари в масле.
Прошу тебя.
Не отворачивайся, пока я здесь.
Ну... ну, жалко. Глупо. Я - я знаю, тебе не приятно. Потерпи немного.
Побудь еще чуть-чуть.
Он очень красивый. Я понял.
Без тяжести твоей руки. Без твоей печати на мне. Если не был хоть чуть-чуть, через силу - твоим. Что еще сказать обо мне?
Не за что держаться. В третий раз пытаюсь встать и падаю во сне. Ноги разъезжаются, рот заткнут, не подняться, лед кругом, кроме тебя его никто не видит, масло, масло. снова тошнит, нечем блевать -
Я не специально.
Кто это?

@темы: В ноль

03:35 

После короткой беседы, небольшой опрос для тех, кто читает "В ноль".

Вопрос: Шура Драгунских
1. Наглухо отбитый  1  (7.14%)
2. Просто истеричка с херовым характером  3  (21.43%)
3. Хороший, хотя и дурной  5  (35.71%)
4. Да мы на Тимура смотрим, вообще все равно  5  (35.71%)
Всего: 14
15:15 

Дорогие друзья!

Очень нужен художник с руками. Работа, естественно, оплачиваемая. О цене договоримся, бюджет есть.
Дело вот в чем. У нас с Чарли есть история - За горизонт. В истории есть некоторое количество персонажей. Мы за нее решили плотно взяться, и к концу лета это будет законченная вещь, а к декабрю будет готов перевод на английский. Тем не менее, нам для души и для промотирования нужен концепт-арт и ряд иллюстраций. И не скажу за Чарли, но я рисую примерно вот так:

(чувак на пикче еще и зигу кинул)
"За горизонт" - это воздушные пираты, стипанк, приключения, кровища и летучие острова.
Нам очень нужен еще один человек на борт.
Пожалуйста, поддайте репоста.

21:15 

А вот теперь это законченная, готовая глава.


читать дальше
Саша добрался до дна. Читает надпись. Смеется: ни звука, только трясется грудь. Чешет бороду. Качает головой. Потом он откладывает коробку. Когда он подходит – лениво, как будто все еще размышляя, стоит ли, - ты уже чувствуешь, что будет дальше, но это так не отсюда и так мало похоже на правду, что ты остаешься стоять, где стоял. Он прижимает тебя к стене – его левая рука у тебя на бедрах, его язык, по твоей нижней губе, его ладонь, у тебя на горле, ты ощущаешь, заранее, каждое его, каждое свое движение – на десять, на двадцать ходов вперед.
Толкаешь его. Ему это тоже знакома, и та же улыбка - узнавания - на его губах, и его пальцы - снова - у тебя в волосах, он рад, он успокоен, он понял, как быль дальше, его рука - под твоей футболкой, и когда бьешь его кулаком куда-то в щеку, он падает, в раз, как подкошенный, не сразу шевелится, но не надо спрашивать, как он, не надо помогать ему встать - а надо бы, пока он не двинулся с места, за дверь, бегом, но он ровно - между дверью и тобой. Плюет на пол. Больше слюны, чем крови.
- Ты совсем двинулась, истеричка?
Странно - страшно - что не матом, потому что вообще - случай располагает. Ничего, ничего. Тут первый этаж, он же единственный. Окно - у тебя за спиной. Злая, усталая растерянность в его взгляде - с тебя на коробку, с коробки на окно, - и ты догадываешься.
"Собрал твое".
- По-моему, Сэм другое имел в виду.
Впервые проснувшись в его постели, чувствовал его запах: повсюду. Когда пошел в душ, старательно, долго намыливался, но не потому, что хотел его смыть, а потому, что тело, в котором ты жил, теперь принадлежало Саше, и нужно было как следует заботиться о его вещах.
Сэм точно имел в виду другое? А должен был?
Плевать.
Плевать.
Стоит ему подняться на четвереньки, и ты уже по ту сторону окна. Мягкая земля, зеленая трава, и до основного здания метров сто, не больше.
- Ну боже ты мой...
Смеется, качает головой. Встал. Полощет пивом рот. Ну, пускай. Может быть, очень смешно. Может, страшно нелепо. Бога ради, истеричка. Но с лучшей стороны окна.
- Да кому ты нужен, господи боже... Тим.
Перемена мгновенна, и этот голос - как голос всех взрослых в мире, как голос в твоей голове, только внушительней и мощнее, как сам здравый смысл
- Вернись в дом. Не глупи.
Нет.
- Дай мой телефон пожалуйста, он на столе.
Нагибается за ним, но не торопится. Смотрит краем глаза. Не поверил бы, что ему весело, даже если б познакомился с ним вчера.
Протягивает. Не отдает, конечно.
- А ты зачем приехал, расскажи-ка?
В дымный зимний день Кирилл лежал на кровати, читал Буковского и пил виски. Не потому, что читал Буковского. Он лежал на покрывале и читал, час, два и три. Иногда он заговаривал - не сам, ни с кем.
- ....здравствуй, Генри. Здравствуй, Кэтти...
Он мог бы быть совсем один в тот день - и этого бы не заметил. Он был не один, ты был дома. Он не заметил и этого. Он читал книгу, чтобы читать книгу, пил, чтобы пить, был, чтобы быть, и не хотел показать тебе - и не тебе, не хотел даже отвлечься, и ему было плевать на то, кто такой Буковский, и кто еще его читает, и зачем полагается его читать, и должен ли он нравиться, и какое следует составить представление.
Кирилл пил, пока не опустел стакан - а он пил виски из в полного, высокого стакана, пил из него любое спиртное, и кефир, и абрикосовый сок, - Кирилл лежал, пока не затекла спина, и читал, пока ему не надоело. Потом он вышел на кухню, куда ты ушел работать, и спросил тебя, стоя в дверях:
- Как думаешь, какого цвета цветы у апельсиновых деревьев?
Ты хотел сказать, что оранжевые. Потом понял, что глупость, загуглил и показал ему картинку.
- Я спросил, как думаешь.
Он улыбнулся, а ты растерялся.
Они белые. Кирилл тоже придумал, что оранжевые. Сегодня, ты ехал на такси мимо апельсиновых садов, настоящих, в настоящей Калифорнии, и тоска понемногу подъедала тебя, потому что ни в одной точке света ты не был бы так далеко - от оранжевых цветов, от "Хлеба с ветчиной", от головы Кирилла, - чем здесь, в апельсиновых садах.
Три дня назад - одиннадцати часовой перелет с пересадкой в Амстердаме за день не считается - Сэм позвонил и спросил, куда к тебе можно подъехать. Ты стригся. Назвал ему адрес. Он пришел с коробкой. Наверное, ты выглядел точно так же у него на свадьбе. Твоя коробка была с большим бантом. Саша на свадьбу не пришел. Саша тогда уже месяц, как заблокировал твой номер, у него шел суд, а ты улыбался Сэму и делал вид, что вы все друзья, лед под ногами был таким тонким, что с каждым шагом просачивалась вода, и ты ждал, что вот-вот рухнешь в полынью.
В парикмахерской, Сэм поставил коробку в сторонку, как будто на нее и внимания обращать не стоило, он шутил, расспрашивал про мастера, и как ты нашел это место, и сколько здесь берут, попросил у девушки чего-нибудь попить, она принесла зеленую колу - в зеленой банке, кола-то была обычная, - он еще минут десять крутил ее, удивлялся, как ребенок, говорили про Славкин мультик, спрашивал, где новый офис, напросился в гости, рассказывал, что Сонька построила трех-ярусный торт в песочнице, что Машка ездила на съемки в Петропавловск Камчатский, и там на пляже черный песок, а дома разноцветные, как в детской сказке. А потом он спросил:
- Ты же в ЛА улетаешь?
Некуда было деться из кресла. Тебе подравнивали виски, и даже кивнуть не получилось.
- Круто - визу сразу дали? На три года? Ну прямо вообще красавчик. Слушай, мне нужно передать одну штуку - я серьезно, я в долгу не останусь. Я сейчас никак не могу из страны уехать - Машка работает, дети, ну ты в курсе, вот это вот все, а у Сашки же день рождения вроде как...
Саше - тридцать пять. Послезавтра.
- Ну, и очень надо вот эту штуку к нему закинуть. Если хочешь, я - я не знаю. Я даже место в багаже оплачу. Ну или проставлюсь. Тимка? Спасай!
В зимний день, под желтой лампочкой Кирилл читал Буковского. Что бы он сказал Сэму - будь он на твоем месте? Ничего - потому что не был на твоем месте. Что бы он сказал Сэму - на своем месте, под желтой лампочкой? Нет. Потому что нет. Потому что нет. И никак это не моя проблема.
А потом Сэм взял бы посылку и пошел бы дальше, потому что - нет. И мир бы не перевернулся. Пол не раскололся бы под ногами. Парикмахер Эдик на воткнул бы ножницы тебе в горло. Не погасло бы солнце.
Но на своем месте был ты. И почему-то - из-за "слюнявчика", который на тебе висел, из-за парикмахера Эдика, из-за большой белой коробки, которая стояла на подоконнике, на дорожке глянцевых журналов, - ты не придумал, как отвертеться, куда вырулить с этой темы, и Сэм ушел, оставив коробку, махнув на прощанье рукой, а догонять его, возвращать ее было бы как-то совсем несуразно, но главное - это ты понял потом - тебе было так глубоко наплевать, везти ее или нет, к Саше или не к Саше, и как же дело обернется дальше, что ты просто не дал себе труда.
Пройдут годы, и дни, и будет Эл-Эй и Москва, Венеция и Канны, папки с визитками, обеды под навесами, бесполезные разговоры, короткие встречи, распухшие записные книжки, шестнадцати часовые смены, - и ты. И ничего из того, о чем ты не можешь забыть. Ни клейма, ни печати не осталось на твоем теле, у тебя на лице, и твоя история так запутана, так плотно обложена молчанием, что ты можешь выдать ее, за что угодно. Неправдоподобно легко оставить за спиной тех, кто знает ее, кто может поправить или одернуть тебя. Не о чем волноваться, не о чем вспоминать, ведь ни свидетелей, ни последствий - не ждет впереди, а с теми, кто был там, с тобой, - все. Все. Вычерпано, до донышка, и вам нечем ни поманить, ни ранить друг друга, у Саши шансов тронуть тебя, как угодно, меньше, чем у тебя - споткнуться о тень на полу. Воспоминания понемногу стачиваются, усыхают, и никто из вас не остался тем, кем когда-то был. Все, что с тобой случилось, не ближе, не реальнее, чем оранжевые цветы, которые выдумал Кир,
Все вы, и ты первый, постарались на отлично, фабрика по превращению чего-то - в ничто - работает в три смены, и выдает стабильный результат. Ничто - не болит, ничто - безопаснее, ничто не требует - ни сложных слов, ни неловких движений, об него не собьешь костяшки, и незачем вроде как от него бежать - не от чего, и нечего ждать.
Теплый чайный загар на Сашиной коже, душистым летом, в Измайловском парке. Трава из-под тримера. Осколки солнца в струе фонтана.
Мутное утро перед рейсом, сталкиваетесь в дверях, лоскут горячей кожи под рукой, запах твоего шампуня - в его волосах.
Океан за дверью. Он режет яичницу прямо на сковородке и съедает кусок с ножа.
Кир, в валенках, стоит посреди площадки, широко расставив ноги, как капитан на мостике, вата торчит из рваного пуховика.
Засохшая слюна в уголке рта, жужжанье сервака, разбухает фонарь за окном, пока дождь заливает стекло, он заснул в монтажке, ты не будишь его - и не едешь домой.
Наглый кот лезет в ноги даже после того, как ты сыплешь в миску корм.
Оранжевые цветы в апельсиновых садах.
Зачем ты приехал?
Он последний, кому стоит сказать об этом, но ты любил его. Ты любил его. Где-то между делом, он сравнял тебя с землей. А потом ты кинул в него тем немногим, что стоило беречь, что не принадлежало ему - ни на пядь, ни на день. И сегодня, завтра, вечера - это более ли менее все, что ты есть, все, что можно о тебе рассказать.
Ты не мог допустить, чтобы это превратилось в безопасное, онемевшее ничто. Даже если вместо него теперь - только бездарная возня и вялый срач.
Саша читает твою переписку в вотсапе.
- Да за тобой не приедут еще два часа!
- Отдай телефон. Прошу тебя..
- Ладно, закончили, все.
Вялая отмашка, через плечо: мол, зашел внутрь.
Ну не отдавай.
Телефон до тебя не долетает, падает на лужайку, но ты за ним возвращаешься: еще не хватало.
Сообщение, минут через десять: "У тебя что, месячные?". Ты сидишь на обочине, за территорией центра, и садится солнце, а подом подъезжает пикап.
запись создана: 23.03.2016 в 20:26

@темы: В ноль

03:21 

Жалобы на грусть, печаль, говно.
У нас с Чарли в пиратах (которые За Горизонт) есть герой по имени Гек Коттон, Гектор. У Гека серьезные проблемы с Геком, с головой и с немотивированной агрессией. И вот что-то мне примстилось, что когда Гека выносит (Гек зарезал троих человек в трактире, Гек забил матроса до полусмерти, Гек распорол проститутке живот), Маршал, успокаивая его и возвращая в здравое сознание, обращается к нему Гекльберри, потому что так его в детстве ласково называла мама. И вот это же кромешная хуйня, потому что Гекльберри (Финн) - это не сокращение и не образование от Гектор, это кривая русская локализация прозвища Huckleberry, которое рядом не лежало. Но мне ж уже придумалось, мне ж уже хочется.

01:41 

Они лежат в постели – голые, мягкие. В головах совсем пусто. Кажется, что все на своих местах. Жопа не мерзнет, яйца не чешутся, в душ не тянет. Они вылезли из четвертого захода, простыни под ними влажные от пота, а тело кажется чистым. В нем все, как надо. Они лежат рядом. Когда Тимур отодвигается – тянется на пол, за бутылкой с колой, - почему-то становится страшно. Не хочется, чтоб он пропал с орбиты, но и к нему уже не тянет. Хватит. Пока хватит. Ничего не хочется, не хочется ничего хотеть. Кирилл пытается это выговорить: быстро и три раза подряда. Свинячье счастье. Он будет самым счастливым человеком на свете, если ничего не придется менять. Вот здесь – из складки на подушке, из провода от мини-usb, из вывернутого запястья у Тима на груди, из прядей, прилипших к его лбу, - здесь сложилось что-то очень годное, очень добротное. Красивое. Такого больше нет. Ни запатентовать, ни даже заснять не получится, но это великий момент. Это открытие. Это перевернет мир. Тим поднимает руку. Ядреное рассветное солнце красит ладонь в оранжевый. Они оба смотрят на его пальцы. Не верится, что завтра они проснутся – а это откровение будет потеряно: среди всяких прочих потрахушек, рассветов, залипов в пять утра и больших событий, которых никто не заметил.

@темы: В ноль

00:58 

Семь часов утра, ложиться рановато, заняться нечем. Саша шляется по квартире, наливает новый стакан, потому что забыл, где оставил старый. Музыка – жуть. То есть, вообще вся музыка. У всех. У него тоже. ACDC тоже жуть. Нудная. В тишине время тянется в два раза дольше, и ему не по себе, когда между треками оказывается пустой «хвост». Вот кто не режет, когда загружает песню? Какой нехороший человек? Чикагская пицца на второй день похожа на кусок говна, проложенный сырым картоном. Выйти в магазин – дело тяжкое. Все на свете – дело тяжкое. До любого населенного пункта – десять тысяч лье под водой. Лье – это сколько? Можно сделать хорошую программу, объясняя глупым людям ненужные вещи? Кажется, такая уже есть. В телевизоре, не в интернете. Нет, в интернете тоже есть. Он так уже делал. Получилось неплохо. Сделать еще раз? Они заметят разницу? Продолжить старую? Там, вроде, все закончилось не очень. Долой прошлое, вперед в будущее. Его мысли стали похожи на эфир с ночного ради. Все. Он старается повторять их по два-три раза, чтобы не забыть перед записью. А потом он вдруг отчетливо понимает, что больше нет сил выебываться.
Вообще-то, кстати:
Год назад он разбил окно кулаком, осколки полетели на соседский балкон, он порезал кота. Сам себе казался жутким мудаком, женщина держала кошку на руках – грязная голова у женщины была замотана косынкой, она была похожа на маму, та в платке копалась на грядках летом, а на балконе растила лимон из косточки, он никогда не вырос. Саша поехал к родителям. Река звучит не так, как море, у нее другие волны. Если на катамаране отъехать подальше, а потом перестать крутить педали, мелкая волнушка будет биться в винт, и покажется, что тебя качает.
Сашу много кормили, он много спал. Он почти не думал. Его ни о чем не спрашивали. Раздвижной диван в его комнате стал Саше мал, хотя сам он не стал длиннее.
Год назад он уехал, потом вернулся.
Два года назад он не жил здесь один.
Пять лет назад он в последний раз разводил «Ролтон».
Семь лет назад он вообще здесь не жил.
Десять лет назад он не жил в Москве.
В девяноста восьмом дали грамоту за хуевый школьный спектакль.
Он старше всех своих героев, завтра он переживет Кобейна. Не у кого подглядеть пример, и Марти МакФлай никогда бы не оказался в таком дерьме, потому что все истории Марти рассказываются очень просто, а он погряз в словах, и среди них нет ни одного честного. «Вообще-то, кстати…». Когда не с чего начать, начать нужно «как-нибудь»
Пора отрастить бороду – но он уже бородат, он даже пузат, не чета Хемингуэю. Пора отплыть на далекий берег, сидеть под пальмой где-нибудь в Мексике, смотреть из темной комнаты на солнечную сторону и на старой пишущей машинке отбивать первую строчку. Она должна быть так хороша, чтобы стало не важно, что за ней потянется.
Вообще-то, кстати…
На хорошее начало хорошей истории не тянет. Не то, чтобы у него когда-нибудь было иначе, но теперь такая история ему нужна.
Хорошие истории ничего не рассказывают о том, какой ты человек – и как оно все так вышло. Хорошие истории не оставляют на это времени. Слишком увлекательно идти вперед, чтобы оглядываться назад.
Назад нужно сходить на три года. Диван стоял не так, стола не было. Телевизор он купил потом, под приставку, тогда был только хозяйский, и он стоял в коридоре. На нем был горшок с геранью. Они так ее назвали. Никто не знал, герань это или нет. Иногда цветок поливали пивом. В основном не поливали. Он собрался умирать, но никто не заметил, и он передумал.
Было третье января, три дня не трезвели. Любая идея казалась удачной. Он помнил, как сидел, глядя в стенку, там был пустой гвоздь. Губы онемели, лицо не двигалось. Саша – вообще-то, кстати, - был уверен, что у него нет коленей. Собственно говоря, вместо ног были две палочки «Кит-Ката», на которых нужно было скакать, как на ходулях. Но «Кит-Кат» был вроде как подтаявший, так что они гнулись: слегка. Он напевал:
- В лесу родилась елочка…
Дальше было «В лесу она росла», а что было еще дальше, он не помнил, поэтому пошел на кухню за шампанским. Был уверен, что вместе с ним зальются остальные слова: и еще что-нибудь. Шампанское забыли в морозилке с пятницы, и теперь у них была полная бутылка льда. Он даже не выматерился, как следует, только замычал. Стоял у открытой морозилки, смотрел на пятна – с внутренней стороны, на дверце, - и мычал, потому что слова теперь нечем было вымыть изо рта. Вообще-то, кстати: откуда берутся пятна в морозилке, что там пачкаться может?
Он вернулся назад с бутылкой. Вообще-то, кстати, когда он уходил, Тимур сидел слева, а Сэм справа. Руслан перегибался через него к Сэму, с планшетом, каждый раз терял равновесие, каждый раз шлепал Сашу по коленке и извинялся. Он говорил не «прости», не «извини», а «прошу прощения», очень вежливо и совсем, как трезвый, и это было ужасно смешно, а раз смеялись слева и справа от него, то Тим тоже смеялся. Вообще-то, кстати, примерно так он все и делал.
Вообще-то, кстати, вот так все и шло.
Когда Саша вернулся, Сэм вставал: потихоньку и полегоньку, потому что мир покачивался, пол был скользкий, как мокрый кафель, и ступни стали круглыми, и у Сэма были проблемы с точкой опоры. Вот такая была ночь. Саша подошел к нему с бутылкой и стал внушительно ею трясти. Вообще-то, кстати, он очень внятно объяснял, что нужно сесть обратно, алкоголь – это не шутка, ты слишком много выпил, чтобы на двух шарах идти по кафелю домой, так что дай спокойным взрослым людям о тебе позаботиться. Сэм выслушал внимательно и стал объяснять в ответ, что такси уже приехало, а если оно будет стоять внизу, и он не спустится, будет нехорошо. Ашот вычислит его по номеру мобильного, придет к нему в дом и зарежет его девушку, потому что плату за простой Сэм ему принципиально не отдаст – он же никуда не поехал – а Ашот этого так не забудет.
- Вот увидишь. Вот увидишь, это культура.
Сказал Сэм, прежде чем решительно развернуться и пойти к таксисту. Дошел Сэм до окна. Сэм даже его открыл. И шагнул бы с восьмого этажа, если бы там не было сетки. С первого раза сетка не поддалась, хотя влетел в нее Сэм как следует. На второй раз его крепко поймал Тимур – и даже почти удержал на месте. В этот момент Саша с Тимом вдвоем стали спокойные взрослые люди, а Сэм оказался пьяным непутевым школьником. Они, значительно переглядываясь, надели на него ботинки, Сашину шапку и Тимурову куртку, а напоследок замотали его в шарф, который у Саши забыла девушка с ТВЦ, когда брала интервью у него на кухне. При этом Тим держал свободный конец шарфа, а Саша командовал, как держать, и крутил на месте Сэма. Решив, что они славно потрудились и шарф замотан достаточно, они вызвали лифт, погрузили Сэма внутрь и отправили лифт вниз, а сами пошли на капитанский мостик – на подоконник, собственно говоря, - и стали зорко и строго смотреть за тем, что Сэм забрался в такси. Вышел Сэм минут через пятнадцать. Влезть в такси он не смог, но водитель открыл ему дверцу – он был русский, и Тим порывался идти вниз: произошла ошибка, Сэм не туда уедет, это не Ашот. Сэм сел на заднее сидение – с величием английской королевы, а Саша хотел сообщить Тимуру, что миссия выполнена, но обнаружил, что из спокойных взрослых людей теперь остался он один. Тим спал на подоконнике, привалившись к стеклу.
И вот вопрос. Если все это время было насрать – то о чем это все? Как так вышло, что он столько времен проторчал – тут и там, и на его подоконнике?
Музыка - жуть. Вообще вся музыка. А эта мысль - кстати - чужая. Кирилла.
О том, что не наскрести - ни одной хорошей истории.

@темы: В ноль

02:27 

Не мог заснуть и вышел на крыльцо, встречать рассвет. Над озером полз туман. Оглушительно громко, резко кричала где-то в кустах одинокая птица. Мир был огромным, совершенно непознаваемым, казалось, он никогда не был здесь прежде - и не знал, как сделать это место своим. Почему-то не уходило чувство, что никак нельзя - железно, нельзя, - шагнуть за ворота. Не с кем заговорить. Не к чему прикоснуться. Это отрезвляло. Останавливало лихорадку сознания. Сидеть было холодно - пронзительно холодно, до крупной, неконтролируемой дрожи, и именно поэтому не уходил в дом. Сидел на папиной табуретке, мокрой от росы. Смотрел на банку от тушонки, которая служила вместо пепельницы. Пока брел по заросшей дорожке к сортиру, ноги вымокли по колено. Поставил чайник. Выкинул пакетик в ведро на веранде. Дом плыл во времени, как туман над озером. Кем бы он ни стал, что бы не встретил - там, за воротами, - здесь ничего не менялось, дом помнил его десятилетним мальчишкой, помнил его прыщавым ленивым балбесом, помнил его дрищеватым студентом с телкой на коленях, в новогднюю пьяночку, и каждый раз дом впускал в себя одного и того же Кирюшу, что бы там Кирюша о себе ни думал, что бы ни пытался с собой протащить.
Поднялся наверх по пыльной лестнице. Шурка спал в его кровати, во сне прикрыл глаза от солнца. Громоздкая, неподъемная нежность рухнула на него, стало трудно вдохнуть. Несчастный уебок. Пена кудрей шипит на подушке. Укрылся его одеялом, лег, не раздеваясь. Шура отвернулся к стене, и Кирилл уснул, прирастая к его горячей спине.

@темы: В ноль

23:09 

Вот он подходит, берет за ремень, когда Андрей моей посуду, и тянет к себе, лениво, в полсилы, отпускает раньше, чем соприкасаются их тела. Руки в пене. У Шурки блестит губа. Розовый яркий шрам. Зеленые глаза в дыму, и ненастоящими, невозможными кажутся два месяца, что его не было в этой квартире. Андрей просыпался один и потихоньку договаривался с собой: что все будет, как будет, что так тоже живут люди, что он все давно знал, что от него зависит ровно столько, сколько зависит.
От этих вялых мирных мыслей – теперь - так страшно, что хочется кричать.
Андрей целует его, и шумит вода, летят брызги, пена пачкает футболку, Андрей кусает его губы, и Шура от души дергает его за волосы, улыбается, тяжело дыша, его запах липнет к коже, проглатывает Андрея, и все – твое, по локоть, до дна, за обе щеки.
Опрокидывает его на пол, под кухонным шкафом – грязно, отталкивает стул, чтоб не треснуться о ножку головой, мягкий живот, теплое тело, рванул с него штаны, поцарапал, Шурка вскидывает ноги: белые бедра, тонкие лодыжки, обнимает за пояс, крепко, прижимает к себе, Андрей рвет на нем футболку, она плотная, руке больно, впивается в плечо зубами, круглое, гладкое, Шурке орет, лупит его спине, мыльные пальцы – внутри него, горячо, узко, он толкается вперед, вскрикивает, высоко, резко, капризная, жадная дрянь, Андрей входит в него, с размаху впечатав его плечи в пол, каждый толчок – как удар, широко, сильно, с оттяжкой, Шуркино запрокинутое лицо, счастливое, задыхается, смеется, когда Андрей тянет его на себя, дерет кожу короткими ногтями, каждый стон – как толстый ломоть, рука на стояке, багровая головка из-под большого пальца, настойчивые, остервенелые движения, мелкие, торопливые, ему навстречу, по нему, вокруг него, Андрей бьет его кулаком в лицо, оборванный, негодующий вопль, картинный, искусственный, Андрей пьет его кровь, мокрый, грязный поцелуй, никак себя из него не вытащить, мягкие кудри под рукой, своя, чужая слюна, мягкая щека, сильный, скользкий язык, Андрей переворачивает Шурку задом кверху и раздирает его, прижав его ладони своими, кончает первым, и Шурка сладко, щедро всхлипывает под ним, дрожа и выгибаясь, пока додрачивает себе, а потом вытирает сперму о его бок.
Потом, он разглядывает разбитый нос в зеркале в ванной. Останавливает кровь. Когда Андрей подходит, чтобы ополоснуться, мокрая Шуркина ладонь ложится ему на щеку, и Андрей смахивает ее, брезгливо вытирается, Шурка хмурится, уголок рта кривится, мол – «Вы только посмотрите!»
- Ты чего, дуешься что ли?
Звучит недоверчиво, на языке - подъебка.
- Да какое там.
Шурка идет за ним в комнату. Кидает ему полотенце.
- Не, эт как называется? Мужик домой вернулся - здрасьте тебе пожалуйста. Ни любви, ни тоски, ни жалости. Это, Андрей, ни в какие ворота не лезет, вот что я тебе скажу. Меня здесь не было даже, ты меня толком не видел, чем я тебя доебать-то успел?
Андрей одевается. Кажется, что так получится загородиться, но каждое его прикосновение по-прежнему живет на коже.
- Ничем. Ничем – да Шур, бога ради, и так все понятно. Ты…
Ни единого слова, чтобы сказать то, что сказать хочется, так, как это нужно сказать. Ни единого слова, с которым он мог бы свыкнуться.
- …Кирилл щелкнет пальцами – ты прибежишь, секунд за пять. Все ясно. Потом он тебя пнет, уползешь обратно. А я все это съем, потому что тоже все ясно, и мне… ну как ты это назовешь? Яиц не хватит тебя послать? Ну ладно.
И Андрей не сразу понимает, от чего ему не по себе, но Шурка – молчит, ни мата, ни визга, ни ответки, и Андрей садится на кровать, чтоб не стоять с ним лицом к лицу, и Шура только разводит руками, так невыносимо беспомощно.
- Да кому я нужен, господи, не переживай.
- Это ты меня сейчас так лихо с дерьмом смешал или себя?
Он садится рядом: не сразу, как будто спрашивает разрешения.
- Да вроде всех понемногу: я ж умею, Андрей, все ж в курсе.
Никто столько не звал его по имени, сколько Шурка. Никто не умел вот так касаться его имени губами. И если бы однажды Андрей забыл, кто он такой, Шурка напомнил бы ему, мгновенно, с запасом.
- А если бы он позвал? Ну все – ладно, хорошо, друг пришел тебя навестить, ты хотел, не смотри на меня так, я все понимаю. Но что, если бы позвал? Ты что хочешь, чтобы я об этом думал? Я на – на один ебучий день дал слабину, и все, и он – как это вообще вам удалось-то? – живет в твоей палате.
- Закончил, нет?
- Вообще нет. Вообще, Шур, не закончил. И третий год с тобой ебусь – и, блядь, не в лучшем смысле.
- Я очень благодарен.
- Да на хуй бы ты шел. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И вот ровно поэтому – я второй сорт, и это все не стоит трех кусков дерьма.
Очень осторожно, Шура прижимается к его плечу пухлой влажной щекой, испачканной кровью.
- Ну понятно. Не, я не дуюсь, я счастлив.
- Я не знаю, почему ты ебешься со мной третий год.
Андрей хочет поспорить, хочет заткнуть его, но Шурка поднимает на него глаза, и Андрей осекается.
- С тобой точно что-то не так, раз оно тебе надо. Я по восемнадцать часов сплю, я не знаю, кто меня возьмет в проект, ты четвертый месяц зарабатываешь больше меня, и психиатр чуть не закатал меня в дурку, когда обследовал в стационаре… пизданутая жирная сука… вы это даже говорите одинаково… но я никуда не уйду, пока не выгонишь. Не смогу.

@темы: В ноль

01:19 

В последние двое суток была прям совсем красота.
Передознулся, хотя лекарство принимал по рецепту. Не сразу понял. Выпил еще одну дозу, по расписанию. С утра чуть не сдох. Ну то есть ничего фатального, на самом деле, не случилось, но с кровати я встать не мог, глаза толком не видели, а главное - голова не фурычила вообще, то есть как мягкая комната на месте черепной коробки, и ни одной мысли, смело можно по полчаса стену смотреть.
Сделала домашнее промывание желудка, весь день отлеживалась. Самое время, самое дело.
Победитель по жизни, блядь.

00:46 

На всякий случай, кому интересно:
"В ноль" не бросила, выкладка будет завтра-послезавтра, сейчас очень тяжкие рабочие дни, но виден кой-какой просвет.

21:43 

Его величество


(Двадцать минут поговорив с собой. "Наверное, я не прав. -...- Я не прав")

21:47 

- Так. Это - Пинки Пай, это - Флатершай, это... ну, это -
- Рейрити.
- Костя, у меня к тебе вопросы.
- Так. Полина Константиновна, пять лет. Живет у меня. Все свои вопросы - к Журавелю.
- Александр Владимирович, двадцать шестой годик пошел.

- Тим, я как бы понимаю все, но твое пузо издает звуки раненного кита, и вроде и ладно бы, но их слышно в бум, так что будь ласков, дорогой, иди уже сожри чего-нибудь.

@темы: В ноль

20:10 

18.03.2013 в 01:39
Пишет Чарльз Бровьер:

bring me that horizon


URL записи
запись создана: 18.03.2013 в 07:54

@темы: Пепелац Карамба

20:07 

Последний ночлег, NC-17, воздушные пираты, мини, закончено.

Чарли тут подняла заметки по вот этим ребятам, и есть хорошие шансы, что мы вновь к ним вернемся.



Название: Последний Ночлег.
Размер: мини.
Рейтинг: NC-17.
Жанр: стимпанк, воздушные пираты.
Статус: закончено.
Примечание: многие из вас, дорогие друзья, наверное, видели у меня на дневнике и на дневнике Мокко отрывки и материалы из большой истории о Скай-Сити и воздушных пиратах. Это - полностью самостоятельная история, своего рода вбоквел, о том же мире и с теми же героями. Так что ежели заинтересуетесь - у нас этого добра полный порт, но именно этот текст можно читать без предисторий, вводных и других незаконченных текстов в виде балласта. Он в открытом небе.
Особая благодарность: Чарльз Бровьер, иже Мокко, полноправной создательнице этого мира. Конкретно этот текст писан моею рукой, но без нее у растомана вообще ничего бы не было.

читать дальше
запись создана: 19.06.2013 в 03:29

@темы: Пепелац Карамба

11:37 

Ебанашки придумали - ебанашки поверили - ебанашки накрутили себя до истерии - ебанашки столкнулись с реальностью, и теперь обижены на нее так, что горящие пердаки обогревают планету. Где дело пошло не так? Очевидно на стадии, где ебанашки придумали, но с этим слишком тяжко смириться, поэтому лучше мы будем поливать говном авторов сериала и выть о том, что они не толерантные уебки, которые наебали ЛГБТ аудиторию. Маленькое уточнение, детушки: слэшер-дрочер - это не ЛГБТ-аудитория. Не в большей мере, чем мужик, который гоняет лысого на двух девок, мацающих друг друга.
Краткая выжимка того, что я могу сказать о бамбалейле в фандоме Black Sails.

15:53 




19:07 

Вышло под заголовком: "Когда ревнуешь кореша к его корешу"

Продолжая тему визгливой шлюхи.

17:30 

- А сниматься будет ребенок или кукла?
- И так, и так.
- Предлагаю своего.
- Да в жопу пошел!

@темы: В ноль

17:10 

- Это там наши вопли?
- Наши, к сожалению.
- Наши-наши, в том-то и дело. Были б они потише, я бы уже к ним зашел...
- И сделал бы погромче.

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная