Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:10 

Бесконечная череда усилий - достаточно начать перебирать их в голове, чтобы почувствовать себя разбитым. Ровно сто пятьсот прыжков, с прихлопом и с притопом, "посадите на коня, посмотрите на меня", лезли из кожи вон, кто во что горазд, пять лет напролет, чтобы их заметили, и еще раз глянули, и хоть словом, но упомянули, и - не дай бог - не забыли. Пять лет плясок вокруг собственного воспаленного тщеславия, за это время можно было написать и снять шедевр. За это время можно было выучиться на врача.
А нет.
Нельзя.
Все, хоть сколько-нибудь стоящее, кажется непосильным. Но если вот это - посильно. Фотографии, интервью, фестивали, мелкие скандальчики, горячие сплетни, вирусные видео, вычурные позы, дешевый пиздеж, непроходящий, парализующий ужас - что, если завтра все это кончится, что, если завтра они поймут: во мне нет даже меня? Ничего нет. И вот-вот придет кто-то моложе, кто-то дешевле, кто-то, кто быстрей соображает, круче выебывается - в воздух, но не создает проблем. Он сожрет тебя и выплюнет кости.
Сколько улыбок. Сколько бесцельных шатаний - на юбилеях каналов, на Кинотавре и в Каннах, в Венеции и в Берлине, все дворцы фестивалей строил один колхозный уебок, все они похожи на ДК в Митино, сколько километров выхожено - в каждом из них, по кругу, и по кругу, и еще по кругу, и сколько узеньких бокалов мусолил в руках, сколько выпито дешевого шампанского, сколько соды осело на языке, сколько рук пожато, сколько раз, качаясь с носка на пятку, в кучке вялых мух - человек по пять, врал о фильмах, которых не видел, и о людях, которых не знал.
Сколько этого дерьма в Ракимове. До краев - и льется дальше. Иногда кажется, ничего другого там вообще никогда не было, поэтому так легко ему все это дается, на пустую полку удобно складывать, Кирилл к двадцати семи годам - обманутый, злой старик, он - светится счастливой тихой гордостью. Стоял на коленях, у самой входной двери, в песке, принесенном с берега на подошвах тесных ботинок. Кирилл большим пальцем гладил его по щеке - щупал, за щекой, свой стоячий член. Слюна стекала на подбородок. И Кирилл думал о том, как по вечерам он забирается к Вахрушеву на диван, и так же заглядывает ему в глаза, и очень, очень старается, пока ему не скажут, какой же он молодец.

@темы: В ноль

15:57 

Нет в жизни ничего более постоянного, чем фикбучный БДСМ. Руслан Усачев и Илья Мэддисон. Капитан Америка и Зимний Солдат. Спанч Боб и Рыбка Флипер. Он не просто похожий, он, сука, одинаковый.

20:12 

Гражданская война

...разгорелась не столько в последнем Капитане Америке, сколько в фандоме Мстителей, и никогда не думала, что скажу это, но я хочу немного повоевать за Капитана.
После фильма я немного пошароебился по тумблеру и прочим обсуждением - и был поражен не столько расколом, сколько аргументацией сторонников Тони Старка.
"Да, Тони сложный человек, но нельзя обвинять его в том, что он эгоист!"
"Капитан делает вид, что он праведник, который может судить других, но я люблю Тони, с его характером, его волей, его шутками и образом жизни!"
"Ну и что, что Старк привел Человека-Паука на разборку Мстителей? Да, он школьник и ни разу не был с ними в большом боевом замесе на десять человек, но Тони же не знал, что будет так жестко!"
"Да, Человек-Муравей и Хоукай теперь в бегах и не увидятся с детьми, но это не Тони их заставил Нарушить Закон, это они сами, они же взрослые люди!"
Возникает ощущение, что кто-то упустил пару ключевых событий фильма, из-за которых, собственно, и вспыхнул конфликт. Ну что ж, давайте по порядку.
- Капитан был прав в том, что Баки подставили. Тони Старк был не прав в том, что Баки виновен. Капитан преследовал реального противника, который гарантировал миру реальную угрозу. Время было дорого, поэтому он не мог сдаться Старку. Тем не менее, он попытался обрисовать ему ситуацию. Тони откровенно отказался его слушать: последовательно, несколько раз подряд. Тони инициировал бой. Капитан в нем участвовал. Тони его проиграл (Капитан, с помощью Наташи, смог уйти вместе с Баки).
- Вижин - из команды Тони, по команде Тони, - отправил заряд в Сокола. Сокол - не Халк, не Тор и не Капитан с Баки, он человек в костюме. Как и Роуди. Сокол уклонился от заряда, заряд попал в Роуди, Роуди упал и был травмирован, едва не погиб. Если бы Сокол НЕ уклонился от удара, Сокол упал бы, был бы травмирован и, возможно, погиб бы. Опять же: не Сокол нанес потенциально смертельный удар по Роуди. Вижин по команде Тони нанес потенциально смертельный удар по Соколу, и тот уклонился от него вместо того, чтобы покорно его принять. Сокол был настолько великодушен, что попросил у Тони прощения - за то, что спасал свою жизнь, от потенциально смертельного удара, нанесенного его вчерашними боевыми товарищами. Старк ему за это съездил в морду.
- Придя по воле злодея в злодейский бункер, где злодейский злодей, руководствуясь злодейским планом, оставил пленку, Тони пленку посмотрел, плюнул на то, чтобы ловить злодея, и решил убить Баки. Тони знал, что Баки был запрограммирован (и любой суд Баки оправдал бы). Тони на это ответил Капитану: "Мне плевать, он убил мою маму". Это, безусловно, аргумент - для Тони, сына родителей, которых Баки убил, но не для Железного Человека и уж тем более не для главы Мстителей, которым Тони себя в этой части аккуратненько провозгласил. Это решение стопроцентно не было одобрено ООН или министерством обороны США, к слову, хотя до этого момента Тони упорно на них кивал и заявлял, что Капитан не должен нарушать "закон".
Но так или иначе. Допустим, аргумент "да на все насрать, мне больно и плохо, я убью невиновного" был достаточно хорош для Тони, в тот момент его жизни (не думаю, что он был бы так же хорош для Тони через пару недель, когда Тони пришел бы в себя). Так или иначе, этот аргумент был недостаточно хорош ни для Капитана Америки, ни для Стива Роджерска, друга Баки Барнса. И вот тут происходит интересный кульбит сознания в мозгах фанатов Тони.
Капитан Америка:
- Пытался образумить Тони словом.
- Пытался его остановить.
- Вступил с ним в бой, чтобы его остановить.
- Отключил его костюм и, не нанося более никаких повреждений, ушел следом за Баки, чтобы их не задержали.
- Тем не менее, дает Тони знать, что если случится беда - он всегда придет на помощь.
Внимание, вопрос: как еще он должен был поступить? На взгляд зрителей, убежденных, что Капитан был не прав и что "ох, как я хочу увидеть фанфик, где он просит у Тони прощения, а Тони совсем ни сразу берет его назад"?
Что именно должно было произойти - по их мнению - чтобы Капитан показал себя хорошим другом (ладно, не будем кокетничать, никто из этих ребят не смотрит фильм как фильм, для них Стив Роджерс - не друг и боевой товарищ, а ебарь Тони, но тем не менее).
Что должно было случиться? Стив должен был позволить Тони убить Баки, верно? Потому что здесь только две опции. Стив должен был позволить Тони забить Баки до смерти у него на глазах, чтобы летели кровища и мясо, чтобы погиб не виновный в смерти родителей Тони человек, чтобы погиб человек, который Стиву дорог и который ему доверился, чтобы Тони потом понял, что убил невиновного, и винил себя? Это должно было произойти? Капитан Америка должен был позволить Тони убить Баки? Вопросов больше не имею.
Что касается хода Гражданской Войны в целом.
В любой войне есть агрессор (сторона, которая инициировала военные действия). Иногда агрессор оказывается в финале войны бит (самый широко известный пример - гитлеровская Германия). От этого он не перестает быть агрессором.
В Гражданской Войне агрессор - безусловно, Тони Старк. В каждой битве он - нападающая сторона. В каждой битве он проигрывает, но это не меняет дела. В каждой битв он не прав: объективно, он это знает, мы это знаем, это сказано вслух в фильме, который все мы смотрели.
В каждом моменте фильма Капитан принимает решение за себя. Тони принимает решение за всех остальных.
На Тони плохо посмотрела женщина? Он принимает ультиматум генарала Росса (последнего человека, которого в этой вселенной вообще стоит слушать). Он не борется, хотя когда во втором Железном Человеке то же самое правительство пыталось заставить его отдать костюм, он почему-то нашел возможность и ресурсы, чтобы с ним поспорить. Он не прислушивается к аргументам Капитана, он все решил. За всех. Что делает Капитан? Отказывается подписывать договор. Он не устраивает Боснийский конфликт, он не заставляет Тони идти против его убеждений и решений, он просто не подписывает сам. И это достаточная причина - с точки зрения фанатов Тони - чтобы его упрекнуть. Тони в Гражданской Войне очевидно почувствовал себя отцом народов, и присваивает себе право брать Ванду под домашний арест, привлекать к общим разборкам не информированного Паука, который, кстати, не входит в состав Мстителей, но может участвовать в боевых действиях (потому что что на руку Тони, то законно), а Человек-Муравей, который находится точно в таком же статусе, но выступает на стороне Капитана, за ту же самую пляску отправляется в тюрьму. И не важно, что в итоге Тони был не прав, а капитан - наоборот. И не важно, что если бы Наташа не дала Капитану уйти во время первого боя, бой продолжился бы: в том ключе, в каком он продолжился у Вижина с Соколом, когда сбили Роуди. И не важно, что это Тони столкнул одних супер-героев с другими, потому что не важно, кто на самом деле враг, важно, чтобы "по-моему".
Тони Старк в этой части продемонстрировал все свои слабые стороны, и для развития персонажа это превосходно. Я, со своей стороны, по-прежнему остаюсь его поклонницей. Я могу понять его мотивы. Я просто не считаю, что - с такими мотивами при таких вводных - он должен был победить. Настораживает другое: именно слабые стороны Тони Старка вызвали невероятный эмоциональный отклик у части аудитории.
Все эти "если ты не со мной - ты против меня", "моя проблема - проблема, твоя проблема - хуйня", "плевать, как на самом деле, меня эмоции захлестнул" - при "я здесь самый главный, и именно я буду решать, потому что я очень крут" вызвали у фанаток какую-то небывалую меру слитности с героем. Если учесть, что кино воспринимается через фандомную призму, где Капитан с Тони - пара, посыл выглядит еще любопытнее. Любимка в лице Капитана не должен иметь другой точки зрения (даже если на самом деле он прав, а ты - нет). Он не должен спорить. Он не должен идти своим путем. Его пути и выборы не надо уважать. У него не может быть людей, которые ему ценны и дороги, кроме тебя: иначе это предательство. Ты можешь нападать на него, на правах крутой и дерзкой, но если победа будет не за тобой - он мерзавец и подонок, который обидел бедную-маленькую.
Сама мысль о том, что Баки так же дорог Стиву, как Тони, оскорбила фандом эдак полгода назад, и истерика по сей день не стихает.
Какая-то девушка сделала гифсет о том, что у Тоии с Баки - одинаковые психологические травмы, а когда ей вежливо возразили, разразилась спитчем длиной с рулон туалетной бумаги о том, что Да! Спасибо! Конечно! Теперь мы меряемся психическими заболеваниями! Теперь Я! Не должна! Говорить о своих панических атаках и депрессии! Потому что Баки Барнс семьдесят лет был в заморозке!
Ну вы поняли, да? Там, где особенно жарко кипят страсти, нет никакого "Тони Старк vs Капитан Америка". Есть "Я, я, я, лапушка, почему и здесь меня обидели, почему и здесь какой-то Баки, как он МОООООГ". Как гений-миллионер-плейбой-филантроп стал главной Мэри Сью фандома, мне не ведомо, однако совершенно очевидно вот что: любое упоминание бед, случившихся с Баки, вызывает невероятнейшей мощи разъеб. Фандом оскорбляют ребята с выдающимися проблемами: не получается спрятаться в домик "мой герой (я) самый несчастненький, меня обидели, как они смеют на меня нападать (даром, что напал-то я)". Возникает чувство, что у нескольких тысяч зрительниц сперли конфетку - и воображаемого ебаря.

04:29 

Запах жареного лука в теплом воздухе. Запах кошачьей мочи из подвалов и тесных переломанных дворов. Ранний вечер. Легкие юбки плещутся, лижут влажные женские бедра. Первый настоящий летний день, после долгих дождей, в шалаше из темных листьев. С города как будто сняли крышку. На улицу вылетает футбольный мяч. Хотел показать класс, попинал его, передал через себя. Мячик поднял пацан, лет девять.
- Ты чего выебываешься?
Прозвучало так укоризненно, что осталось только развести руками.
Пешком, до Белорусской, куда оттуда?
Он был таким легким, что мог бы взлететь. Полегчал ляма на полтора, сколько они просидели?
За двадцать минут.
Ни работы, ни доли в «Камелоте», и он больше не увидит Ракимова.
Есть хорошие шансы, что завтра он пожалеет, но почему-то – ему не верится. Упоительное, освободительное чувство: все, за что тут стоило трястись, он потерял. Трястись больше не придется.
Девушка на светофоре, ветер в мягких волосах. След от очков на переносице, вытирает лицо от пота. Она не узнает его. Он мог бы быть дворником. Он мог бы оставаться партнером Вахрушева. Он мог бы взять Оскар или влететь на Первый канал, открыть новое шоу вместо, например, А. Гордона. И точно так же шел бы по улице. И точно так же пахло бы жареным луком. И мальчишки играли бы в футбол. И она прошла бы мимо него.
Он от души наследил в таких вечерах. Он помнил, как шел под точно таким же солнцем со школьного субботника и считал пятаки, на час в компьютерном клубе. Искал, у кого занять, чтобы выпить, в семнадцать, в Митино. Искал, у кого занять, чтобы выпить, в двадцать три, в районе Тверской. И ясно было одно: в тридцать – он будет точно так же в летний день искать, с кем и на что бухнуть. Он будет. Это точно.
Эйфория от этой мысли сменилась отвращением так быстро, так предательски внезапно, как будто его толкнули в спину. Отвращением было наполнено все. Разговор с Вахрушевым. То, как он трубочкой тыкал колотый лед в стакане. Его лицо, которое с каждой новой встречей все сильней казалось незнакомым. Тупое упорство, уродливая неловкость, общая косноязычная бычка в разговорах о деньгах – пока не пришла эта легкость, и не швырнул все к чертовой матери в окошко. Причина разговора о деньгах. Тим и его товарная, очевидная красота. Суматошная поебка. Засохшая слюна, с утра, в уголке его рта. «Авторская» стрижка, футболка за сорок баксов. Выходил на балкон, когда отвечал на звонки Вахрушева. Торопливая, жалкая услужливость. Воспаленные губы на следующий день при встрече. Собственная остервенелая, похотливая жадность. Истерический, исковерканный месяц. Необъяснимый страх. Гонка в замере хуями. Мелкая злость и рабская хитрость. Перед кем? Чего ради? Густой, настойчивый запах тела. Ни мозгов, ни яиц, ни совести.
И все кончено. Все закончилось. Все закончил.
Надо было ловить машину – садиться на метро, лучше бы начинать экономить, - и ехать домой.
Он пошел на вокзал, купил билет и через двое суток проснулся в Челябинске. Что неплохо: в поезде выспался.

@темы: В ноль

03:45 

Чой-то полез в фотки и нашел вот эту, с шапки.

Очень показательные физиономии получились, и у меня, и у режиссера, при том, что ничего не предвещало.

02:21 

"Мой пиздюк", как бы говорит артист Куценко


21:16 

- Шур, это что должно обозначать?
- Это - Надя Аллилуева, сорок штук экземпляров.
- Ты дурака включил или в чем дело?
- Ну я - в смысле... им всем еще двадцатки нет. У всех коса.
- Ага, и череп, блядь. И весь скелет на виду.
- ...и даже все свое имя выговорить могут, я всю Москву обегал, Ритка пол бывшего Советского Союза отсмотрела, последнюю утром только из аэропорта встретили...
- Ну, заебись, значит, распаковаться не успела, отправляй обратно.
- Кир, ну еб твою мать, ну как так-то?
- Ну а я виноват что ли, что у тебя телка должна быть размером с мальчика подростка, чтобы ни сисек, ни жопы, и если перевернуть, то как будто в очко ебешь Данилова?
- А вот это уже не мило с твоей стороны, между прочим.
- Посмотри на фото и собирай еще раз, я что могу поделать?
- Она ж страшная на фото! Я до сих пор охуеваю, как он себе приличной телки вместо нее не нашел.
- Значит смотри сюда, что я хочу. Не. Игорь! Игареш. Иди сюда. Другую Надю будем делать. Смотри, что я хочу. Чтобы сидела на разобранной постели, в темноте, и белая лямочка падала с круглого плеча: сочного, как крупное яблоко. Чтобы у нее была детская пухлость в лице, и я верил, что ей шестнадцать лет. Она была ребенком, вот совсем не давно, но однажды, вот в этой постели, проснулась женщиной. И она еще не знает, что это такое, и как это назвать, и что происходит вообще, и это ее самый большой секрет, потому что вокруг никто еще тоже не знает, но ты посмотрел на нее - он посмотрел на нее - и увидел. И он будет первым, кто протянет к ней руку. А она даст свою: мягкую, прохладную, с пятном на локте от зубного порошка. Он стоит в центре комнаты и не подходит, потому что он понял: это первый шаг по первому снегу, утром, когда еще никто не проснулся, и он один видит, как поразительно переменился мир. А у нее коса грузинской княжны, и черная прядь падает ей на мягкую щеку. И кого он только не еб. И какой хуйни ни творил. Но она смотрит на него так, как будто умрет за него, и он не откажется - он сейчас подойдет к ней - но это чувство настолько сильно и настолько неуязвимо для сомненья, что он колеблется, и не решается взять это у нее, а он колеблется не часто, и он не сможет словами объяснить, в чем дело, но у него, у тебя, когда ты смотришь на нее, захватывает дух. Ты понял что-нибудь?
- Если на кастинг нужна кровать, то я, короч, пойду спрошу Тимура, куда ее поставить можно/
- Я понял. Рит, даем отбой, нужны жирухи килограмм на десять тяжелей тебя! Но чтобы жир в щеках, а не на брюхе, договорились?
- Шур. На десять килограмм тяжелей - это семьдесят.
- Так, подожди. А ты шестьдесят, что ли? А почему ты тогда в дверь нормально проходишь?

@темы: В ноль

00:29 


Я посмотрел Гражданку, и потому как обычно открыт прием заявок. Первые пятеро достойных граждан получат свое, по любым героям, появившимся или упомянутым в фильме (то есть по Халку и Тору, например, тоже можно, в этом таймлайне). Любой рейтинг, любой пейринг, любые пожелания. Можно - и нужно - кидать музяку или картинку по ассоциации, если такая есть.
Дорогие друзья, чьи заявки лежат эдак пару лет с предыдущего набега в фандом: мне очень жаль. Раскачаюсь - все будет.

03:17 

Мое фикло по Марвел-мувиверсу:
Тор
Драббл, смерть Локи.
shworlddown.diary.ru/p193012360.htm
Мини-сборник по Тору, Тор/Локи, есть рейтинг:
shworlddown.diary.ru/p193070324.htm
На туманном пути, PG, джен, мини, закончено, Тор и Локи - в бытность подростками, путешествие и приключения.
shworlddown.diary.ru/p194056601.htm
Фокусы и трюки, R, джен, мини, закончено, Тор и Локи - в бытность подростками, первый ритуал сейда у Локи.
shworlddown.diary.ru/p193446341.htm
Марвел-мувиверс (и, конечно, в том числе - Тор)
Give me Shelter, макси, в процессе (6 глав), NC-17, Тор/Локи, Чарльз Ксавьер/Эрик Леншер, Стив Роджерс/Локи, Эмиль Блонский/Джастин Хаммер, канонические гетные. Остальные проявятся в процессе.
shworlddown.diary.ru/p194537815.htm
Monsters and men, сайд-стори к Shelter, войдет в ее состав, Брюс Беннер, Эмиль Блонский, Тони Старк
shworlddown.diary.ru/p197099632.htm
shworlddown.diary.ru/p198081951.htm
Джастин Хаммер|Эмиль Блонский
shworlddown.diary.ru/p197517414.htm
shworlddown.diary.ru/p197421111.htm

02:04 

Блонский, Рамлоу, Дэдпул

Все видео - чужие, но пущай полежат.



Ну и немного Зимнего Солдата.

01:55 

Hold on to yesterday

Название: Hold on to yesterday
Размер: драббл, зарисовка
Фандом: Первый мститель: другая война (который, конечно, Зимний Солдат)


Невозможно передать словами, что значит для солдата девушка, сохранившая для него танец. Где-то там блестят облитые мыльной водой ступени лестницы в небо, и ни один работяга из Бруклина пока не успел раздавить на них окурок, ни один вредный шкет не плюнул жвачкой. Там, среди картонных облаков, в всполохах дешевой рождественской мишуры. Где-то сразу над Бастером Киттоном и Гленном Миллером, сильно над Фрэнки Рузвельтом, высоко-высоко над Господом Богом. Там, прямо на крылечке рая, сидит девчонка с синей лентой в волосах. Ты шел за ней и согревал ее шею взглядом каждый день, пять лет подряд, от автобуса до дверей школы, и она была первой, кто улыбнулся тебе, быстро, храбро глянув через плечо. Сверху вниз на желтую макушку этой девчонки смотрит твоя мама, она вытирает тарелку передником, у тарелки сколот край. Даже если бы к ней отправилось все твое жалование, в тесной квартирке, пропахшей куриным супом, слишком много дыр, чтобы вы вдвоем сумели их залатать. И чуть в стороне от твоей бедной мамы, на чистом отрезке перил сидит эта девушка. Вот в эту сторону уносит все твои мысли и слова, и ты не шлешь ей писем, чтобы не отправлять себя по частям, ты должен сохраниться целиком, живой, здоровый, в парадной форме, в новой фуражке и начищенных сапогах. Ты должен вернуться в залитый мягким светом зал без окон. Там будет играть джаз и будут толпиться пары. Стойка к полуночи станет жирной и влажной. Твои волосы, ее волосы, каждая улица в Нью-Йорке, все пути и нити на свете пропитаются сигаретным дымом, но ему не удастся перекрыть ее запах. Эта девушка. Ты выйдешь к ней, расступятся ее подружки, молодые офицеры и вчерашние мальчишки, опоздавшие на войну. Ты щелкнешь для нее зажигалкой, и купишь ей выпить, и отдашь ей честь, и — пусть на секунду — каждый захочет быть на вашем месте, и она будет гордиться тобой.
Хорошие парни тоже умирают.
Умирают герои и трусы.
Умирают ускоглазые, черные, русские и американцы.
Умирают свои и враги. Салаги и заколенные бойцы. Те, кого легко, и те, кого невозможно представить мертвыми. Умирают счастливчики и неудачники. Те, кого провожал целый город, и те, на кого всем плевать, от Талахаси до Берлина.
А ты не умрешь.
Потому что мертвец не сможет с ней танцевать.
А ты будешь с ней танцевать.
Снаряд может взорваться в столе, и весь взвод может размазать по окопу после атаки с воздуха, и немецкий танк может вырасти там, где было чистое поле — и одинокий спящий часовой, и целый лагерь могут угнать в плен. Твой командир может опрокинуть вас в болото во время марш-броска. Твой противник ненароком может попасть в тебя. Ядовитая змея может заползти в сапог — к тому, кого решили комиссовать, к тому, кто едва не уехал домой. И ничего на свете нельзя знать наверняка.
Кроме одного.
В болтливый теплый вечер, когда зажгутся фонари, но небо все еще будет светлым, будет хранить прощальный поцелуй солнца. Ты зайдешь в бар. И найдешь там ее. И вы будете танцевать — как в последнюю ночь перед отъездом в учебный лагерь. И автомат один за другим будет глотать четвертаки. И раз за разом будет взлетать ее юбка. Ее талия будет у тебя под рукой: ровно такой, как ты запомнил. И запах ее духов укроет тебя, ни чуть не похожий на запах точно таких же духов, у сотен и сотен точно таких же девушек, которых ты повстречал по пути.
Ее мягкая грудь, до верху заполненная обещанием ложбинка в вырезе ее платья. Ее подвязки и чулки. Красная помада: наложена неровно, едва-едва, с левой стороны рта. Мелкие крупицы от туши у нее на щеках. Прохладная кожа — и жар глубоко под ней. И может быть, ты не запомнил ее имя, может быть, ты забыл спросить, но ее ты не забудешь никогда.
Ты благословлен.
Ты бессмертен.
Ты неуязвим.
Пока из неминуемого, неприкосновенного будущего доносится ее голос:
- Я жду тебя, Баки Барнс.
запись создана: 10.10.2014 в 04:05

05:34 

- Ищи себе замену.
- Я поправлюсь.
- Ты не поправишься.
- Очень мило с твоей стороны, между прочим.
- Ты не поправишься.
- Это мой фильм.
- Нет, это - мой фильм, а ты немножко потоптался рядом.
- Не надо.
- Бери телефон, проси, чтоб Журавель тебя забрал.
- Тебя из-за двери слышно.
- Да мне насрать.
- Мне не насрать.
- Если по-твоему тут кто-нибудь не в курсе, что ты по маковку в дерьме, то, как бы... мне, видимо, придется тебя огорчить.
- Давай мы, может быть, еще раз...
- Звони Журавелю. Я хочу увидеть, как ты сядешь в его машину, ты сам не поедешь домой.
- Ты меня послушаешь?..
- Звони.
- Кирилл...
- Звони! Обед кончится через десять минут.
- Через семь. Почему?
- Что почему? Почему тебя с нянькой домой надо отправлять? Почему я торчу тут с тобой?
- Почему?
- Тебе пять лет, я понять не могу, или в чем дело?
- Поче-
- Ты пьешь по два литра водки в день.
- С соком. С соком...
- Посмотри-ка на меня, пожалуйста. Ты не поправишься. Никогда. Мне вот уже заранее насрать, кого ты там нашел, ты все равно не будешь делать, что он тебя сказал.
- Это из-за Ракимова?
- Это из-за тебя, блядь! У тебя сегодня два подряд припадка было...
- Не подряд!
- Что, похоже, что у нас отделение больнушки, что ли? Или как ты себе это представляешь?
- Не подряд.
- Да кому не по хуй.
- Я вчера не мог вспомнить, как меня зовут.
- ВОТ ИМЕННО, БЛЯДЬ!
- Ну чего ты кричишь? Ну... я же не нарочно?
- Шур, знаешь что - вот. Ладно. Хорошо .Не нарочно. Не подряд. Молодец. Очень жаль мне...
- Почему ты злишься на меня так?
- Я не злюсь, я счастлив.
- Ударь меня? Ну я ж вижу, ты хочешь.
- Отъебись на хер.
- Давай, полегчает.
- Руками не трогай меня!
- Зимой, на Харбине.
- Ты совсем поехал, что ли?
- Ты бы меня убил, если б мог. Правда?
- Все, тут уже бесполезно о чем-то разговаривать...
- Ну пожалуйста. Давай. Я вот тут стою.
- Или ты выйдешь отсюда, или я, заканчиваем.
- Я хочу.
- Я думал, что - я думал, появился кто-то, кто мне поможет. А оказалось, ты сам себе толком помочь не можешь. Я вроде как не очень ожидал.
- Я тоже не ожидал.
- Можешь говорить, что я на себе зациклился. Что мне плевать на всех. Что, мол, кого ебет чужое горе. Вот это вот все. Но я, блядь, удивился! Так, немножко...
- Мне разбили голову
- У тебя пена изо рта, блядь, шла...
- Я упал.
- ...Не готовила меня к этому жизнь!
- Мне разбили голову блядским бревном! Я не знал, что так будет, у меня припадков не было с семнадцати лет! Если б знал, я бы в жизни туда не сунулся. Подравняли бы твоей соске ебальник. Поплевалась бы кровищей. Ничего, поднялась бы.
- Только не хуй теперь вот мне делать вид, что ты у нас пострадал за революцию, ок? Помню я эту историю прекрасно...
- Не прогоняй меня?
- Ну только не реви сейчас. Ты под градусом все еще что ли?
- Можно смену доработать?
- Шур, все. Совсем все. Я позвоню, попозже.

@темы: В ноль

15:12 

Утром на холодильнике появилось фото. Полез туда за ряженкой, толком не проснувшись. Достал. Закрыл. Нет, действительно: на холодильнике мужик какой-то.
Вечером спросил Кирилла, кто это. Кирилл ел со сковородки, не отрываясь от книжки. Книжка была в самодельном, антисанитарном переплете.
- Иосеф Джугашвили.
- На хипстера похож.
Кирилл на всякий случай даже поднял взгляд от книжки.
- Ты б осторожней подбирал слова. Отец народов, все-таки.
- На него не похож.
На следующий день Кирилл под дикие матюги встал в пять утра и куда-то потащился по снегу. Вернулся еще вдвое злее и, впервые за полгода, закурил, причем папиросы. Ужинать позвал в "Джорджоли". Слил вместе в стакане красное и белое вино. Закономерность начала прослеживаться, когда утром тебя разбудила речь "Братья и сестры...", сорок первого года.
- Усы отпускать будешь?
- Мине это чуждо.
- Имей в виду, назовешь меня в постели... как там звали его жену?
- Надя.
- Подожди, а я думал, что это Крупская?
- Крупская тоже Надя.
- В общем, я съеду, имей в виду.
- Аллилуя. Надя.
Ты шутку не понял, зато Кирилл от души посмеялся. Когда "Война народная" пошла по десятому кругу, собрался и поехал к Паше. Что Кирилл пишет в этот раз, ты не спрашивал. Он, как правило, все равно не мог рассказать.

@темы: В ноль

22:15 

Масло, хлеб, сыр, сыр, хлеб, масло, масло, сыр, молоко, овсянка должна быть в шкафчике, ее никто не ел с тех пор, как Катя ее покупала, хлеб, масло, сыр, хлеб не нужен, достаем кастрюлю, потерял тележку в магазине - зачем отпустил? - полчаса не мог найти, по рядам в Пятерочке, как по блядской пустыне, сорок лет за Моисеем, почему сорок? Сели. Сели, сели. Хлеб, масло, сыр, копии сценария, пачка карандашей, молоко, точилка, каша, тележка нашлась в пивном отделе, вообще туда не подходил. Сели. Посидим. Что нам надо? Катя учила варить овсянку.
Она стояла вот здесь, в дверях. Так уютно, так мягко привалилась плечом к косяку. Запахнула на груди толстовку. Толстовка была Abercrombie, а эта женщина могла бы так стоять в советской квартире, полвека назад, придерживая шаль на груди, или в крестьянской избе, пока качалась колыбель, и один за другим просыпались дети. Она смотрела, с безопасного расстояния, как он возится, и говорила, что делать. Подходить сама себе запретила: чтобы не вмешиваться в процесс. Кирилл ехал в экспедицию на четыре месяца. Много нервничал. Она боялась, заработает себе язву. Инвалидная команда. Молоко, кастрюля, газ, где спички? Спички не нужны. Не нужны, газ горит. Почему горит? Включил? А зачем открыл ящик?
Шкафчика нет слева. Он справа. Как интересно. Все правильно. Это не твоя кухня.
Она говорила:
- И теперь пусть молоко закипит.
Она больше не живет здесь.
Молоко надо налить. Открыть, разрезать... разлилось. Льем молоко. Сколько? Капает на пол.
Сварить овсянку, обсчитать сценарий, разбудить Кирилла, обзвонить варианты по оператору.
- Мы овсянку в детстве, кстати, называли геркулес.
Геркулес звучит лучше овсянки. Слово - вкуснее на вкус. И ты вроде как еще крутой, пока его лопаешь.
Надо помешать молоко?
Сахар. Каше нужен сахар. А масло? Или это просто фраза?
Открыть окно. Выбросить окурки. Кофейная чашка, от родителей Кирилла, не иначе, забита окурками так, что они в ней стоят. Всю ночь курил. Что так?
Вымыть чашку. Вымыть посуду.
Оператор.
Ну и с какого хера Мейер решил обезработиться? Вот есть же люди, которым гонор прям во всю дороже денег. В том числе чужих. Шесть лет вместе проснимали, что такое должно было произойти - важное - чтобы ушел на вольные хлеба? Между прочим, не по-дружески. И не по-пацански. Рерберг бы с Тарковским так не поступил.
Или так и поступил как раз?
Зачем взял тряпку, ей посуду не моют?
Молоко. Молоко надо вытереть. Овсянка. Крышка. А теперь домой чашку. Умница. Всего-то и делов.
9:40. Каша варится, сахарку бухнули, секундомер на мобильнике вот он, можно начать обсчитывать...
- А.
Стоит в дверном проеме, как картинка в рамке.
- Привет.
Держит себя за локти. Пришел воды попить или еще чего-нибудь, но дальше не проходит. Ох ты наша няша, не-не-не, второй раз мы в это не вгребем, иди-ка ты на хуй, хитрожопая дрянь, неа, неа.
- Доброе утро, Тимур. Кашу будещь?
Помотал головой. Даже лишний раз шевельнуться боится. Кривляется? Нет? Тогда с чего бы?
- Ты давай: либо на вход, либо на выход.
- Я?..
- Садись. Сейчас чайник поставлю. Кофе? Чаю? Ты с сахаром пьешь?
- Да... ничего не надо, спасибо.
- Ну-ну-ну, ну не стесняйся. Ты всегда так рано встаешь?
- Ну я стараюсь. Но получается редко.
Когда тебя полночи в очко не драли, видимо.
- Я, кстати, тут узнал, что блядский "Nescafe" какой-нибудь стоит дороже нормального заварного кофе. Это вроде как налог на лень или как это понимать?
Два года назад казалось, с Катей не сошлись. "Она меня ненавидит, что я ей сделал?". Ее многозначительное женское молчание. Недоверчивое презрение в ее глазах. "Я вообще, честно говоря, до сих пор не привыкну, что такие люди бывают". "Тяжело жить в мире, где есть Драгунских". Терпела его. Показывала, что терпит. Хотелось в ответ проехаться, получалось редко, задеть ее было нечем. Очень, очень хотелось ее задеть. После Харбина сказала: в доме видеть его больше не хочу. Кирилл пожал плечами. Не надо растекаться, дело было не в нем, дело было в том, что Кирилл живет, как хочет. Она обижалась, Кирилл не заметил, она обижаться перестала: робко, ранено, ходила по квартире, как человек после долгой болезни, тихо отвечала, если с ней заговаривали, потом отошла, но более ли менее в это время - догадалась, хотя вслух никто этого не сказал:
Не так, чтобы важна.
Она исчезнет, не закончится история.
Говорил Кириллу - высоко над притихшим спальным районом, на балконе с мешками штукатурки, в новом офисе какого-то хера, которому снимали вирусный ролик, - в любом фильме идешь за главным героем. Когда он выходит из здания, оно перестает существовать: может смело упасть под землю. Когда он покидает город, тот пропадает с карты. Мы ничего больше не узнаем о тех, кого он оставил за спиной.
Он очень внимательно смотрел на тебя и что-то хотел сказать, но передумал.
Что в итоге? Все так же варил овсянку, теперь уже Кате, после ночного шторма, в съемной однушке, перетащил ее вещи, она сидела на единственном кухонном стуле, обняв колени, и смертельно не хотела исчезать. Не закрывалась форточка. Заколотил так, что теперь - до сих пор не открыть. Она обняла тебя. До неловкости было жаль ее. Ее благодарность казалась упреком. Самонадеянность - сродни долбоебизму. Двух месяцев не прошло, как сам вылетел пинком под зад.
Тимочке даже ничего не пришлось говорить. Махнула соска ресничками.
Почему он? Не важно. Не важно, не надо, там были, знаем. Он отсюда никуда не денется. Ладно. Главное - не деться раньше него.
- Меня, кстати, кофе учил мутит Паша Мейер. Он же вечно ноет, что ни хуя пить невозможно, и вообще ему как будто только что насрали в кружку, вот это вот все, да? Ты же это года четыре, наверное, слушаешь?
- Шесть.
- Мне кажется, тебе какую-нибудь блядскую медаль за это должны дать. Я вообще не понимаю - у него сколько кошек? Две, три уже? С кофейком и с коллекцией мюзиклов в купе у него должна была уже отрасти вагина, по-моему. Не знаешь, к слову, почему он соскочил сейчас с проекта? Вы же вроде офигенные друзья, нет? В общем, я ему под Ивано-Франковском кофе в сраной консервной банке варил, на плитке, чтоб он за камеру встал... У тебя тут своя кружка есть? Тебе две ложки? Три? Помоги карандашики точить, поразительная хуйня, я сегодня только с третьей попытки нашел упаковку простых карандашей. Не черных, а простых именно. То ли все школьники расхватали, то ли я чего-то важного про мир не понимаю.
- Шур, ты не против, я себе все-таки чаю налью?
Да хоть хуем подавись.
Овсянка готова. Карандаш - вот он. Если будешь считать хронометраж - с Ракимовым можно не разговаривать.
Блядь.
Овсянка готова. На часах - 10:05. Теперь что, будить Кирилла? Или вывалить ее в унитаз? Сценарий не посчитан, раньше двух Кирилл не встает, чем надо было думать, чтобы вот так получилось? Это ж не рокетостроение, обезьяна бы справилась, не делю не пил, вместо мозгов - все равно малиновый кисель. Можно будет разогреть кашу? Да хуй с ней, с кашей. Выкинуть? Тут Ракимов. Очевидно будет, что что-то не так. Он что, промолчит об этом что ли? Да он еще на блядском Харбине хотел его списать, о чем речь вообще? Разбудить? Тем более странно будет. Надо выпить таблетку. При нем - нельзя.
- Шура?
It's not what I'm used to, just wanna try you on. I'm curious for you, caught my attention.
- Шур, с тобой нормально все?
...
- Шур!
...
- Ты слышишь меня? Не слышишь или ответить не можешь? Кир! Кирилл, Ки... у Шуры приступ, похоже. Я не знаю, что делать нужно, ему скорую вызвать?
It's not what good girls do, not how they should behave.
Не надо.
Что это за место?
Кружка в руке. Стол. Рассыпанный сахар. Сценарий.
- Ну и на кой хуй вы меня подняли оба?
Каша на плите.
Квартира Кирилла.
- Шур? Падать будешь? Передумал? Да? Нет?
Два месяца съемок. Прайм ТНТ. И снова площадка. С ним. На два месяца.
- Он просто вроде как отключился, в какой-то момент.
Заткнись на хуй, подстилка ебаная.
- Шур? Ты сдох уже, или в чем дело?
Сказать ему?
И потом что?
Его лицо, когда пришел в себя, у него на руках. Тоска и злость, и так быстро встал, и оба знали, что подвел его. Как никто.
Сказать ему? А что именно сказать? Голова отказывает. Как будто это для кого-то новость.
- Нормально. Апохмел просто дикий, залип немного. Завтракать будешь?
Когда этот крысеныш спал рядом с ним, на его диване. Почему не пришло в голову удавить его подушкой и сказать, что так и было?
Сошло бы с рук?
А нет?
А есть разница?

@темы: В ноль

16:14 

В статистике прямо побег ПЧ из Шоушенка. С чего бы вдруг?

04:42 

- Нет! Ну нет! Ну как так? Как так? Это не честно, я так не играю.
- Слушай, Тимур заебаный, мы поедем.
- Блядь, ну вызови телке такси тогда, если заебанная. Ну это ж шапка!
- Ок, чувак: я заебаный. Так понятно? Плюс видеть тебя ни хуя не хочу, и всю эту шоблу импотентов-дилетантов я с трудом протерпел три недели, я надеюсь, у вас там проводку замкнет в кабаке, и вы все сгорите к чертовой матери.
- Ай-ай-ай. А мы тебе верили!
- Ну! Мало ли кто во что верит. Ты вот до сих пор верить умудряешься, что мы с тобой друзья. Понятия не имею, как тебе удается.
Ночь - плотная, тесная, пахнет талой водой, и в груди рождается обманчивое чувство весенней тоски, но до весны еще полтора месяца. Тим снял перчатку - рассчитывал, что задержитесь или поедете отмечать. Теперь надевает. Славу богу, ничего, весь вечер, не говорит тебе, кроме:
- Шура не обиделся?
- Думаешь? Да не, вряд ли.
На Шуру ему насрать. Или нет. Никогда не ясно, с кем он правда хочет "дружить" - а кому мило улыбается, чтоб полить говном за спиной. Или не полить. Это больше по твоей части.
- Поймаешь машину? У тебя лучше получается.
- Я заказал такси, через две минуты... а почему через четыре?.. через четыре минуты будет тут.
У него сегодня были съемки. Настоящие. У тебя - последний день профанации. Когда он приехал, уебаны из группы пытались с ним знакомиться. Ничего нет хуже неудачника в поисках работы.
Да кого ты обманываешь, Кирюш? Конечно, есть. Конечно, есть.
В грязный белый грузовик заносят светобазу. Сматывают провода. Админ с двумя таджиками сворачивают палатку плейбека. Пустеет стоянка. Люди подходят пожать руку. Каждый из них постарался больше него, даже при том, что никто не старался, как следует. Теперь, когда последняя смена вышла, понемногу начинает казаться, что можно было сделать лучше. Это неправда. Непонятно, что хуже - верить в нее или не верить.
- До встречи.
- До встречи.
- До встречи.
Спасибо за проект. Я был так рад с тобой работать. Не слушай никого. По-моему, мы молодцы.
Не то, чтобы он кого-то из них уважал. Справедливо, если никто из них не уважает его. Все они вместе не уважают ни тех, кто дал деньги (и вынул три чертверти), ни тех, кто заплатит за билет (если эта дрисня вообще пойдет в прокат). У половины этих людей завтра - новая смена, по колено в новой дрисне. Если очень повезет, то продержишься беззаботным - безработным - до лета. Все, что ты можешь сделать, чтобы себя защитить, - не полюбить ни кадра. Ни слова. Незачем делать вид, что тебе есть, на что надеяться. Вспоминать о том, когда дверь на площадку была закрыта, когда вот это казалось хрустальной мечтой, - невыносимо. Ни в одном другом месте он не хотел оказаться сильнее. Иногда кажется, что для Тима - все по-прежнему, мечта жива, даже при том, что сделана из говна и веток, и если удастся простить его - и не пугаться за него - и не спорить с ним... не удастся.
Три недели. Месяц на сценарий. Две недели на пост. И не на такое он тратил свою жизнь, положа руку на сердце.
Подъезжает машина, Тим сверяет номер, садятся внутрь, ночь крадет все звуки, она как будто из войлока, как валенки - в детстве носил их с галошами, еще застал, интересно, делает ли так теперь хоть кто-то, после валенок были снегоступы, почему-то они назывались "луноходами", их приятно было надевать, представлял, когда топал из садика - в темноте, в семь часов вечера, - что идет по поверхности Венеры. Засело в мозгу: на такой-то процент, она сделана изо льда. Лед с Венеры был белым и на вкус был, как сахар.
Вот что важно: они едут вместе домой. Тим сидит рядом, нога на ногу, телефон в руке, его безмолвная, неуловимая красота превращает каждый взгляд - в поставленный кадр, и все, что ты видишь глазами, твоя история, каждый твой день - превращается в кино, в совсем другое кино, такое, которое стоило снять, а если кто-то решил снять кино о тебе, значит, и ты - чего-то стоишь. Жизнь длится дольше двух часов на экране (четырех, если ты - Питер Джексон). Все, что попало в эти два часа, было отобрано, обработано и поставлено в нужное место. Каждая секунда - пока он здесь - отмечена иллюзией значимости. Даже плохие моменты заслуживают, чтобы ты внимательней к ним присмотрелся.
Они едут вместе домой, и впервые - это так привычно, так нерушимо, что на это не страшно опереться.

@темы: В ноль

02:58 

Пять… шесть, господи, почти шесть лет назад, когда приезжаешь в Москву поступать. Отцовская пустая квартира. Огромный каменный балкон на двадцать втором этаже. Вера. Ее друзья. На кухне парень с торсом из рекламы «орбита» в одних боксерках пьет из запотевшей бутылки апельсиновый сок и не закрывает холодильник. По вечерам Вера звонит и спрашивает, когда придешь. Девятнадцать лет. Неизвестно, что себе придумала. Кем себя считает – твоей мачехой? Старшей сестрой? А с другой стороны: спишь на кожаном диване, в гостевой, не раскладываешь, чтоб не занимать места, ноги упираются в подлокотник, на вопрос: «А какая комната твоя? Давай там приберусь, ты ляжешь?» - ответить нечего, твоей комнаты здесь никогда не было, и прав у тебя на этот дом ничуть не больше, чем у нее. Отец с матерью поговорили – и в том смысле, что поступать тебе на журфак МГУ. Отец с матерью поговорили – и вот это, собственно, уже событие того масштаба, на которые нельзя закрыть глаза. Мама твердит день за днем в трубку: теперь твое будущее зависит от тебя, пора взрослеть, Тимур, теперь раскроется, чего ты стоишь сам по себе, теперь вот проверим, это тебе не школа, это тебе не детские игрушки. Тебе скоро восемнадцать. По-твоему, я должна бегать и улаживать твою армию, или как ты себе вот это все видишь? По-твоему, я до каких пор, интересно, должна жить твоей жизнью? Ты, в конце концов, мужчина. Если ты понимаешь, что это слово должно означать, если я хоть что-то в тебе воспитала. У меня нервный тик скоро начнется, да сколько же можно меня терзать, интересно? Почему я должна о тебе волноваться? Ты, в конце концов, сам способен решить, чего ты хочешь?
Все спрашивают, чего ты хочешь. С августа прошлого года – это вопрос номер один, но на самом деле речь немного о другом. Речь о том, что ты семь лет отучился в художественной школе – но ты по-прежнему не начал рисовать. И ты не пройдешь в Муху. И ты не станешь дизайнером: что так и так было бы - «на худой конец».
Отец спрашивает:
- Ну а что ты там думал? Архитектором? А почему архитектором?
Он выпил, и сами собой закрываются тяжелые веки, тяжелые мысли ускользают от него, там, на глубине, в темноте, где стучат друг от друга кубики льда, где скользят холодные угрюмые рыбы, и спит в песке электрический скат, нет ни волнений, ни проблем, только смутная растерянность и прерывистый сон. С балкона видно Москву-реку. С балкона видно Сити. Ты отвечаешь, что это не столько ты хочешь быть архитектором, сколько Григорий Яковлевич – уже архитектор, и пока мама за ним замужем, это вроде как хорошо. Спрашиваешь, будут ли пожелания у него. Спрашиваешь, чем там занята Вера. Фитнес-тренер? Танцовщица гоу-гоу? В Москве есть такие курсы минета, чтоб давали отсрочку от армии?
Ему нравятся такие шутки, они не нравятся тебе, и становится как-то неприятно на середине фразы, но ты договариваешь, потому что он будет смеяться, а это его квартира, его «Macallan», его вид на Сити и его сын, вот, сидит рядом. Совсем не затем, чтобы тебя одернуть, он спрашивает:
- А что-нибудь… ну так. Чего-то ты умеешь?
Ты ничего не умеешь, и подаешь документы в МГИМО, где учился он, на журфак МГУ, где у него есть конец, и туда же, на факультет искусств: чтобы мама видела – ты пытался, и потому еще, что там у отца ничего нет.
Почему ты идешь во ВГИК?
Ни одной настоящей причины. Твоя одноклассница хотела туда поступать. Много об этом болтали. На выпускном, она была в шелковом платье, и с маленького пароходика ее рвало в Неву. Ты никуда не хотел поступать, ты весь год врал или помалкивал, и гонял в голове последний альбом Franz Ferdinand, когда Гриша нервничал. Когда мама нервничала, ты говорил ей то, что ей хотелось услышать. Меньше всего ей на самом деле хотелось слушать о твоем поступлении, так что это было легко. Она, в общем-то, не первый день тебя знала, она примерно представляла, чем все это кончится.
Твой одноклассница – Юля Дорова – хотела стать режиссером. Ни ты, ни она не представляли, что это значит, но ночью ты пересмотриваешься «Престиж», а утром едешь подаваться.
Впервые живешь не дома – и столько.
Впервые в Москве – дольше, чем на выходные.
Впервые вроде бы как бы ты что-то решаешь, но все так очевидно, так четко определено, что чувствуешь, каждый день, в сладком запахе кошеного газона, под непомерным летним солнцем, в необъятном, грохочущем городе, это последние дни – твои, про тебя, а потом все, захлопнется форточка, и двадцать лет, тридцать лет, сорок лет по чужой лестнице, к балкону на двадцать первом этаже, с видом на Москву-реку (и то вряд ли, журналисты вроде столько не зашибают).
Ты точно знаешь, что не возьмут. Точно знаешь, что не для тебя. Чудо не будет. Ты ничем не отличаешься от других. Вас сюда приезжает сотни. В одиннадцать утра внизу, у КПП – ни души. Прохладная, властная тишина так целительна, так необходима, что – войдя – стоишь и остываешь, и не проходишь дальше.
Гулкие шаги, чужой разговор не слушаешь, смотришь вперед – но толком ничего не видишь, папка с документами, твоя футболка, лицо, руки – все в поту, и скоро обратно, а там – захлебываешься, лица, улицы, наваристый бесконечный шум, везде, повсюду, кладут асфальт, в метро давка, вдоль перегруженных дорог – толпы на тротуарах, Москва так же непомерна, так же непосильна, как твоя Новая Взрослая Жизнь, и ты не хочешь становиться старше – ни на день, и ты не можешь сдвинуться с места.
А потом – как-то вдруг – перед тобой картинка. Охранник вылетает из будки. Он маленького роста, в квадратной кепке, в черной форме, и вроде бы – орет, но как-то в себя, а шея напряглась, словно вот-вот лопнет. Он толкает студента – парень твоего роста, почти твой ровесник, у тебя есть такая же толстовка. Он злится из-за какого-то ключа: кричит, что ключ украли – «вы», этот парень и кто-то еще, и весь остальной мир, который с ним не прав. Не считая того, что он машет кулаками, его истерика, со скуки и от нервов, тебе насквозь знакома, ты до выпускного класса слушал сорокаминутные вопли о том, что кто-то ободрал краску на двери в туалете, или о том, что чашку оставили на столе, а не в мойке, так уж устроено в мире взрослых, им всегда есть, что сказать, но говорить этого они не будут, лучше они покричат на тебя и пойдут дальше, молча, мимо тех, к кому у них есть вопросы, не страшно, они не злятся, дай им передышку, завтра они об этом не вспомнят…
Парень – твоего возраста, твоего роста, в твоей толстовке, - передышки никому не дает, он в основном бьет охранника: по лицу, и потом в живот. Дерутся не долго, неловко, кепка падает на пол, охранник отшатывается. Он давится воздухом, кашляет, и долго не может сказать ни слова. Потом он кричит: разбираться будешь с ректором, вот еще увидишь, а тот парень - уже на лестнице, но оборачивается, неспешно делает вниз два шага, и охранник пятится в будку.
- Ну нету, блядь, ключа – мастер вчера забрал, ну ебать тебя в хуй, на хер мне-то он нужен – чо я там спиздить могу, сценарии у малолеток? Сейф с бутылкой водки? Сокровища Агры, на хуй.
Потом он уходит наверх, лениво шаркая по ступенькам, охранник смотрит твой паспорт, долго, смотрит на тебя – злится, потому что ты видел, как ему прилетело, видишь сейчас, что у него на козырьке пыльный след от подошвы, но ничего ему не говоришь, и ты не можешь объяснять, что во всем этом было такого, но ты не приходишь на экзамены в МГУ, заваливаешь первый экзамен в МГИМО, и напиваешься в хлам с едва-едва знакомыми одногруппниками, когда тебе говорят, что на платное – так и быть – ты прошел. Плохое сладкое вино хлещет из тебя в куцом пыльном скверике, Жора Сафин играет на гитаре, девчонки вяло его подсерают, Мила Конькова рассказывает, как работала официанткой, чтобы скопить на приезд сюда из Хабаровска, Лена Быкова невзначай поворачивает камушком внутрь колечко с брюликом, которое ей подарили на выпускной, ты никому не рассказываешь о том, как перед тобой впервые распахнулся экран, в раздолбанном кинотеатре «Баррикада», в дождливый осенний день – на самом кончике августа. Тебе было семь лет, и вот тебе семнадцать, и никуда с годами не делось желанье спрятаться между кресел и не выходить из зала, пока снова не погасят свет. Тем более, ты никому не рассказываешь, что решил стать продюсером (режиссеры – боги, писать сценарии ты не умеешь, других профессий в кино не существует), потому что охранник назвал какого-то левого парня вором из-за потерянного ключа, а тот съездил ему по физиономии, и пошел дальше – как будто так и было надо, и потолок не обрушился ему на голову.
Ты снимаешь однушку, и ходишь на пары, и думаешь, может, ты сделал ошибку: знакомые остались в Питере, ты каждый вечер один, дома тихо, даже если включены одновременно музыка вконтакте и ютуб, кино здесь не снимают, более ли менее ничего не происходит, у мастера – проект, и он четыре месяца не появляется, вместо него – аспирант Володя, и вы делаете придуманные сметы на придуманные фильмы, у тебя все мужские роли играет Джонни Депп, а женские - Эмма Уотсон, но каждую пятницу – просмотровый день, бардовые кресла в маленьком зале, четыре фильма подряд, у Лены стабильно на третьем урчит в животе – так, как будто взлетает боинг, ты по-джентльменски ничего не замечаешь, и время от времени, в правкоме, в столовой, в очереди на медосмотре – ты слышишь про третий с половиной этаж. Звучит, как платформа девять и три четверти. Пройти сквозь стену удается не сразу.
Обед, километровая очередь. Паша Мейер полчаса не может наскрести мелочи на пиццу, доказывает Олегу Жаворонокову, что американский Солярис лучше советского, роняет на пол мятые блокнотные листки, психует, потому что буфетчица тихо его ненавидит, и ты даешь ему полтинник, а он взамен дает тебе свою руку, жмешь ее:
- Я как бы очень извиняюсь, но на кой вам вообще Солярис, когда Темный Рыцарь в прошлый четверг вышел?
Вы с Пашей пропускаете третью пару, а потом пропускаете четвертую.
Проходит неделя, ты трудишься волонтером в учебной студии, на описи техники, и где-то в это время обнаруживается, что парень, который дрался с охранником в пустом вестибюле, не твой ровесник – он на два года старше. Он не то, чтобы бог, но вполне себе режиссер. Его зовут Кирилл Мальцев, и это имя ты слышал, хотя ни разу не видел его во ВГИКе – с тех пор, как прошел. А вот с Пашей они знакомы. С Пашей они делит комнату в общаге и никак не могут снять короткий метр. Единственная камера, которую дают второкурсникам, снимала еще «Белое солнце пустыни», а Паша - второкурсник, и подписали им операторский этюд, а не режиссерскую короткометражку, Паша слушает камеру, как хороший советский шофер – мотор в родном москвиче, камера жует пленку и сбоит, но она снимает, а вот штатив, на котором она стоит, нельзя ни опустить, ни подкрутить, и он тоже трудился на «Белом солнце пустыни», и задубел так, что разломать его нельзя даже о бетонную стену, и никто не закажет новый, пока служит старый, в карманах у всех и всегда - пусто, на свои технику не арендуют. Паша рассказывает тебе об этом седьмого числа, в очередной раз, а восьмого как-то так выходит, что Паша с Кириллом прут штатив со студии и хоронят где-то в клумбе, за общагой, все это – тайно и под покровом ночи, после того, как ты сдаешь свой пост. Делать нечего, учебная студия заводит новый. Кажется, если они проговорятся о своей стелз-мисии, их будут качать на руках, в их честь перепишут студенческий гимн – в их честь его наконец кто-то выучит, начнем с этого, но им не нужна слава, еще меньше им нужно, чтобы их выгнали из ВГИКа, а ты хранишь их секрет так гордо и рачительно, словно он из золота.
Паша без конца фотографирует девушек, которых ты мечтаешь поцеловать – рядом с которыми ты не можешь выдавить из себя ни слова. Паша фотографирует их, чтобы оплачивать пленку – и продолжать фотографировать, круговорот длинноволосых девушек с застенчивыми голыми плечами не прекращается в студии на Остоженке, там пахнет сыростью и шашлыком, из ресторана кавказской кухни во дворе, пару раз там слышна стрельба, ночь качается в белом широком навесе, как в гамаке, и со студии вы плететесь – щеголяя своей усталостью – в общагу, на третий с половиной этаж. Кирилл - его душа и тело. В первый раз, когда ты заходишь к Паше, не можешь толком понять, как его отыскать, и куда пройти, и как миновать КПП – после отбоя, но кто-то сверху бросает самолетик, в тысячу рублей, и кто-то снизу что-то кидает, и разбивает стекло, и человек лезет по трубе, вниз, и уже другой охранник выбегает на улицу, в темноту, и смеются наверху, в окне бурлят тени, когда он снизу кричит: «Мальцев! Ну-ка спустись мне сюда!», грузная тень болтается на трубе, вниз не слезть, обратно в окно Кирилла никак не подтянут, не был бы он пьян, не кричал бы охранник, потрясая кулаком, мол, «Будь ты проклят, Калькулон!», не был бы это Кирилл, ничего веселого в этом бы тоже не было, сорвись он в тот вечер – переломал бы кости, но он не срывается, он ловит ремень, который ему спустили, и лезет на подоконник. Ты входишь внутрь через пустой пропускной пункт, опередив охранника. Через пять минут тебе наливают «молдаванку» в той комнате, где бурлили тени под желтой лампочкой, и к вам долго стучатся в дверь. Паша идет разбираться, собирают деньги, а на утро Паша с лупой Шерлока Холмса ищет по двору гашиш, который им пытались закинуть, а ты ходишь за ним и поешь «ТУ! Туду! Ту! Ту-ду-ду-ду-ту!», и из окна несется – «Ту – ту-ду-ту-ту-ту-ту-ту, ту-ту-ду-ду-ту-ту», дуэтом: «Ту-ту. ТУ! ТУ! », но на земле вы ничего не находите.
На третьем с половиной этаже пахнет сгоревшей яичницей, с электроплитки, там всухую грызут «дешерак», замачивают носки в тазу посреди ванной, постоянно заблеван крайний унитаз, дым бьет в лицо от самого лифта. Ничего, кроме застойного перченого воздуха, здесь не держится, ничего заметного здесь не родится, но этот мир – планета третий с половиной этаж – не нарушит своего вращения, своих необъяснимых порядков, даже если за окном пойдут танки, или грянет атомный взрыв, или остановится золотой ролс-ройс с Джерри Брукхаймером и Лео Ди Каприо. У Паши есть проектор, и белую стену разрезает тонкая трещина, вы смотрите на ней марафон Нолана, а Кирилл спит, отвернувшись к стенке, но просыпается где-то на «Престиже», и к моменту, когда появляется Тесло, тебе вроде бы кажется, что он мастурбирует под одеялом, но чтобы не оставлять тебя в сомнениях, он начинает стонать в голос и раскачивать скрипучую койку на сетке, Паша кидает в него пустой бутылкой:
- А, мерзко как! Прекращай сейчас же, свинина!
- Я от вас то же самое три часа слушаю – и ничего, не возмущаюсь же!
Летом Вы с Пашей ходите босяком по ночной Тверской, идете на «Сумерки» покидать попкорном в экран. Когда вы настраиваете поливалку, чтобы снимать дождь в павильоне, он окатывает тебя ледяной водой с головы до ног, ты сушишься перед световым прибором, представляешь, что ты космонавт, который летит на солнце, но Паша заявляет, что фильм «Пекло» - дерьмо, и вы спорите полтора часа, на улице, в метро, в «Дикси» и на твоей кухне. Девятого майя Кирилл ходит по павильону с усами Гитлера и хлопает глазами, когда люди спрашивают, что у него с лицом и что это должно изображать, а потом кидает «зигу» – нечаянно - в направлении подсобки, когда его спрашивают, как туда пройти. Слово «зига» ты впервые слышишь от него, но делаешь вид, что знал его всегда.
Вы целуетесь с Майей Андронниковой у выхода на крышу, ты так нервничаешь, что боишься упасть, когда она зовет к себе – и надо бы спускаться вниз. В ее постели пахнет ванилью (твоя одноклассница продавала «Орифлейм» по каталогам, полшколы пахло этими духами и яблочными, ты не пьян, оправдываться нечем, но так сильно – то ли расстроен, то ли растроган, что не можешь взять себя в руки). Ты обнимаешь ее, хочешь обхватить целиком, как будто ты можешь закрыть ее, со всех сторон, неизвестно, от чего, от себя, надо думать? От того, что ты хотел с ней сделать, пять минут назад. Она толкает тебя в плечо. Сперва – мягко, потом – упрямо. Она заставляет тебя приподняться и расстегивает тебе штаны. На утро, она отказывается просыпаться, когда ты пытаешься разбудить ее (не нужно было – но не хватило терпения). Потом:
- Дверь закрой.
И ты не знал, стоило ли оставаться, но теперь остаться точно не сможешь. Паши нет, он поехал на съемку, ты садишься на ящик (это специальный ящик из-под мандарин, с которого в комнате можно мандить, просто так мандить там нельзя, что бы это ни значило). Ты не можешь встать весь вечер, ноги – переваренные макароны, даже когда тебе протягивают бутылку пива – не отлипляешь от ящика зад. Кирилл говорит – очень серьезно, ты сразу чувствуешь подвох:
- Ну, слушай. Ну тебе же не нужно до гроба ее любить, чтобы с ней спать?
Пятнадцать человек на вялой тусовке посреди недели видели, как вы вместе с ней уходили. Гордиться глупо – жалко даже – но ты гордишься. И это все, что тебе остается, потому что вокруг этой детской беспомощной гордости – какое-то неподъемное разочарование.
Бог с тем, что ты не будешь любить ее.
Не получилось.
Не завелся двигатель.
Так бывает.
Тебе хватило бы – хотеть ее.
Вот ее пятки бьют тебе по пояснице. Вот твои губы прижимаются к ее шее. Не сразу получается начать, и потом дважды выскальзываешь из нее. Очень стыдно - сразу не сообразить, за что. Неуклюжие движения – словно неверный шаг в танце, ее левая грудь под твоей рукой, сосок щекочет середину твоей ладони, но все это никакого отношения, явно, не имеет к тому, о чем написаны тысячи книг, сняты сотни фильмов, ничего общего – с сутью вещей, с точкой отсчета, с лучшим мгновением твоей жизни, с тем, ради чего мы все здесь собрались.
Что-то ты сделал неправильно. Кажется – все. Повернул не туда, и совершенно не у кого спросить дорогу.
На следующий день она толком ничего не помнит. Еще через месяц заново пытается к тебе подкатить, и ты по-прежнему нервничаешь и по-прежнему хочешь положить руки к ней на бедра, ты помнишь, какой мягкой была ее щека, но от мысли, что завтра все снова кончится нечем, тебе так тоскливо, что ты уходишь без объяснений. Ты говоришь об этом Паше, и вроде бы – он понимает, но это он так думает. Ты не рассказываешь ему, как раз за разом вспоминал, простраивал ее тело, путешествовал по нему, от пяток до кончиков волос, и так и не нашел – неверного поворота, внутри нее.
Андрей Самохин с пятого курса вешает по общаге объявления – мол, дипломная работа, нужна девушка, красивая, талантливая, со съемочным опытом, бесплатно. Кирилл старательно сорок минут бреет ноги, у него после драки Динамо-Зенит еще толком не зажил нос, они с Пашей приходят на пробы в женских тряпках, у Кирилла сползает правый чулок, он бурно рыдает в коридоре, мол, девчонки, меня не взяли, это не честно, он просто не понимает, что такое настоящая женщина, импотент, пидераст, фанат Звездных Войн, ты подходишь подыграть – и вроде как его утешить, он прижимается к твоим губам, от него пахнет табаком, внутри чувство – как будто лифт рухнул в шахту, свободное падение, острая паника, уши горят, но и тут потолок не падает, вокруг – смеются. Над тобой? Над ним? Над Самохиным? У Кирилла – синий парик снегурочки, он кокетливо стирает несуществующие слезы, робко улыбается тебе, опустив ресницы, тебе нечего сказать, и славу богу, ему не интересно тебя слушать. Ты привык, что лучше - не понимать его шутки, и эта - не исключение.
Пустым зимним вечером, когда никого не берут на работу, вы вместе скучаете, вместе гниете в их комнате. Паша больше не снимает даже свадьбы – он обматерил невесту с женихом, «даже если я на голове снимать буду у нее никуда не денется второй подбородок, вот он, наяву, в объективной, сука, реальности». Он потом шел пешком из Томино. У тебя опять накрылся проект, режиссер ищет идеальный сценарий, ты ищешь кого-нибудь, у кого есть будущее. С переменным успехом скрываешь, что по-прежнему ни в чем не разбираешься. Кирилл рассказывает про «проверку на мужика». Кирилл ничего не делает – и его это вполне устраивает. Он говорит:
- Короче, во дворе пацаны мутили такую штуку. Сворачиваешь бумажку в трубку, сантиметр высотой, лепишь на руку слюной, поджигаешь – и она тлеет, дотерпишь до конца – значит, мужик, сбросишь – хуесос, а ты, Ракимов, сраный второй курс перетерпеть не можешь.
Шрам – вот он, у тебя на руке, никуда не делся за пять лет, такого нет ни у Паши, ни у Кирилла, и это ровным счетом ничего ни для кого не значит.
Кирилл заканчивает ВГИК, и где-то находит девицу, готовую с ним жить, и вы с Пашей снимаете квартиру, и Паша заканчивает ВГИК, и тебя оттуда выгоняют – единственного из вас троих – и в офисе, где пахнет краской и новым ковролином, Саша Вахрушев говорит тебе:
- Тим, это Кирилл Мальцев, познакомься. Он наш любимый режиссер.
Саша говорит это часто, но верить ему по этому поводу не начинаешь ни ты, ни Кирилл, и его это вполне устраивает.
Ты еще не подозреваешь, что совсем скоро копилка, где лежало вот это вот все, разобьется, а осколки выбросят в мусорный бак, и жизнь, которой тебе в голову не приходило дорожить, твоей быть перестанет.

@темы: В ноль

15:20 

- Мне приснился сон.
Он закуривает сигарету.
- Там был ты и как его... Мартин? Из "Все о моей матери" Альмадовара. Или нет. Нет, из "Дурного воспитания". И ты сказал, что мой сценарий - скучный. Вы оба его прочли. Мартин в принципе с тобой и не спорил даже.
- Очень... не мило с нашей стороны.
- Да, а потом на повороте к моей старой школе был портал в ад, и школьники хотели туда слазать, а я их прогнал, показал им для острастки, что бывает, если туда лазать, у меня аж вспыхнуло за спиной - вроде бы я это умел, после того, как сам когда-то, блядь, туда занырнул, - школьники разбежались, и тогда из дыры выкатился "делориан", и я бросился бежать от него, по нашей улице, а он пропал в тени деревьев, и когда появился снова, это был уже жигуль. Я как бы перевел дух - да? Но это был ни хуя не мирный жигуль, и он гнался за мной, и пытался сбить меня, и я убегал от него...
- И?
- Мы переносим съемки, эту шнягу надо переписать.

@темы: В ноль

16:12 

Обосраться, как не хочется работать, а на днях у нас с Иосифом вышла беседа о женской привлекательности, и оказалось, что девушка, которая мне кажется похожей на ангела, Иосифу кажется тем еще страхоебищем. По этому поводу я решила натащить сюда женщин, от которых лично мне - не оторвать глаз, и посмотреть, насколько я одинока в своих пристрастиях.

Зои Белл


Скаут Тейлор Комптон


Дженифер Эспазито


Сэди Кац


Грэйси Кэмпбелл


Яна Крайнова


Комменты приветствуются, если кто-то притащит фото девушек по своему вкусу - плюшку ему и добра.

Вопрос: ?
1. Все огонь  6  (100%)
Всего: 6
18:08 

Полный рот слюны, но если проглотишь, тебя стошнит – это точно. Болит горло. Здесь жарко. Паша готовил, горели обе конфорки. Даже окно запотело. Неужели ему не жарко? Вот эта вилка, следующая – и у него будет пустая тарелка. Надо было ложиться до того, как он вернулся. Написал бы потом что-нибудь – напутственное. Чтоб не обижался.
- Тимур?
Но так не попасть в аэропорт. Нельзя приехать просто так, будет странно, даже если Кирилл ничего лишнего не скажет, а на это тоже рассчитывать нельзя… точно нельзя? А можно, если спрашиваешь? Надо было просто позвонить, прошло четыре дня. Что, если бы повесил трубку? Что, если бы с ним кто-то был в комнате, или его понесло не туда, или – пять дней прошли, как один, кого ты обманываешь, ох, господи, было же получше, пока не приехал домой. Взяли вилку. Взяли. Теперь берем на вилку курицу. Не обязательно есть все. Хотя бы по-
- Как-то мне нехорошо.
- Ты отравился чем-то что ли? Таблетку поискать? Живот болит?
Она внутри.
Она внутри. В желудке. И если вырвет – она пойдет наружу.
- Ну ясно все.
- Паш…
- Я час стоял у плиты.
- Я не в том смысле, что…
- Час. Час возился, ради этого говна. У меня самолет в шесть утра.
- Я правда странно как-то себя чувствую, я не к тому, что еда плохая. Что ты продукты переводишь, а не готовишь, я тебе и так –
- Отлично я готовлю. Пошел на -
- …правдиво, по-мужски…
- На хер пошел.
- …всю жизнь говорю.
- Одна и та же мудосрань, вот каждый раз. Хочешь – честно, по-мужски? Да? У меня уже вот это вот лезет все из ушей, из ноздрей и из жопы. Появляется пара сисек на горизонте – и уже всем на все поебать, спасибо –
- Паша.
- что вроде как мы тут изображали, что все мы охуенные друзья…
- Паш.
- …и до новых встреч. Я ничего смешного тут не вижу, вот ей-богу.
А зря.
- И я ж все понимаю прекрасно – окей, сиськи. Вы с ней у Вахрушева познакомились? Ну хорошие сиськи. Может, прям отличные, прям с головой, с руками и с подвязками в минкульте. Но я, блин, на полгода уезжаю –
На самом деле, он уезжает смотреть натуру, и через две недели максимум вернется, а с этим совершенно непонятно, что делать, только надеяться, что с головой уйдет в подготовительный и не заметит, ничего, а потом будет экспедиция. Не заметит? Но вот сейчас же – не замечает. Не замечает, все нормально, это мы проходили, казалось, что каждый прохожий на улице заметит сразу, первого утром страшно было спускаться в метро, но они не видят, они не видят, не трясись.
- Чо-т, погоди. Мне кажется – нет? Там под тобой стул, по-моему, задымился сейчас.
- Какой же ты, блядь, не смешной.
Расстроился. А если так тарелки в мойку кидать, побьются.
- А ты что, смешной что ли, ты хочешь сказать?
- Я тебя в окошко выкину сейчас, ясно тебе?
- Паш, нет никаких… никакой девушки нет.
- Да?
- Да.
- Да? А знаешь, что Буратино сказал Печальному Пьеро, когда тот впаривал ему свою херню? Не знаешь?
- Нет.
- «Ищи дурака».
- Вот, передо мной стоит, истерику брошенной жены с двумя детьми закатывает. Паш. Мы пять лет с тобой знакомы. Три вместе прожили. Ты мне как сказал? Люди в браке меньше держатся в России. Ты что, серьезно вот думаешь, что если б где-то на другом конце Москвы меня прям ждали сиськи, я б здесь с тобой сидел и курицу твою ковырял? Восхитительную?
На балкон ушел, курить. В носках. Стучишь ему в стекло. Не поворачивается. Стучишь второй раз. Показываешь тапки. Отвернулся. Ну здорово. Стой, мерзни там теперь. Раз. Сигарету выкинул. Два. Там снег идет, заболей еще перед поездкой, ничего умнее не придумал. Три.
Ну наконец-то.
- Как же ты меня бесишь-то…
- Ты меня не бесишь как будто.
- Там минус тридцать какие-нибудь сраные на улице –
- Минус семь там.
- Спасибо, что уточнил, Тимур! Теперь-то мне не холодно, теперь прям как рукой сняло –
- Ты дальше ноги в мокрых носках в тапки пихай, а потом – жалуйся, конечно, как тебе холодно, бедному.
Надо перетерпеть до утра – и поговорить с Кириллом. Или нет? Или все-таки надо? Нужно – хотя бы попросить его. Он же, в общем, не злой. Не всегда тормозит вовремя – это он так говорит – но он же не станет… да ну? Это кино, все бесконечно сплетни собирают, главная народная забава. Мимо такого он точно не пройдет, даже надеяться глупо. Ну ладно. Но что-то же ему надо? Наверняка ему что-то надо – что-то ты можешь ему предложить, он заходит в неподъемный проект, у него всегда есть неудобные идеи, перетасовки в последний момент, ты остаешься в Москве, что-то же ты можешь сделать? Для него?
Паша приоткрывает дверь и мнется на пороге. Половина третьего ночи.
- Ты не спишь, нет?
- Теперь точно нет.
- Ну, короче… короче я не прав. Совсем.
- Так это и так все поняли. Включая соседей снизу. Можно было меня ради этого в три часа не будить.
- А ты как будто спал.
- А если бы я спал?
Ты спал у Саши в квартире. Долго. Последний раз – часов четырнадцать, он успел отъехать и вернуться назад. Здесь заснуть невозможно. Здесь твоя подушка. Твой диван. Твой рабочий стол. Фигурка Джека Воробья, которую Паша тебе подарил на день рожденья. Неразобранная сушилка. Гирлянда с фонариками. Лег в одежде. Когда в прошлый раз вернулся домой – было легче. Первое число помнишь плохо, чуть не упал, когда вышел на станции, купил в ларьке сникерс, сожрал его в переходе, ел жадно, даже обертка в рот попала, едва проживал, на вкус он был какой-то невероятный, теперь, когда думаешь об этом – мутит, самым длинным путем шел домой, пока переставлял ноги, ни о чем думать было не надо, снег хрустел, почему-то отпечаталось, как мимо проехал трамвай. Он звенел. Дома закрылся в ванной, когда открыл кран – опрокинуло, был первый раз, вообще не понял, что делать. Свято верил, что умираешь. Смешно. Остался лежать под раковиной, потом там же отрубился. Слава богу встал до того, как Пашка проснулся, вроде были другие гости, бардак на кухне, в темноте слышал голоса – как будто вокруг тебя, но на самом деле через стенку, у Паши, потом все разошлись, второе ты проспал, вставал, чтобы переодеться, футболка пахла табаком, запах не уходил, он был повсюду, он был во сне, третьего вы завтракали, в два часа дня, Пашина поджарка, твоя кружка, нудеж про Кирилла, тебе передали подарки, мармеладки и монополию, играли до вечера, Пашка ворчал, ты строил гостиницы, и все было по-прежнему, на вашей кухне, в вашей квартире, у вас двоих, в нем - и в тебе, рядом с ним. В запахе можжевельника от новогодней индейки, в желтом свете кухонной лампочки так легко было спрятаться, до завтра, а там потихоньку перетащить ваше «в порядке» из кухни в офис, и зацепиться за другое «в порядке», похмельное, мрачное и деловитое, перепрыгнуть яму, только бы не выдать себя, дождаться, пока тронется поезд, а дальше – стучат колеса, короткий разгон и полный ход, не разглядеть, что мелькнуло за окном, если мелькнуло вообще, ни тебе, ни другим не придется туда выходить, двери заперты, все, что могло, осталось далеко за спиной, если было, чему оставаться, раз не можешь представить, чтоб все это случилось – с тобой, с кем угодно еще, - значит, не сможет представить никто другой, представлять нечего, ничего не было, ближе к вечеру даже уговорил себя пойти в душ, и не важно, что встал туда, не раздеваясь, никто этого не видел, и уж конечно некому было поймать тебя на том, что ты по-прежнему чувствуешь его в себе.
- Посмотришь… со мной «Астрал», может быть? Или что ты там любишь?
Пашка как-то на четверть задницы садится к тебе на кровать. Психует. Не приходится даже придумывать, как с ним увязаться, выезжаете вместе, завтракаете в «Гиппопотамусе», в Шереметьево.
Заканчивается регистрация на рейс в Гонконг. Туда вроде как не нужна виза. А если купить билет? Сколько у тебя на карточке? Улететь в Стамбул. Или в Питер, не обязательно возвращаться домой, снимешь комнату в хостеле. Вот семичасовой – на Владивосток.
Или напроситься с Пашей. А если ты переживаешь, за отбор натуры? Ты отлично отбираешь натуру.
В конце концов, ты можешь просто вернуться домой, отключить телефон и не выходить наружу. Сколько?
Когда Саша расстегивал твою рубашку, в его прикосновениях была избыточная, уничтожающая доброта. У тебя был снег в волосах. Таял. Капли текли по шее. Он взял твое лицо в ладони. Когда он целовал тебя, казалось, ты исчезаешь, безвозвратно. Нечего беречь. Мыл тебя своей мочалкой, ты послушно поворачивался под его рукой, стараясь опережать, предугадывать его движения, бесконечно неловко, не вытирались, уложил поперек кровати, куда ты дернешься сейчас – когда он согнул твои колени, ты не осмеливался вдохнуть, пока перед глазами не потемнело, ты даже не сразу понял, что это его язык, и по-прежнему – невозможно было представить, но его горячее дыхание, упругое движение, гладко, долго, все было, на самом деле, даже если ощущение казалось ненастоящим, не за что было взяться, потом обнаружили - порвал ему простынь, если ты что-то хотел сказать, Тимочка, то самую малость запоздал. Навалился на грудь, его вес – поперек каждого вдоха, всю ночь напролет, чувствовал, как бьется его сердце, утром хотел тихо встать из постели, его рука на шее, подтолкнул под колени, ты в одну секунду сложился для него пополам, как будто делал это всю жизнь, лицом в матрас, не дал пошевелиться, пока не закончил, не заканчивал долго, ты успел раньше. Что из этого ты скажешь Кириллу? Что из этого он расскажет – на первой же стоянке, между смотром и сигаретой, любому, кто нарисуется рядом?
Он подходит, пододвигает стул. Тоскливо смотрит, как за соседним столом мужик с каменным брюхом пьет светлое пиво. У тебя для него нет ни слова. Лишний раз не решаешься на него взглянуть. Как это было? Что он видел? Не может не думать об этом сейчас, ты бы на его месте думал точно. Ставишь чашку мимо стола. Платишь по счету. Спорите с Пашей. Он не забирает свою штуку. Кирилл, не моргнув глазом, кладет ее себе в карман. От стола тащитесь на регистрацию. Путано, восторженно говоришь, мол, полгода назад это был просто сценарий, сто страниц вордовского файла, просишь прислать фотки поезда, на котором будете снимать погоню, Паша отвечает, что состав должен был быть вот такой, показывает с телефона (он один в один, как в твоей голове, несется из третьего числа – и прямо с моста), но в Хохляндии таких не ма,
- Искусство по-прежнему в большом долгу.
Говорит Кирилл, ты не знаешь, откуда эта реплика, админ ставит сумку Кирилла на ленту, хочешь спросить его – неужели уже зажила голова, двух недель еще не прошло, у него повязка на лбу, и это сбивает с толку, потому что кажется, время для него шло совсем не так, как для тебя, обнимаешь Пашу, Понамарев обнимает тебя, все сонные, обалдевшие, бесцельно топчитесь на месте, а Кирилл вглядывается в тебя, настойчиво, мучительно внимательно, и надеешься, может, он заговорит первым, отойдете в сторону, вроде бы, он уже дозрел, но админ тихо вклинивается, показывает Кириллу наручные часы, ты по-прежнему не знаешь, как начать и чем закончить, плетешься за Пашей, у контрольного пункта:
- Кир.
Он оборачивается, и в эту секунду – как странно – он кажется страшно напуганным, он уже не подойдет, отдал паспорт, за ним очередь, ты у ограждения, тебе тоже не втиснуться, какая-то женщина толкает его с дороги, админ что-то ей отвечает, но все остальные ушли, пора, ну пожалуйста, если придется звонить, писать, ты едва ли что-то еще из себя выжмешь, это если будет не поздно, может быть, уже поздно –
Почему-то – с досадой, как-то недоверчиво:
- Да бога ради.
Но понял. Наконец-то.
Спасибо.
Секунда – и никого из них больше не видно, хотя вот они, за перегородкой, расстояние – меньше твоей комнаты, расстояние – в две недели и государственную границу, будь честнее, звонит телефон
- С добрым утром.
Кроме тебя, никто его не слышит, и все равно отходишь подальше, к закрытой стойке регистрации, четыре часа до начала рабочего дня, ничего – такого – ты не делал, но почему-то – боишься, что уже он – услышит, как объявляют рейсы, узнает, что ты не дома.
- Собирай сумку. Я заеду через час. Мне понравилось, как ты просыпаешься у меня.
Не страшно, что у тебя нет ответа, он его не ждет. Через час улетает самолет на Владивосток. Если ты прямо сейчас возьмешь такси, если тебе очень повезет – за час можешь успеть домой, на МКАДе вроде – пока без пробок.

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная