Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:17 

Дабкон, NC-17

Сэм говорит, что он на острове Пхукет – и он предупреждал, он два года не ходил в отпуск.
Наташа Ремезова говорит, что так и не получила сценарий.
Кир говорит, что ему нужна бутылка водки, мармеладные мишки и новый монтажер, и то не факт, что он придумает линию под маленького мальчика – до вечера.
Рита говорит тетке из отдела аренды, чтобы та шла подальше, а тетка из отдела аренды спрашивает Риту, где ее начальство и когда оно заплатит. Вы с Ритой дружно делаете вид, что ты курьеры, который привез воду в кулер.
Колин говорит, что ответа раньше, чем через неделю, тебе никто не даст, и то это будет чудо. Осторожнее, говорит Колин. Если б я не знал тебя, я решил бы, что ты в отчаянье, друг мой. Если б я тебя не знал, я решил бы, что ты в беде. А связываться с партнером, который в беде, это плохой бизнес, и так скажет каждый, и будет уже не важно, сколько я тебя знаю.
Сережа Понамарев не может сделать эскиз сметы, пока Кир не слетает к хохлам на смотр объектов. Хохлы отказываются предлагать объекты, пока режиссер не поставит задачу. Кирилл заперся в монтажке с той стороны: спасибо, что доехал. Мейер хочет коптер, ронин, кран, телегу, Аллаха и свет со всего Киева. Данилов просится на площадку.
Не так.
- Я должен быть на площадке.
Обосраться нам всем теперь.
читать дальше

@темы: В ноль

14:23 

Рита снова выходила замуж и звонила пригласить на свадьбу.
- Тебе не надоест никак?
Она резко засмеялась и долго, плохо шутила о том, что, мол, надоело, что все называют Грачевой, два года прошло, хватит с нее, и потом, Валера сам скоро женится, что теперь, будет две Грачевых, непонятно, какая из них «лже-Дмитрий»?
- Проще было бы сменить фамилию.
Откровенно говнился, в общем-то, и уже это понял, надо было сказать – очень рад за тебя, надо было сказать – прости за все, язык не повернулся, вместо всего хорошего получилось:
- Ничему тебя жизнь не учит.
Рита выходила замуж за Славу Данилова. Потрясающе. Женщина, которая стояла у тебя в коридоре, не роняя слез, не решаясь моргнуть и вздохнуть, толстая, глупая, бедная, бедная Ритка, - она больше не любила тебя достаточно, чтоб ни на кого другого не хватало места. Она теперь жила дальше. И с кем жила. Не спросил, как там Дунька. Еблан. Дунька что теперь, будет звать Данилова папой? Почему-то накатило, даже взялся за телефон – перезвонить, позвать к себе, приехала бы?
И – и что? Если бы приехала? Что-то отталкивающее в лице, в первую встречу подумал – вот же у Валеры вкус на телок, хотя тогда не было полноты от родов, тогда чаще смеялась, много говорила, сбиваясь и перебивая саму себя, голос хриплый от курева, от старого детского бронхита, вдвоем с Валерой ходили курить, идиллия, ненависть в ее глазах – к каждой женщине, на которую Валера оглядывался, с которой заговаривал. Злости в ней было много. Самая злая женщина, которую он знал. Не жестокая, не подлая, вот такого не было, а просто злая: так казалось потому, наверное, что не прятала, не старалась быть милой. Вместо флирта – растерянность, слова не впопад. Двадцать лет. Старалась быть с ним в одной комнате, всегда: на вписках, на работе, когда пристроил, повсюду. Тогда еще он был друг ее мужа, она – верная жена. Странно было, что не поджимает губы, даже не уходит по своим делам – и вокруг не хлопочет, когда до шести утра гудят за столом. Здесь же, тут же, тот же мат, тот же охрипший голос, пила с ним пиво из одной бутылки, носила с Валерой одинаковые кепки, только съехали из общаги, по привычке готовила в комнате, на электрической плитке, ругалась: невозможно хранить в общем холодильнике продукты, все сжирают, советовал подсыпать крысиного яда, всерьез обсуждали, где купить. Когда пришла к тебе, шел бойкий летний дождь, и так сладко пахло в Москве, заволновался, когда открыл дверь:
- Рит, чего такое? Случилось что-то, с Валеркой что-то опять?
Сказала, как будто объявила, что кто-то умер:
- Шур, я очень… я очень тебя люблю.
Тогда еще не знал, что они с Валерой разводятся. Не понял даже, что это «я тебя люблю» - все, что она хотела сказать. Звучало, как подводка, как извинение, перед каким-то важным «но». Она молчала. Взял ее за руку. Влажная, потная ладонь. Подмокшая футболка. Никакого желания, ни проблеска азарта – при взгляде на нее. Потом приснилось, как занимаетесь сексом: ее тело – как свое, ничего нового под рукой, но безбрежное спокойствие, проснулся и долго смотрел в потолок, был пойман, и обманут, и приговорен, и не дай бог, но как потом скучал – по этому сну, и как легко – послал подальше, забыл, что это вроде как было важно, через месяц позвонил: узнать, ну как там? Переехала? Дуньку в садик приняли? Какие – эти – творческие планы?
Ничего не рассказал Валере, вообще не думал о ней, о ее влажной ладони в руке, о том, как шагнула к тебе. Валера вроде не переживал: ну, то есть, естественно, переживал, раз каждый вечер с пакетом бухла, каждый трехчасовой монолог начинал со слов:
- Нет, ну я как бы не переживаю…
Было легко поддакивать и расспрашивать, потому что знал: расстались не из-за тебя. Тогда казалось, что и к тебе приходила – не из-за тебя. Просто с Валерой все кончилось, он трахал каждую встречную бабу и уже не старался прятаться, с вызовом, с облегченьем даже выступил перед ней – когда выяснилось, что он драл в гримвагене телочку из массовки. Все это обсуждали. Над Риткой посмеивались. Она бесилась. Посмеивались и до гримвагена. Как-то раз Кирилл шутил: мол, каждый фестиваль – сплошное блядство, а уж фанатки – отдельная история, и ладно – да? – режиссеров еще знают поменьше (а тебя, например, не знает никто), но вот к Валерке Грачеву при любой возможности подкатывает какая-нибудь блядва, только принародно его за хуй не дергает, и он такой: да, дергай меня за хуй, но тут прибегает его жена – и пиздит, пиздит бабу по голове бутылкой от шампусика. Рита, в красных пятнах, нервно сглатывала, помалкивала. Она долго терпела – по той же причине, так ощущалось, - по которой призналась тебе в любви. Хотела остаться: не с Валерой и не с тобой, а за маленьким несуразным столом, до шести утра, при полной пепельнице, при общем гоготе, не в силах была уйти и перечеркнуть все, не могла бросить.
Ну не бросила, в итоге. В итоге, Слава Данилов.
Со зла: здорово, что не совал член в эту помойку.
Тут же уши горят.
Рита – нет. С Ритой так не пойдет.
Не перезвонил.
На посиделки после загса пришел, без объявления войны, с лошадкой-качалкой для Дуньки.

@темы: В ноль

03:58 

Они приехали ночью, и в темноте ты споткнулся о банку краски. На полу лежали газеты. Банка была почти пустой. Кирилл включил свет, снимал пальто, а ты смотрел, как краска вытекала. Белоснежная. Она едва-едва не добралась до твоего ботинка.
Тощий, голый матрас лежал посреди комнаты.
- Надеюсь, блядь, на нем не дрыхнет в ночную смену какой-нибудь вшивый гастер. А то как он им будет пользоваться. После меня-то.
Стену рассекла радуга: незаконченная. Здесь Валера хотел сделать детскую. Когда ты спросил, зачем Кирилл взял у него ключи (вы могли поехать куда угодно), он ответил:
- Драгунских брал. Так-то мы хотели здесь попробовать ширнуться героином, но вечно все важное уходит на потом.
Ты не понял, шутка это или всерьез, и не хотел, чтобы он догадался. Ты положил ладони ему на лопатки, и твоя щека коснулась его плеча. Вы стояли молча, свет бил из коридора, за окном была синяя, дымная, оглушительная ночь. Он был растерян: впервые с тех пор, как вы начали. Тебе казалось, ты все еще слышишь, как садится ваш самолет. Он нервничал. Сердце стучало.
На тощем матрасе, он медленно, убаюканно двигался, и раз за разом входил в тебя, и ни о чем уже не думал - ни секунды, что смотрел на тебя, смотрел, не отрывая глаз.

@темы: В ноль

04:02 

Дома кончился сыр. Блядский «Дикси» закрыт. Нового монтажера не будет, потому что нормальный монтажер стоит дорого, хуевый уже есть, спасибо, а Дима Харченко два года назад так здорово долбил, что проебал все сроки, и Вахрушев до сих пор об этом помнит, Вахрушев не утвердил.
Забавно, как быстро скачешь по ступенькам. От «как же это Хантер Томсон!», до «как же им пиздатенько!», до «как же нам пиздатенько», до «кто помнит, вчера было весело?», до «Катюх, зайди ко мне в два, чтобы я точно отпустил бутылку», до «а нам это сделает проблемы?». И если не сделает – насрать. Вообще. Совсем. И, видимо, это и есть взрослая жизнь, добро пожаловать.
«Мы все здесь взрослые люди» - не фраза, а палочка-выручалочка. Хороший способ донести плохую мысль: «Я не хочу за тебя отвечать. Даже при том, что никто другой отвечать за тебя не будет. Даже при том, что сам за себя ты сейчас ответить не можешь».
Половина третьего ночи, выпал густой, настоящий снег, одинокая тачка ползет на аварийке, и впереди ни одного магазина до самого метро. С Ленинградки слышно гвалт хорошей драки, стенка на стенку. Странно, вроде ни футбола, ни разъеба в новостях. По другой стороне улицы идет мужик, голова запрокинута, ноги заплетаются, и откуда-то из глубины груди валит хриплый, отборный мат. Четвертое января, а город до сих пор контуженный. Как интересно мужик ругается. Все на одной ноте, но не ворчливо, не жалобно, а как-то ответственно. На пустой непомерной площади сгружают мусор в оранжевый кузов. Толком не объяснить, но в такие ночи на улице страшно. Даже трезвым. Даже взрослым. Как будто кто-то, кто за всем этим следит, отошел или отвернулся. И речь не о боге, речь о том, что если Кирилла сейчас зарежут, еще пару часов его никто не найдет. И почему, почему бы тогда кому-то его не зарезать?
Грузовик с мусором уезжает. Светятся витрины, фото на документы, шмоточный, KFC. Закрыто. И работает говорилка. Задорный, улыбчивый женский голос. «Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
Если все закрыто, все ушли спать, - с кем она говорит? Почему витрины горят? Куда пошел мужик, справа же только рынок, а рынок заперт, все, и на воротах – замок, так куда он делся? Маленькие несоответствия. Их так много, что растерянность перерастает в панику, и для нее нет никаких реальных причин, ни одной, но Кирилл все равно оглядывается через плечо.
«Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
«Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
Если Вахрушев ответил про монтажера, значит, они уже закончили? Это если они продолжили: поле того, как Кирилл ушел.
Три часа. Позвонить Тиму? И что сказать?
Опять же: это если они закончили. И если Тимур не спит. И если… и если что?
«Мосцветторг, сеть цветочных баз по всей Москве, двадцать пять тысяч свежих цветов прямо сейчас».
Ларек у метро тоже закрыт. Все закрыто, все ушли на фронт. Сегодня был первый рабочий день после новогоднего отходняка, Кирилл просидел в монтажке до одиннадцати, отпустил админа, который весь день ходил за ним, как приклеенный, а потом на полпути к дому оказалось, что он без ключей. Утром был жуткий хай, Катька влезла в его мобильник.
- То есть, «спасибо, повторим?» - это по-твоему не повод, что ли, это так все?
- Нет, не повод, блядь! Вот когда ты – Катюх! – когда ты увидишь, реально, своими глазами, как я член в чужую вагину сую, вот тогда поговорим. Верни трубку! Вер– … я кому сказал! Это даже не я написал! Я в душе своей не ебу, о чем речь вообще. Не читал я эту смс-ку!
- Оно в вотсапе.
- И ТАМ НЕ ЧИТАЛ!
Телефон надрывался. Она сбрасывала.
- Когда прислали это?
Стояла молча, стиснув телефон двумя руками. Губы сжаты, наклонила голову: упрямая - нет слов.
- Ну покажи мне - я посмотреть хочу! У нас же тут трагедия, у нас семейный очаг рушится, прости господи! Кать? Кать, мы тут стоим и сремся пятый час, мне что, нельзя прочесть, из-за чего? Катюх? Или в чем дело?
Звонок надрывался. Она смотрела на дверь, а не на него, и не шла открывать, и не очень уже рвалась продолжать, потом что - это он чувствовал - она не верила ему. Вообще.
Выхватил телефон. Она, точно крылом, махнула рукой - не поймала его, не смогла удержать на месте.
- Суббота. То есть она про пятницу. Я в пятницу был в монтажке, Кать. Кончай эту паранойю ебаную - я серьезно тебе говорю, у меня уже из ушей лезет вот это все...
Она открыла дверь, потому что нужно было куда-то уйти от него. Теперь он за ней шел. Теперь он кричал. Он на совесть кричал, он старался. Но она не верила. Настолько, что уже не слушала.
- Я извиняюсь очень сильно...
- Ты кто вообще такой, дружище?
- Саша... в общем, Вахрушев сказал, Вы спать еще можете, и тогда - ну, как бы, - нужно разбудить.
Если бы не его лицо. Не повязка на голове - как лента у теннисиста. Не разодранный рот. Кирилл захлопнул бы дверь. Но розовый влажный шрам - через длинные губы, дождевые черви, живое, ненасытное отвращение, жадность любопытства была так сильна, что хотелось смотреть, не отрываясь, не потерять ни секунды.
- Вас ждут уже.
- Почему? Ко скольки?
- Вообще, к одиннадцати...
На часах была половина первого.
- Там такси внизу.
Снял перчатку с руки.
- Шура.
- Погоди, переоденусь...
Они говорили тихо, но из комнаты было слышно: как она спросила - так, невзначай, между делом, - кто он такой, и часто ли видит Кирилла в офисе, и с сахаром ли ему чай. Какой Кирилл, в сущности, раздолбай, никого не помнит, встречи не отмечает, ходить за ним надо, как за ребенком, вот буквально в пятницу тоже - вообще, вроде бы, никуда не поехал. А Шура ее поправил: в пятницу он был в монтажке, с Вахрушевым и с Сэмом, до глубокой ночи, когда Шура ушел, они еще сидели.
На лестничной клетке, Кирилл молча дал ему "краба", и он снова надел перчатку. Пока ехали в лифте, думал, в основном, о том, как здорово, оказывается, слышно из квартиры. Еще думал о том, что она, должно быть, не поверила и Шуре, потому что дело было не в монтажке, не в смс-ке, не в ленивых блядках и случайных бабах.
Дело было в том, что Вахрушев не ждал его на встречу, не ждал, что он сможет подняться в девять, чтобы к одиннадцати быть на месте, не ждал, скорей всего, что он будет трезвым. И не удивлялся. И не удивлялся админ Шура, которого отдельно воткнули за ним смотреть. И не удивлялась больше Катя. И никто из них уже не ждал от него ничего другого. А там, где кончается ожидание, заканчивается терпение. Мучительно - не хотелось себе признаваться, что страшно: вычерпать его до конца. Страшно выжимать последние капли. А раз признаться никак не получалось - не получалось остановиться.
Так или иначе, но все шло к тому, что Катька могла домой не впустить. И вечером за ключами пришлось вернуться. Монтажку заперли. Кирилл пошел на охрану. Там сказали, что ключ от монтажки не сдан. Кирилл был в админке, там все ушли. Был у сценаристов. Был в редакции. В конце концов, спустился вниз, где отдельно сидела реклама.
Там был выключен свет, а дверь в офис была приоткрыта, и Кирилл слышал, как стол подвинулся и уперся в стенку. Как упал стакан, и рассыпались карандаши. Под чьей-то ладонью степлер щелкнул, а потом опрокинулся на бок. И звенела мелочь из карманов. И шуршала рубашка, когда через голову снимали свитер. Звякнула пряжка ремня. Не было ни стонов, ни охов, но было ясно, сразу, что там немножко ебутся. И Кирилл вошел, без стука и предупрежденья: потому, что там еблись, и надо было бы постучать, надо было притормозить. Тимур сидел на столе, и рука Вахрушева была у него в штанах. Дверь скрипнула, Вахрушев обернулся, подгреб к себе Тима и высказался в том смысле, что:
- Ну Кирилл, ну твою мать, ну!
Кирилл сдал назад и закрыл дверь за собой. Тимур что-то сказал. Кирилл не разобрал слова. За дверью была возня. Он постоял минуту. Постоял две.
- Ребят, я очень извиняюсь.
Он постучал: теперь выхода не было.
- Ребят, я все понимаю, но мне в монтажку надо, а там закрыто. Я как бы…
Дверь открылась снова, Вахрушев сунул ему в одной горсти ключ от монтажки, ключ от стола Тимура и свои ключи от машины, а потом дверь закрылась, и Кирилл поехал домой.
Человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды. Шура Драгунских на сто процентов состоит из говна. Мир вокруг нас по большей части состоит из смутных ощущений и невнятных предчувствий, которые невозможно выразить словами.
Мамина спина, мятый бантик на переднике, овсянка течет в тарелку с нарисованной вишенкой, никто ничего не говорит, но уже ясно, что ночью опять будет гореть свет, и они с отцом будут орать, и она будет кидать его вещи в большой пыльный чемодан, потащит на порог, до четырех утра они будут мириться, Кирилл заснет под самый будильник и не встанет в школу.
Душная аудитория. Ни одного окна. Лица в полутьме. Жар, беспощадный белый свет от прожектора. Кирилл запускает в толпу самолетик. Год назад он был здесь студентом - и пускал такие из зала на сцену. Теперь все наоборот, а он до сих пор не может привыкнуть, не понял толком - к чему ему привыкать. За плечами - одна бестолковая короткометражка. Дипломный фильм. Признание мизерно и смехотворно, и даже такое - разлива ВГИКовской столовки - признание страшно потерять. Не оправдать. Сейчас прожектор повернут, и луч ударит по лицу, и все они поймут, что он фальшивка, что он не должен здесь сидеть, что ему нечего сказать, и он по-прежнему никто, - а в зале кончились вопросы, нестройное дыхание, скрип, кашель, пустота, и вот сейчас до них дойдет, сейчас его снесут -
Но девушка поднимает руку, в руке - его самолетик, - и она спрашивает: "У Вас есть кто-нибудь?"
Три года - как один день. Тесная кухня. Катюха не смотрит на него. Когда он спрашивает ее, в чем дело, она отвечает – «нормально», «отлично», как будто он спросил: «как ты?», и тогда он спрашивает – как настроение? Чего такое? Она не отвечает. Она в метре от него. Варит себе яйцо. Двигает стул. Ставит чайник, наливает чай. Она повсюду. И она никогда больше не будет любить его. Вот в эту секунду – так думают они оба. Если он скажет неверное слово, она встанет и уйдет, сколько бы ни было доводов «против», сколько бы ни было прожито лет, выдержано штормов, сейчас – хватит легкого дуновения, чтобы унести ее навсегда. Когда к вечеру вызревает ссора, и они, наконец, кроют друг друга хуями, Кирилл делает это с таким облегчением, как будто ничего и никогда не ждал сильнее.
Как-то раз, в первый съемочный день, Кирилл выходил покурить и принес снег на ботинках. Наследил возле плейбека и проводов. Группа обедала, Кирилл пошел искать уборщицу. Это было в павильоне, в съемочном городке на Аэропорте. Он зашел в игровую дверь – и вышел из сета. Там, между настоящей стеной ангара и стеной пиар-агентства, о котором они снимали, был узкий коридор: как будто совсем из другого места. Пахло древесной стружкой, лежали мешки с замазкой, и горела «лампочка Ильича». Кирилл стоял и думал: сколько членов съемочной группы вообще знает, что у павильона есть изнанка? Наверняка за два месяца сюда больше никто не зайдет, никто ее не обнаружит. Но она останется на месте. И что бы ни происходило на площадке, здесь будет гореть свет, будут лежать опилки и пылиться мешки, и ледяной воздух с улицы будет тихо ползти между стен.
Было что-то не то – в том, как Тимур на него посмотрел.
Что-то произошло: в полумраке, между стенами.
Он не был напуган: можно шугнуться, когда кто-то входит к тебе на блядки, можно бояться, что кто-то узнает – о том, что ты гей (серьезно?), или о том, что ты спишь с начальством. Можно бояться, что кто-то расскажет. Но это не был «Я куплю тебе ящик пива, только держи клюв закрытым» взгляд. Это даже не был взгляд «Теперь ты будешь смотреть на меня, как не дерьмо, да?». Это не был взгляд: «Закрой на хуй дверь, слетай назад во времени и сдохни», как у Вахрушева. Он был просительный. Отчаянный.
И – и что?
Мы все здесь взрослые люди.
У Тима сосательный ротик (эта шутка теперь не будет смешной. Или будет?), у него пушистые ресницы и он чисто бреется, но ни телкой, ни малым ребенком он по этому поводу не становится, он даже не легче Вахрушева, не слабее, он мог бы просто дать ему в морду и уйти, если не хотел продолжать. И Вахрушев не драл, приговаривая «визжи, как свинья», Вахрушев вполне заботливо ему отдрачивал. Его никто не держал. Он никуда не собирался – явно – когда Кирилл вошел. И… что Кирилл мог сделать для него? Даже если что-то было не так?
Что он мог сказать?
Они не были друзьями, Кирилл понятия не имел до этого момента, что Тим – по мужикам. Могло оказаться, запросто, что Тим с Вахрушевым долбятся в жопу с ночи до утра последние полгода, а он просто не в курсе.
И в любом случае: никто его не спрашивал. И, скорее всего, когда он ушел, они продолжили трахаться или поехали домой к Тимуру. И если бы даже Кирилл решил спросить – Тима? Вахрушева? – что это было, как он должен был спрашивать?
«Тим, короче, тут такое дело. Я, сколько мы знакомы, стебусь, что ты жахаешься в пердак. Это потому, что я все еще школьный гопник, а еще потому, что я завидую твоей небывалой красоте. Так вот, моя шуточка кажется мне слишком смешной, чтобы быть правдой, и поэтому мне как-то не верится, что ты действительно спишь с мужчинами. Расскажи-ка мне по секрету, не задействовал ли наш общий знакомый какую-нибудь хитрожопую черную магию, чтобы залезть к тебе в штаны? Я все равно ничего делать не буду, если что, он мне деньги платит, а это у меня так, праздное любопытство и бессонница на отходах от пьяночек. Но я внимательно слушаю про твою личную жизнь. Я ведь именно тот парень, которому ты захочешь о ней рассказать».
Или спросить Вахрушева? Если все в порядке, Вахрушев мирно пошлет его, а Кирилл успокоится и плюнет. Как-никак, три часа ночи, пора спать, и надо было лечь сразу, и, по уму, надо было лечь в спальне, а не в кабинете, надо было мириться с Катюхой, надо было вовремя засыпать, чтобы утром не проебываться и не разваливаться, как переваренный пельмень, но… если все в порядке, Вахрушев мирно его пошлет. А если не в порядке?
И какая разница? Если все в порядке?
И почему он тогда не звонит?
Потому что это хуйня и баловство?
Конечно.
А доебываться до Тима год с тем, что он пидор, это не баловство и не хуйня? А клеить в интернете телок, которые хвалят твой сериал? А звонить левым людям под водочку и делать вид, что ты майор ФСБ – это как, для двадцатипятилетнего лба? Нормально? Никого не смущает?
Если не в порядке? Что сделает Вахрушев?
И что сделает Кирилл?
Блядь, и тут закрыто.
Дома горит свет на кухне, и на столе лежит кусок «Свали» с батоном, идет реклама по «Дважды два», и Катька дремлет на диване. Он закрывает дверь. Она открывает глаза.
- Я купила сыр.
Когда он уходил, она была в одной футболке и ложилась спать.
- Не уходи от меня.
Она говорит это так отважно, так самоотверженно, что хочется закрыть ее своим телом. Не дать в обиду. Кто ее обидит, кроме тебя, еблана?
- У меня яйца звенят от холода, там, по ходу, минус сто пятьсот на улице. Хуй я отсюда куда пойду до весны: ты смеешься что ли?
Даже плохие шутки защищают надежнее, чем хорошая правда. Он мог бы сказать «Я люблю тебя», но это плохая правда и плохое вранье, и она давно не ждет их.
запись создана: 10.01.2016 в 22:35

@темы: В ноль

02:38 

- Ну и я, собственно... опять микрофон что хочет, делает... я прошу прощения, можно как-нибудь микрофон поправить? Спасибо большое. Я хочу у-ээээмкать и кряхтеть, чтобы меня с улицы слышно было.
Пацаненка-звуковика в спину толкнул преподаватель (авторское право, что ли? Или основы производства?). Тот влез на сцену и, почему-то пригибаясь, подбежал к Кириллу. Короткая передышка. Неловкая возня. Кто-то в зале хихикал. Было жарко и очень хотелось пить. Он принес заметки, но материал кончился в первые полчаса. Звуковик полез под стол.
- Не-не-не - ну, дорогой... там провода нет, ну правда нет, говорю тебе, честно-честно - но продолжай... продолжай... вот так хорошо... ты вверх-вниз попробуй, должен заработать. Ну я надеюсь, по крайней мере....
Снова были смешки в зале. Не над ним - надо же какое облегчение. Прикрыл глаза, изобразил ебельно-половой экстаз, пока звуковик ползал у него в ногах. Ну не скотина? Преподаватель строго прокашлялся. Пошел ты на хер, я тут больше не учусь. Не учился он здесь, правда, всего год, и так остро помнилось - как храпел вот здесь же, в зале, на лекции Сокурова. Как корчил жуткое еблище в кадр, когда Рутгер Хауэр стал на мобильный снимать давку у сцены. Как кидал самолетики в Звягинцева. На каждом крыле с Пашей Мейером писали по матюгу. "Хуй", например, так ни разу до сцены и не долетел. Неужели сейчас он похож был на Звягу? Сидит под лампочкой скучный уебок, сам себе надрачиваает - ну, звуковик вроде как помогает, - и рассказывает о том, как снял криворукую поделку, не собрал кассу, дай бог прокатил - по пятнадцати кинотеатрам, и в каком-нибудь Хантымансийксе (хорошо, если в Хантах - так-то - там еще фестиваль приличный) взял "Рыдающую макаку" за лучший актерский ансамбль. Причем все это говорить приходится людям, которые тебя не уважают, и которых тебе уважать тоже не за что, и никому непонятно - ни им, ни тебе, - на кой хер они все сюда приперлись, на кой хер ты подрядился снимать для них кино и на кой хер им эта профессия (половина пойдет продавать мобилки в Связной - но вторая-то половина намылилась в кинематограф?). А с другой стороны - ну чего ты молчишь тогда, такой умный? Вон, тебе микрофон починили.
- Спасибо, дружище.
Тебе больше не бегать с зачеткой по коридорам, не строить в деканате глазки. не подделывать допуск от физрука, никто тебя не отругает за пару лишних слов - да и раньше, если уж на то пошло, тебя это вроде не останавливало. Мастер расстроится? Мастер может в два раза жестче, а кроме того - он не пришел, уж кому-кому - а ему давно с тобой все понятно.
Кирилл сложил из листика с заметками корявый самолетик, написал "хуй" на крыле и запустил его в зал.
- В общем так, ребятки. Давайте чтобы сразу. Кто тут вообще смотрел мой фильм? Так. А кто считает, что говно? А кто со мной буха - да, молодец, мы поняли, - а кто со мной бухал до выпуска? Ты особо там не размахивай, я все равно не вспомню. Денег должен? Тогда точно не вспомню, чувак, это же очевидно. Ребят, история такая. Я снял диплом. Вообще не понимаю, каким чудом. Если б мне не надо было отсюда съебывать - от вас от всех - и мне для этого не надо было снимать кино, я бы вообще, по-моему, ни хуя не снял. Знакомо, да? Пятый курс - привет, красавчики. Чувствуете себя самыми такими опытными, самыми мудрыми в шараге, да? Ну ничего: пара месяцев - и вы безработные. Ты чего орешь? У меня есть микрофон, а ты на что надеешься? Тебя не слышит тут никто. Я? Я тоже безработный. Естественно. Я снял вот эту вот голимую парашу - и клип для группы "Ленинград", и все. Кто меня возьмет после этого? Здравствуйте, я Кирилл Мальцев, я могу дорожку кокса - длинней, чем шланг пожарного, - снюхать быстрей Шнура, чтоб ему только пара пылинок с конца досталась?
- Мы отклонились, конечно, немного от формата нашей встречи. Кирилл, Вы, может, нам расскажите...
- Да, щас, одну секунду. Я вот к чему. Я тут пять лет учился. Кроме того, что жизнь полна опасностей, как учат нас на ОБЖ, и на Л есть такая опасность, как Листопад (удлиняющий тормозной путь)... у всех эта поебень была, да? У тебя не было. Не переживай, она с четвертого, вроде, курса. Так вот кроме этого - и кроме того, что Тарковский, без базара, гений, и если ничего вообще из себя не представляешь, главное воруй кадры у него, а потом назови это дело цитированем, - кроме этих вот важных вещей я запомнил одно. Я пришел к своему мастеру. И я спросил его: а как мне быть, если я вроде как хочу быть режиссером? Ну это ты смело решил, ответил мне мастер. Но я хочу. Я тогда прям решительно хотел, как проснулся с утра. С другим мужиком в кровати. Понял, что надо брать жизнь в свои руки срочно. И надо снять зубастое такое мужицкое кино. Чтобы потом уйти в священники. В общем, я никак не попускался. И мастер честно мне ответил: понятия, блядь, не имею, Кирюша. Мне восемьдесят пять лет в ноябре, ты охерен с такими вопросами ко мне приходить, я в последний раз кино снимал до развала Союза? И вот я, как бы, может быть, ошибаюсь. Но мне почему-то кажется, что вы все разок-другой слышали то же самое. Это при том, что у меня-то мастер крутой: не то, что у вас, обсосов. Поэтому спрашивайте что-нибудь наболевшее, а я попробую чуток подрассказать. Раз уж я пока безработный и у меня на такую херню время есть. Да?
Она подняла самолетик. На ней была белая блузка. Рыжая прядь падала на плечо. Она сидела, крепко сдвинув коленки. Нервничала. И улыбалась ему.
- У Вас есть девушка?
- Спроси меня, когда тебе будет восемнадцать, крошка. Следующий?
Она написала через два месяца. "У меня день рождения". Он не вспомнил ее по имени, на аватарке не было фото, он был третий день, как в запое, но о чем речь - понял мгновенно.

@темы: В ноль

02:36 

Она приехала на съемки, потому, что Шура купил билет, а в обед на площадке кормили. Пока площадки не было, ее кормил Шура. Он садился на разложенный диван, в ногах, и смотрел, как она ест. А когда Шура пропадал и продукты кончались, она не ела. У нее не было ни копейки денег. У нее было одно платье, мужской свитер и костюм порно-медсестры, который Шура для нее купил в ларьке в метро. Другой одежды он ей не приносил: когда он предлагал сходить с ней что-нибудь купить, она смотрела мимо, Шура ждал впустую, и в итоге приходилось сделать вид, что он ничего не спрашивал. Из дома она не выходила. Если он наливал, она пила. Она много курила, на груди у нее был ожог от упавшего уголька, потом его пришлось сводить. День за днем, она лежала на разобранном диване, в складках несвежего белья, голая, смотрела в потолок, на "лампочку Ильича", и едва-едва шевелились сухие губы. Иногда она вставала, чтобы сварить пельмени или вымыть посуду. Иногда - когда она замечала, что пора бы, - она на автомате, но вполне руками делала какую-то женскую работу. Этим - видимо - она платила за то, что жила в чужом доме. Однажды, ловко, буквально влет заштопала Кириллу носок. Смотреть было странно: даже мама Кирилла штопать уже не умела. Разве что бабушка. Кто научил ее этому, она не рассказывала. Вообще, о том, как и чем она жила до встречи с Шурой, никто не знал: и не спрашивал, возникала невидимая преграда, острое, истерическое беспокойства. С ней впервые Кирилл почувствовал, что такое - печать молчания.
Шура говорил о ней много. Из того, что он говорил, эта женщина не складывалась никак. Шура говорил, что встретились они в баре. Так. С кем она пришла? Почему она вообще встала - с какого-то другого дивана или матраса - почему вышла туда, где были люди (и где чем-то надо было платить). Пила, надо думать, за чужой счет? Шура тут же воспалялся - не без гордости - мол, ну конечно, он угощал, какой уебок не угостит такую девушку, о чем речь вообще, зачем еще идти в кабак, и потом - посмотри на нее, давай-ка будем честными, стакан - это меньшее, что она может попросить. Показывать ее Шура любил. Она делала то, что любил Шура: без охоты - и без колебаний. Когда к ним приходили гости или он куда-то брал ее с собой, она расчесывала волосы, надевала свое единственное платье, вставляла ноги в туфли и шла. Платье было летнее. Верхней одежды у нее не было. Шура отдавал ей в разное время свое пальто, косуху и джинсовку. Она отдать не просила - и не мерзла. На съемках "Харбина", когда опаздывали на смену, Шура понял, что не взял таблетки. Крикнул ей в окно. Вместо того, чтобы таблетки скинуть, она спустилась. Шла босяком - не замечая, что босая, - по старому съежившемуся снегу. Когда снег кончился, наступила в грязь.
Была красивая. Очень. За этой красотой не было ровным счетом ничего, настолько, что даже ничего плохого. Она не была глупой, не была умной, не была ни доброй, ни злой, не была жестокой - и в ней не было ни милосердия, ни доброты. Часто казалось, что она плохо слышит. Двигалась не то чтобы медленно - на как будто всегда с задержкой. Когда Шура спросил, разденется ли она вместо актрисы, посмотрела на Кирилла, на него - потом моргнула. Вообще - опускала-поднимала веки вместо того, чтобы кивнуть, Кирилл забрал эту привычку для совсем другого героя: у которого, блядь, были шансы от чего-то настолько устать. В актерке, где Шуры уже не было, она спросила:
- Будешь?..
Как будто предложила пачку чипсов.
Он стоял, она сидела, короткое движение, от его ширинки к ее губам. Кирилл отказался: не хотел проверять, как сосет женщина, которой абсолютно все равно, что она держит во рту твой член.
Незаметно, ближе к июлю, она - в прямом смысле - из Шуркиной постели перешла в постель Сэма, чтобы точно так же вяло шевелиться, смотреть в потолок и курить по две пачки в день. Сэм, должно быть, тоже не спрашивал, как женщина, на которой каждый прохожий останавливает взгляд, обвалилась на Шуру Драгунских. Он не спрашивал, почему она так легко - и так скучно сказала "да" ему самому. Не спрашивал, скольким еще она говорила "да". Кирилл в кадре обливал ее водой, бил ее по лицу, кидал ее с десятиметровой высоты, и ни на секунду - никакой новый голос не пробудился в ней. Она слушала, сосредоточенно и с видимым трудом. Она запоминала. Она делала - пошагово - то, что ей сказали. Ее переодевали. Перегримировывали. Ее волосы укладывали, сплетали, обрезали, дважды - ее брили наголо. Она переходила из сета в сет, с площадки - в машину, в салон самолета, в другой город, в другую страну, в другой дом, к другому мужику - абсолютно для себя незаметно. В этом даже не было позы. Не было ни траура, ни послания. Не было вообще - ничего, как и в ней самой. Сэм завороженно вслушивался в эту пустоту. Шура, вроде, просто ее не заметил. Зритель наполнял ее: осатанело, чем угодно.
Когда Тим приезжал на площадку, она сонно к нему оборачивалась - и как будто, опять, его слушала: даже когда он ничего не говорил. Старательная, тревожная складка ложилась между ее мягких бровей. И Кирилл боялся, что однажды услышит в нем то, что слышит она. Но и об этом - о том, что слышала, - никогда ее не спрашивал.

@темы: В ноль

01:45 

Он красивый.
Даже с бессонницей. С черным медленным туманом вокруг глаз.
Даже с широкой жопой.
Сука ебаная.
Давалка.
Блядва.
Два месяца проработал в баре, на Китай-Городе. Фритюрница на кухне. Сладкое личико - в кипящее масло.
Спал в твоей постели. Так легко, мимолетно - вынуть подушку из-под головы. Стрижка за шесть штук, рука Кирлла - в густых блестящих волосах. Прижать подушкой воспаленный пухлый рот. Так уж вышло.
И не поднялась рука.
Мог бы?
Неподъемна - печать его воли. Как Кирилл смотрел - никогда не лапал при других, не тянулся, не показывал, что его, ни с этой сукой, ни с Катюхой, но его взгляд, его неотрывное, непобедимое внимание. Любил его. Любил его - тут не чем заслониться. Нечего возразить. Сводит горло,
Почему - его? Чего ради? Красивая картинка, ни капли жира - под захватанной кожей. Чужие руки. Другие мужикии.
Другой - Саша Вахрушев. Переходящий приз, опрокинутый трон. В этом дело? Если бы только в этом.
Гордился им. когда смотрел. Гордился им все время. Несокрушимый покой. Мерный бег сердца.
Нечем дышать.
Больше года не спускался в метро.
Когда поезд подходит, несется к тебе - радостное волнение, в один шаг - и размазано в фарш, в труху, гнилое сало, сырое мясо, да здравствует король, господи, ну почему - Кирюша, пожалуйста, я буду очень, очень стараться.
Тихо, в обед, в павильоне: думал, что не услышишь. "Что с Шурой происходит?" - а как ты думаешь, потаскуха? "Я, конечно, не знаю. Ну правда. Я не специалист..." - и вдумчивое молчание, с той стороны.
Ну за что, ну пожалуйста?
Треснуло ребро, когда пинал ногами после драки. Кровь стекала в рот, сливалась через нос, слезы, сопли, прости, я буду хорошо себя вести, я - я правда. Теперь ноет, когда на улице пасмурно, спасибо, ничего другого не осталось, а это не забрать, всегда с тобой, ну, пусть не взял в постель - иди на хуй, Андрюш, что бы ты там знал, - пусть не взял в постель, пусть едва - с колен, но, раз уж об этом речь, разве хуже сосал. чем эта дрянь?
Не об этом.
Не об этом.
О чем?
Скажи, о чем, я сделаю, как скажешь.
На лице порезы заживают долго, особенно от ногтей, оказывается, под ними грязь, даже если мыть руки, разодрал щеки до плотного красного мяса, психиатр от сестры слышит диагноз - сам себе кивает: а, эпилепсия! И сколько лет? - больше с тобой не заговаривает.
Суки.
Откуда вы все это взяли?
"...необратимые изменения психики"
Я здесь, уебок.
"...прогнозируемые нарушения мыслительного процесса, снижение интеллектуального коэффициента, и вероятный приход к слабоумию, как итог..."
Почему ты вообще говоришь с ним, он просто режиссер, он мне вообще никто - он сам мне так сказал, заткнись, заткнись на хер, это не правда. это все не правда, не может так быть, это не обязательно, а ты читал, что не обязательно, и даже если так будет, ты же пока - здесь, ты говоришь, и думаешь, и ты их слышишь, Кирилл, скажи, чтобы он замолчал, он ни хрена не знает о тебе, он даже не спросил - у тебя - как тебя зовут, - ну кто он такой-то. чтобы говорить -
что твой мозг разрушается -
Глупая сука
Глупая сука
Ну - пускай, ну пусть так, и раз он сказал, раз всегда говорят. пускай, пусть так,
Приступы не проходят без последствий на головной мозг
Молодой человек, но вы же все понимаете, уже не маленький. Эпистатус, алкоголь, опять же, побочные эффекта феназепама...
...серьезное заболевание, которое неизбежно приводит...
...и не надо себя обманывать...
Скажи, пожалуйста, что я был хорошим.
Скажи им, что я с тобой. Ну хотя бы.
Мне страшно, не уходи.
Пожалуйста.
От потной туши пахнет так же. как от горелой солярки в столовой
Растаять, испариться... что ты читал? Я слушаю, я слушаю, правда, мне интересно. почему обязательно не пойму, я, между прочем, вычитывал все, что ты написал. Не ты? Все равно. Какая разница?
Неужели когда-нибудь Тим Ракимов любил тебя так же, как я?
От меня не останется даже гари в масле.
Прошу тебя.
Не отворачивайся, пока я здесь.
Ну... ну, жалко. Глупо. Я - я знаю, тебе не приятно. Потерпи немного.
Побудь еще чуть-чуть.
Он очень красивый. Я понял.
Без тяжести твоей руки. Без твоей печати на мне. Если не был хоть чуть-чуть, через силу - твоим. Что еще сказать обо мне?
Не за что держаться. В третий раз пытаюсь встать и падаю во сне. Ноги разъезжаются, рот заткнут, не подняться, лед кругом, кроме тебя его никто не видит, масло, масло. снова тошнит, нечем блевать -
Я не специально.
Кто это?

@темы: В ноль

03:35 

После короткой беседы, небольшой опрос для тех, кто читает "В ноль".

Вопрос: Шура Драгунских
1. Наглухо отбитый  1  (7.14%)
2. Просто истеричка с херовым характером  3  (21.43%)
3. Хороший, хотя и дурной  5  (35.71%)
4. Да мы на Тимура смотрим, вообще все равно  5  (35.71%)
Всего: 14
15:15 

Дорогие друзья!

Очень нужен художник с руками. Работа, естественно, оплачиваемая. О цене договоримся, бюджет есть.
Дело вот в чем. У нас с Чарли есть история - За горизонт. В истории есть некоторое количество персонажей. Мы за нее решили плотно взяться, и к концу лета это будет законченная вещь, а к декабрю будет готов перевод на английский. Тем не менее, нам для души и для промотирования нужен концепт-арт и ряд иллюстраций. И не скажу за Чарли, но я рисую примерно вот так:

(чувак на пикче еще и зигу кинул)
"За горизонт" - это воздушные пираты, стипанк, приключения, кровища и летучие острова.
Нам очень нужен еще один человек на борт.
Пожалуйста, поддайте репоста.

21:15 

А вот теперь это законченная, готовая глава.


читать дальше
Саша добрался до дна. Читает надпись. Смеется: ни звука, только трясется грудь. Чешет бороду. Качает головой. Потом он откладывает коробку. Когда он подходит – лениво, как будто все еще размышляя, стоит ли, - ты уже чувствуешь, что будет дальше, но это так не отсюда и так мало похоже на правду, что ты остаешься стоять, где стоял. Он прижимает тебя к стене – его левая рука у тебя на бедрах, его язык, по твоей нижней губе, его ладонь, у тебя на горле, ты ощущаешь, заранее, каждое его, каждое свое движение – на десять, на двадцать ходов вперед.
Толкаешь его. Ему это тоже знакома, и та же улыбка - узнавания - на его губах, и его пальцы - снова - у тебя в волосах, он рад, он успокоен, он понял, как быль дальше, его рука - под твоей футболкой, и когда бьешь его кулаком куда-то в щеку, он падает, в раз, как подкошенный, не сразу шевелится, но не надо спрашивать, как он, не надо помогать ему встать - а надо бы, пока он не двинулся с места, за дверь, бегом, но он ровно - между дверью и тобой. Плюет на пол. Больше слюны, чем крови.
- Ты совсем двинулась, истеричка?
Странно - страшно - что не матом, потому что вообще - случай располагает. Ничего, ничего. Тут первый этаж, он же единственный. Окно - у тебя за спиной. Злая, усталая растерянность в его взгляде - с тебя на коробку, с коробки на окно, - и ты догадываешься.
"Собрал твое".
- По-моему, Сэм другое имел в виду.
Впервые проснувшись в его постели, чувствовал его запах: повсюду. Когда пошел в душ, старательно, долго намыливался, но не потому, что хотел его смыть, а потому, что тело, в котором ты жил, теперь принадлежало Саше, и нужно было как следует заботиться о его вещах.
Сэм точно имел в виду другое? А должен был?
Плевать.
Плевать.
Стоит ему подняться на четвереньки, и ты уже по ту сторону окна. Мягкая земля, зеленая трава, и до основного здания метров сто, не больше.
- Ну боже ты мой...
Смеется, качает головой. Встал. Полощет пивом рот. Ну, пускай. Может быть, очень смешно. Может, страшно нелепо. Бога ради, истеричка. Но с лучшей стороны окна.
- Да кому ты нужен, господи боже... Тим.
Перемена мгновенна, и этот голос - как голос всех взрослых в мире, как голос в твоей голове, только внушительней и мощнее, как сам здравый смысл
- Вернись в дом. Не глупи.
Нет.
- Дай мой телефон пожалуйста, он на столе.
Нагибается за ним, но не торопится. Смотрит краем глаза. Не поверил бы, что ему весело, даже если б познакомился с ним вчера.
Протягивает. Не отдает, конечно.
- А ты зачем приехал, расскажи-ка?
В дымный зимний день Кирилл лежал на кровати, читал Буковского и пил виски. Не потому, что читал Буковского. Он лежал на покрывале и читал, час, два и три. Иногда он заговаривал - не сам, ни с кем.
- ....здравствуй, Генри. Здравствуй, Кэтти...
Он мог бы быть совсем один в тот день - и этого бы не заметил. Он был не один, ты был дома. Он не заметил и этого. Он читал книгу, чтобы читать книгу, пил, чтобы пить, был, чтобы быть, и не хотел показать тебе - и не тебе, не хотел даже отвлечься, и ему было плевать на то, кто такой Буковский, и кто еще его читает, и зачем полагается его читать, и должен ли он нравиться, и какое следует составить представление.
Кирилл пил, пока не опустел стакан - а он пил виски из в полного, высокого стакана, пил из него любое спиртное, и кефир, и абрикосовый сок, - Кирилл лежал, пока не затекла спина, и читал, пока ему не надоело. Потом он вышел на кухню, куда ты ушел работать, и спросил тебя, стоя в дверях:
- Как думаешь, какого цвета цветы у апельсиновых деревьев?
Ты хотел сказать, что оранжевые. Потом понял, что глупость, загуглил и показал ему картинку.
- Я спросил, как думаешь.
Он улыбнулся, а ты растерялся.
Они белые. Кирилл тоже придумал, что оранжевые. Сегодня, ты ехал на такси мимо апельсиновых садов, настоящих, в настоящей Калифорнии, и тоска понемногу подъедала тебя, потому что ни в одной точке света ты не был бы так далеко - от оранжевых цветов, от "Хлеба с ветчиной", от головы Кирилла, - чем здесь, в апельсиновых садах.
Три дня назад - одиннадцати часовой перелет с пересадкой в Амстердаме за день не считается - Сэм позвонил и спросил, куда к тебе можно подъехать. Ты стригся. Назвал ему адрес. Он пришел с коробкой. Наверное, ты выглядел точно так же у него на свадьбе. Твоя коробка была с большим бантом. Саша на свадьбу не пришел. Саша тогда уже месяц, как заблокировал твой номер, у него шел суд, а ты улыбался Сэму и делал вид, что вы все друзья, лед под ногами был таким тонким, что с каждым шагом просачивалась вода, и ты ждал, что вот-вот рухнешь в полынью.
В парикмахерской, Сэм поставил коробку в сторонку, как будто на нее и внимания обращать не стоило, он шутил, расспрашивал про мастера, и как ты нашел это место, и сколько здесь берут, попросил у девушки чего-нибудь попить, она принесла зеленую колу - в зеленой банке, кола-то была обычная, - он еще минут десять крутил ее, удивлялся, как ребенок, говорили про Славкин мультик, спрашивал, где новый офис, напросился в гости, рассказывал, что Сонька построила трех-ярусный торт в песочнице, что Машка ездила на съемки в Петропавловск Камчатский, и там на пляже черный песок, а дома разноцветные, как в детской сказке. А потом он спросил:
- Ты же в ЛА улетаешь?
Некуда было деться из кресла. Тебе подравнивали виски, и даже кивнуть не получилось.
- Круто - визу сразу дали? На три года? Ну прямо вообще красавчик. Слушай, мне нужно передать одну штуку - я серьезно, я в долгу не останусь. Я сейчас никак не могу из страны уехать - Машка работает, дети, ну ты в курсе, вот это вот все, а у Сашки же день рождения вроде как...
Саше - тридцать пять. Послезавтра.
- Ну, и очень надо вот эту штуку к нему закинуть. Если хочешь, я - я не знаю. Я даже место в багаже оплачу. Ну или проставлюсь. Тимка? Спасай!
В зимний день, под желтой лампочкой Кирилл читал Буковского. Что бы он сказал Сэму - будь он на твоем месте? Ничего - потому что не был на твоем месте. Что бы он сказал Сэму - на своем месте, под желтой лампочкой? Нет. Потому что нет. Потому что нет. И никак это не моя проблема.
А потом Сэм взял бы посылку и пошел бы дальше, потому что - нет. И мир бы не перевернулся. Пол не раскололся бы под ногами. Парикмахер Эдик на воткнул бы ножницы тебе в горло. Не погасло бы солнце.
Но на своем месте был ты. И почему-то - из-за "слюнявчика", который на тебе висел, из-за парикмахера Эдика, из-за большой белой коробки, которая стояла на подоконнике, на дорожке глянцевых журналов, - ты не придумал, как отвертеться, куда вырулить с этой темы, и Сэм ушел, оставив коробку, махнув на прощанье рукой, а догонять его, возвращать ее было бы как-то совсем несуразно, но главное - это ты понял потом - тебе было так глубоко наплевать, везти ее или нет, к Саше или не к Саше, и как же дело обернется дальше, что ты просто не дал себе труда.
Пройдут годы, и дни, и будет Эл-Эй и Москва, Венеция и Канны, папки с визитками, обеды под навесами, бесполезные разговоры, короткие встречи, распухшие записные книжки, шестнадцати часовые смены, - и ты. И ничего из того, о чем ты не можешь забыть. Ни клейма, ни печати не осталось на твоем теле, у тебя на лице, и твоя история так запутана, так плотно обложена молчанием, что ты можешь выдать ее, за что угодно. Неправдоподобно легко оставить за спиной тех, кто знает ее, кто может поправить или одернуть тебя. Не о чем волноваться, не о чем вспоминать, ведь ни свидетелей, ни последствий - не ждет впереди, а с теми, кто был там, с тобой, - все. Все. Вычерпано, до донышка, и вам нечем ни поманить, ни ранить друг друга, у Саши шансов тронуть тебя, как угодно, меньше, чем у тебя - споткнуться о тень на полу. Воспоминания понемногу стачиваются, усыхают, и никто из вас не остался тем, кем когда-то был. Все, что с тобой случилось, не ближе, не реальнее, чем оранжевые цветы, которые выдумал Кир,
Все вы, и ты первый, постарались на отлично, фабрика по превращению чего-то - в ничто - работает в три смены, и выдает стабильный результат. Ничто - не болит, ничто - безопаснее, ничто не требует - ни сложных слов, ни неловких движений, об него не собьешь костяшки, и незачем вроде как от него бежать - не от чего, и нечего ждать.
Теплый чайный загар на Сашиной коже, душистым летом, в Измайловском парке. Трава из-под тримера. Осколки солнца в струе фонтана.
Мутное утро перед рейсом, сталкиваетесь в дверях, лоскут горячей кожи под рукой, запах твоего шампуня - в его волосах.
Океан за дверью. Он режет яичницу прямо на сковородке и съедает кусок с ножа.
Кир, в валенках, стоит посреди площадки, широко расставив ноги, как капитан на мостике, вата торчит из рваного пуховика.
Засохшая слюна в уголке рта, жужжанье сервака, разбухает фонарь за окном, пока дождь заливает стекло, он заснул в монтажке, ты не будишь его - и не едешь домой.
Наглый кот лезет в ноги даже после того, как ты сыплешь в миску корм.
Оранжевые цветы в апельсиновых садах.
Зачем ты приехал?
Он последний, кому стоит сказать об этом, но ты любил его. Ты любил его. Где-то между делом, он сравнял тебя с землей. А потом ты кинул в него тем немногим, что стоило беречь, что не принадлежало ему - ни на пядь, ни на день. И сегодня, завтра, вечера - это более ли менее все, что ты есть, все, что можно о тебе рассказать.
Ты не мог допустить, чтобы это превратилось в безопасное, онемевшее ничто. Даже если вместо него теперь - только бездарная возня и вялый срач.
Саша читает твою переписку в вотсапе.
- Да за тобой не приедут еще два часа!
- Отдай телефон. Прошу тебя..
- Ладно, закончили, все.
Вялая отмашка, через плечо: мол, зашел внутрь.
Ну не отдавай.
Телефон до тебя не долетает, падает на лужайку, но ты за ним возвращаешься: еще не хватало.
Сообщение, минут через десять: "У тебя что, месячные?". Ты сидишь на обочине, за территорией центра, и садится солнце, а подом подъезжает пикап.
запись создана: 23.03.2016 в 20:26

@темы: В ноль

03:21 

Жалобы на грусть, печаль, говно.
У нас с Чарли в пиратах (которые За Горизонт) есть герой по имени Гек Коттон, Гектор. У Гека серьезные проблемы с Геком, с головой и с немотивированной агрессией. И вот что-то мне примстилось, что когда Гека выносит (Гек зарезал троих человек в трактире, Гек забил матроса до полусмерти, Гек распорол проститутке живот), Маршал, успокаивая его и возвращая в здравое сознание, обращается к нему Гекльберри, потому что так его в детстве ласково называла мама. И вот это же кромешная хуйня, потому что Гекльберри (Финн) - это не сокращение и не образование от Гектор, это кривая русская локализация прозвища Huckleberry, которое рядом не лежало. Но мне ж уже придумалось, мне ж уже хочется.

01:41 

Они лежат в постели – голые, мягкие. В головах совсем пусто. Кажется, что все на своих местах. Жопа не мерзнет, яйца не чешутся, в душ не тянет. Они вылезли из четвертого захода, простыни под ними влажные от пота, а тело кажется чистым. В нем все, как надо. Они лежат рядом. Когда Тимур отодвигается – тянется на пол, за бутылкой с колой, - почему-то становится страшно. Не хочется, чтоб он пропал с орбиты, но и к нему уже не тянет. Хватит. Пока хватит. Ничего не хочется, не хочется ничего хотеть. Кирилл пытается это выговорить: быстро и три раза подряда. Свинячье счастье. Он будет самым счастливым человеком на свете, если ничего не придется менять. Вот здесь – из складки на подушке, из провода от мини-usb, из вывернутого запястья у Тима на груди, из прядей, прилипших к его лбу, - здесь сложилось что-то очень годное, очень добротное. Красивое. Такого больше нет. Ни запатентовать, ни даже заснять не получится, но это великий момент. Это открытие. Это перевернет мир. Тим поднимает руку. Ядреное рассветное солнце красит ладонь в оранжевый. Они оба смотрят на его пальцы. Не верится, что завтра они проснутся – а это откровение будет потеряно: среди всяких прочих потрахушек, рассветов, залипов в пять утра и больших событий, которых никто не заметил.

@темы: В ноль

00:58 

Семь часов утра, ложиться рановато, заняться нечем. Саша шляется по квартире, наливает новый стакан, потому что забыл, где оставил старый. Музыка – жуть. То есть, вообще вся музыка. У всех. У него тоже. ACDC тоже жуть. Нудная. В тишине время тянется в два раза дольше, и ему не по себе, когда между треками оказывается пустой «хвост». Вот кто не режет, когда загружает песню? Какой нехороший человек? Чикагская пицца на второй день похожа на кусок говна, проложенный сырым картоном. Выйти в магазин – дело тяжкое. Все на свете – дело тяжкое. До любого населенного пункта – десять тысяч лье под водой. Лье – это сколько? Можно сделать хорошую программу, объясняя глупым людям ненужные вещи? Кажется, такая уже есть. В телевизоре, не в интернете. Нет, в интернете тоже есть. Он так уже делал. Получилось неплохо. Сделать еще раз? Они заметят разницу? Продолжить старую? Там, вроде, все закончилось не очень. Долой прошлое, вперед в будущее. Его мысли стали похожи на эфир с ночного ради. Все. Он старается повторять их по два-три раза, чтобы не забыть перед записью. А потом он вдруг отчетливо понимает, что больше нет сил выебываться.
Вообще-то, кстати:
Год назад он разбил окно кулаком, осколки полетели на соседский балкон, он порезал кота. Сам себе казался жутким мудаком, женщина держала кошку на руках – грязная голова у женщины была замотана косынкой, она была похожа на маму, та в платке копалась на грядках летом, а на балконе растила лимон из косточки, он никогда не вырос. Саша поехал к родителям. Река звучит не так, как море, у нее другие волны. Если на катамаране отъехать подальше, а потом перестать крутить педали, мелкая волнушка будет биться в винт, и покажется, что тебя качает.
Сашу много кормили, он много спал. Он почти не думал. Его ни о чем не спрашивали. Раздвижной диван в его комнате стал Саше мал, хотя сам он не стал длиннее.
Год назад он уехал, потом вернулся.
Два года назад он не жил здесь один.
Пять лет назад он в последний раз разводил «Ролтон».
Семь лет назад он вообще здесь не жил.
Десять лет назад он не жил в Москве.
В девяноста восьмом дали грамоту за хуевый школьный спектакль.
Он старше всех своих героев, завтра он переживет Кобейна. Не у кого подглядеть пример, и Марти МакФлай никогда бы не оказался в таком дерьме, потому что все истории Марти рассказываются очень просто, а он погряз в словах, и среди них нет ни одного честного. «Вообще-то, кстати…». Когда не с чего начать, начать нужно «как-нибудь»
Пора отрастить бороду – но он уже бородат, он даже пузат, не чета Хемингуэю. Пора отплыть на далекий берег, сидеть под пальмой где-нибудь в Мексике, смотреть из темной комнаты на солнечную сторону и на старой пишущей машинке отбивать первую строчку. Она должна быть так хороша, чтобы стало не важно, что за ней потянется.
Вообще-то, кстати…
На хорошее начало хорошей истории не тянет. Не то, чтобы у него когда-нибудь было иначе, но теперь такая история ему нужна.
Хорошие истории ничего не рассказывают о том, какой ты человек – и как оно все так вышло. Хорошие истории не оставляют на это времени. Слишком увлекательно идти вперед, чтобы оглядываться назад.
Назад нужно сходить на три года. Диван стоял не так, стола не было. Телевизор он купил потом, под приставку, тогда был только хозяйский, и он стоял в коридоре. На нем был горшок с геранью. Они так ее назвали. Никто не знал, герань это или нет. Иногда цветок поливали пивом. В основном не поливали. Он собрался умирать, но никто не заметил, и он передумал.
Было третье января, три дня не трезвели. Любая идея казалась удачной. Он помнил, как сидел, глядя в стенку, там был пустой гвоздь. Губы онемели, лицо не двигалось. Саша – вообще-то, кстати, - был уверен, что у него нет коленей. Собственно говоря, вместо ног были две палочки «Кит-Ката», на которых нужно было скакать, как на ходулях. Но «Кит-Кат» был вроде как подтаявший, так что они гнулись: слегка. Он напевал:
- В лесу родилась елочка…
Дальше было «В лесу она росла», а что было еще дальше, он не помнил, поэтому пошел на кухню за шампанским. Был уверен, что вместе с ним зальются остальные слова: и еще что-нибудь. Шампанское забыли в морозилке с пятницы, и теперь у них была полная бутылка льда. Он даже не выматерился, как следует, только замычал. Стоял у открытой морозилки, смотрел на пятна – с внутренней стороны, на дверце, - и мычал, потому что слова теперь нечем было вымыть изо рта. Вообще-то, кстати: откуда берутся пятна в морозилке, что там пачкаться может?
Он вернулся назад с бутылкой. Вообще-то, кстати, когда он уходил, Тимур сидел слева, а Сэм справа. Руслан перегибался через него к Сэму, с планшетом, каждый раз терял равновесие, каждый раз шлепал Сашу по коленке и извинялся. Он говорил не «прости», не «извини», а «прошу прощения», очень вежливо и совсем, как трезвый, и это было ужасно смешно, а раз смеялись слева и справа от него, то Тим тоже смеялся. Вообще-то, кстати, примерно так он все и делал.
Вообще-то, кстати, вот так все и шло.
Когда Саша вернулся, Сэм вставал: потихоньку и полегоньку, потому что мир покачивался, пол был скользкий, как мокрый кафель, и ступни стали круглыми, и у Сэма были проблемы с точкой опоры. Вот такая была ночь. Саша подошел к нему с бутылкой и стал внушительно ею трясти. Вообще-то, кстати, он очень внятно объяснял, что нужно сесть обратно, алкоголь – это не шутка, ты слишком много выпил, чтобы на двух шарах идти по кафелю домой, так что дай спокойным взрослым людям о тебе позаботиться. Сэм выслушал внимательно и стал объяснять в ответ, что такси уже приехало, а если оно будет стоять внизу, и он не спустится, будет нехорошо. Ашот вычислит его по номеру мобильного, придет к нему в дом и зарежет его девушку, потому что плату за простой Сэм ему принципиально не отдаст – он же никуда не поехал – а Ашот этого так не забудет.
- Вот увидишь. Вот увидишь, это культура.
Сказал Сэм, прежде чем решительно развернуться и пойти к таксисту. Дошел Сэм до окна. Сэм даже его открыл. И шагнул бы с восьмого этажа, если бы там не было сетки. С первого раза сетка не поддалась, хотя влетел в нее Сэм как следует. На второй раз его крепко поймал Тимур – и даже почти удержал на месте. В этот момент Саша с Тимом вдвоем стали спокойные взрослые люди, а Сэм оказался пьяным непутевым школьником. Они, значительно переглядываясь, надели на него ботинки, Сашину шапку и Тимурову куртку, а напоследок замотали его в шарф, который у Саши забыла девушка с ТВЦ, когда брала интервью у него на кухне. При этом Тим держал свободный конец шарфа, а Саша командовал, как держать, и крутил на месте Сэма. Решив, что они славно потрудились и шарф замотан достаточно, они вызвали лифт, погрузили Сэма внутрь и отправили лифт вниз, а сами пошли на капитанский мостик – на подоконник, собственно говоря, - и стали зорко и строго смотреть за тем, что Сэм забрался в такси. Вышел Сэм минут через пятнадцать. Влезть в такси он не смог, но водитель открыл ему дверцу – он был русский, и Тим порывался идти вниз: произошла ошибка, Сэм не туда уедет, это не Ашот. Сэм сел на заднее сидение – с величием английской королевы, а Саша хотел сообщить Тимуру, что миссия выполнена, но обнаружил, что из спокойных взрослых людей теперь остался он один. Тим спал на подоконнике, привалившись к стеклу.
И вот вопрос. Если все это время было насрать – то о чем это все? Как так вышло, что он столько времен проторчал – тут и там, и на его подоконнике?
Музыка - жуть. Вообще вся музыка. А эта мысль - кстати - чужая. Кирилла.
О том, что не наскрести - ни одной хорошей истории.

@темы: В ноль

02:27 

Не мог заснуть и вышел на крыльцо, встречать рассвет. Над озером полз туман. Оглушительно громко, резко кричала где-то в кустах одинокая птица. Мир был огромным, совершенно непознаваемым, казалось, он никогда не был здесь прежде - и не знал, как сделать это место своим. Почему-то не уходило чувство, что никак нельзя - железно, нельзя, - шагнуть за ворота. Не с кем заговорить. Не к чему прикоснуться. Это отрезвляло. Останавливало лихорадку сознания. Сидеть было холодно - пронзительно холодно, до крупной, неконтролируемой дрожи, и именно поэтому не уходил в дом. Сидел на папиной табуретке, мокрой от росы. Смотрел на банку от тушонки, которая служила вместо пепельницы. Пока брел по заросшей дорожке к сортиру, ноги вымокли по колено. Поставил чайник. Выкинул пакетик в ведро на веранде. Дом плыл во времени, как туман над озером. Кем бы он ни стал, что бы не встретил - там, за воротами, - здесь ничего не менялось, дом помнил его десятилетним мальчишкой, помнил его прыщавым ленивым балбесом, помнил его дрищеватым студентом с телкой на коленях, в новогднюю пьяночку, и каждый раз дом впускал в себя одного и того же Кирюшу, что бы там Кирюша о себе ни думал, что бы ни пытался с собой протащить.
Поднялся наверх по пыльной лестнице. Шурка спал в его кровати, во сне прикрыл глаза от солнца. Громоздкая, неподъемная нежность рухнула на него, стало трудно вдохнуть. Несчастный уебок. Пена кудрей шипит на подушке. Укрылся его одеялом, лег, не раздеваясь. Шура отвернулся к стене, и Кирилл уснул, прирастая к его горячей спине.

@темы: В ноль

23:09 

Вот он подходит, берет за ремень, когда Андрей моей посуду, и тянет к себе, лениво, в полсилы, отпускает раньше, чем соприкасаются их тела. Руки в пене. У Шурки блестит губа. Розовый яркий шрам. Зеленые глаза в дыму, и ненастоящими, невозможными кажутся два месяца, что его не было в этой квартире. Андрей просыпался один и потихоньку договаривался с собой: что все будет, как будет, что так тоже живут люди, что он все давно знал, что от него зависит ровно столько, сколько зависит.
От этих вялых мирных мыслей – теперь - так страшно, что хочется кричать.
Андрей целует его, и шумит вода, летят брызги, пена пачкает футболку, Андрей кусает его губы, и Шура от души дергает его за волосы, улыбается, тяжело дыша, его запах липнет к коже, проглатывает Андрея, и все – твое, по локоть, до дна, за обе щеки.
Опрокидывает его на пол, под кухонным шкафом – грязно, отталкивает стул, чтоб не треснуться о ножку головой, мягкий живот, теплое тело, рванул с него штаны, поцарапал, Шурка вскидывает ноги: белые бедра, тонкие лодыжки, обнимает за пояс, крепко, прижимает к себе, Андрей рвет на нем футболку, она плотная, руке больно, впивается в плечо зубами, круглое, гладкое, Шурке орет, лупит его спине, мыльные пальцы – внутри него, горячо, узко, он толкается вперед, вскрикивает, высоко, резко, капризная, жадная дрянь, Андрей входит в него, с размаху впечатав его плечи в пол, каждый толчок – как удар, широко, сильно, с оттяжкой, Шуркино запрокинутое лицо, счастливое, задыхается, смеется, когда Андрей тянет его на себя, дерет кожу короткими ногтями, каждый стон – как толстый ломоть, рука на стояке, багровая головка из-под большого пальца, настойчивые, остервенелые движения, мелкие, торопливые, ему навстречу, по нему, вокруг него, Андрей бьет его кулаком в лицо, оборванный, негодующий вопль, картинный, искусственный, Андрей пьет его кровь, мокрый, грязный поцелуй, никак себя из него не вытащить, мягкие кудри под рукой, своя, чужая слюна, мягкая щека, сильный, скользкий язык, Андрей переворачивает Шурку задом кверху и раздирает его, прижав его ладони своими, кончает первым, и Шурка сладко, щедро всхлипывает под ним, дрожа и выгибаясь, пока додрачивает себе, а потом вытирает сперму о его бок.
Потом, он разглядывает разбитый нос в зеркале в ванной. Останавливает кровь. Когда Андрей подходит, чтобы ополоснуться, мокрая Шуркина ладонь ложится ему на щеку, и Андрей смахивает ее, брезгливо вытирается, Шурка хмурится, уголок рта кривится, мол – «Вы только посмотрите!»
- Ты чего, дуешься что ли?
Звучит недоверчиво, на языке - подъебка.
- Да какое там.
Шурка идет за ним в комнату. Кидает ему полотенце.
- Не, эт как называется? Мужик домой вернулся - здрасьте тебе пожалуйста. Ни любви, ни тоски, ни жалости. Это, Андрей, ни в какие ворота не лезет, вот что я тебе скажу. Меня здесь не было даже, ты меня толком не видел, чем я тебя доебать-то успел?
Андрей одевается. Кажется, что так получится загородиться, но каждое его прикосновение по-прежнему живет на коже.
- Ничем. Ничем – да Шур, бога ради, и так все понятно. Ты…
Ни единого слова, чтобы сказать то, что сказать хочется, так, как это нужно сказать. Ни единого слова, с которым он мог бы свыкнуться.
- …Кирилл щелкнет пальцами – ты прибежишь, секунд за пять. Все ясно. Потом он тебя пнет, уползешь обратно. А я все это съем, потому что тоже все ясно, и мне… ну как ты это назовешь? Яиц не хватит тебя послать? Ну ладно.
И Андрей не сразу понимает, от чего ему не по себе, но Шурка – молчит, ни мата, ни визга, ни ответки, и Андрей садится на кровать, чтоб не стоять с ним лицом к лицу, и Шура только разводит руками, так невыносимо беспомощно.
- Да кому я нужен, господи, не переживай.
- Это ты меня сейчас так лихо с дерьмом смешал или себя?
Он садится рядом: не сразу, как будто спрашивает разрешения.
- Да вроде всех понемногу: я ж умею, Андрей, все ж в курсе.
Никто столько не звал его по имени, сколько Шурка. Никто не умел вот так касаться его имени губами. И если бы однажды Андрей забыл, кто он такой, Шурка напомнил бы ему, мгновенно, с запасом.
- А если бы он позвал? Ну все – ладно, хорошо, друг пришел тебя навестить, ты хотел, не смотри на меня так, я все понимаю. Но что, если бы позвал? Ты что хочешь, чтобы я об этом думал? Я на – на один ебучий день дал слабину, и все, и он – как это вообще вам удалось-то? – живет в твоей палате.
- Закончил, нет?
- Вообще нет. Вообще, Шур, не закончил. И третий год с тобой ебусь – и, блядь, не в лучшем смысле.
- Я очень благодарен.
- Да на хуй бы ты шел. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И вот ровно поэтому – я второй сорт, и это все не стоит трех кусков дерьма.
Очень осторожно, Шура прижимается к его плечу пухлой влажной щекой, испачканной кровью.
- Ну понятно. Не, я не дуюсь, я счастлив.
- Я не знаю, почему ты ебешься со мной третий год.
Андрей хочет поспорить, хочет заткнуть его, но Шурка поднимает на него глаза, и Андрей осекается.
- С тобой точно что-то не так, раз оно тебе надо. Я по восемнадцать часов сплю, я не знаю, кто меня возьмет в проект, ты четвертый месяц зарабатываешь больше меня, и психиатр чуть не закатал меня в дурку, когда обследовал в стационаре… пизданутая жирная сука… вы это даже говорите одинаково… но я никуда не уйду, пока не выгонишь. Не смогу.

@темы: В ноль

01:19 

В последние двое суток была прям совсем красота.
Передознулся, хотя лекарство принимал по рецепту. Не сразу понял. Выпил еще одну дозу, по расписанию. С утра чуть не сдох. Ну то есть ничего фатального, на самом деле, не случилось, но с кровати я встать не мог, глаза толком не видели, а главное - голова не фурычила вообще, то есть как мягкая комната на месте черепной коробки, и ни одной мысли, смело можно по полчаса стену смотреть.
Сделала домашнее промывание желудка, весь день отлеживалась. Самое время, самое дело.
Победитель по жизни, блядь.

00:46 

На всякий случай, кому интересно:
"В ноль" не бросила, выкладка будет завтра-послезавтра, сейчас очень тяжкие рабочие дни, но виден кой-какой просвет.

21:43 

Его величество


(Двадцать минут поговорив с собой. "Наверное, я не прав. -...- Я не прав")

21:47 

- Так. Это - Пинки Пай, это - Флатершай, это... ну, это -
- Рейрити.
- Костя, у меня к тебе вопросы.
- Так. Полина Константиновна, пять лет. Живет у меня. Все свои вопросы - к Журавелю.
- Александр Владимирович, двадцать шестой годик пошел.

- Тим, я как бы понимаю все, но твое пузо издает звуки раненного кита, и вроде и ладно бы, но их слышно в бум, так что будь ласков, дорогой, иди уже сожри чего-нибудь.

@темы: В ноль

20:10 

18.03.2013 в 01:39
Пишет Чарльз Бровьер:

bring me that horizon


URL записи
запись создана: 18.03.2013 в 07:54

@темы: Пепелац Карамба

World capital of sisterfucking

главная