• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
05:34 

Очень скучаю по Петруше из Неужто клясться днем вчерашним, вспоминаю его весь последний месяц, но невозможно одновременно писать про него и про героев В ноль. Если бы эти люди встретились, Петруша бы тут же развернулся на сто восемьдесят градусов и двинул от них подальше, потому что идите вы ребята на хуй, на хуй, на хуй со своей хуйней. Даже Шура со всей своей преданной любовью к Кириллу или Тим с его искренним желанием нравиться людям и быть полезным - настолько вращаются вокруг себя и настолько от себя отсчитывают мир, по сравнению с Петей, который, наоборот, успевает "посчитать" всех, кроме себя, что они бы просто в принципе друг друга никак не поняли. У совершенно разные системы координат.
Что примечательно: в обоих случаях - это системы для героев вредные и крепко всратые.


05:53 

Пока вы учитесь вместе, дней по десять, иногда дольше, Кирилл пьет до полной невменяемости, и в это время он как раз бывает спокоен и вежлив, бывает готов поддерживать беседу о Триере и Кустурице, о студенческом фестивале, надутых бездарях в жюри, о русском коммерческом трэшаке и русском дубляже русских же фильмов, чтоб проконали за американские. Потом он трезвеет, выходит на работу – грузчиком, курьером, продавцом в Эльдорадо, - и спрашивает каждого на этаже, тебя в том числе:
- Я тебе должен чего-нибудь?
Но так и не запоминает твоего имени.
О Кирилле ты знаешь ровно две вещи: он никогда не станет твоим другом, как бы ни старался ты, - он никогда не снимет фильм, который можно будет показывать людям, даже если в кои-то веки постарается он. Три года спустя, Кирилл по-прежнему две недели на месяц вежлив, вдумчив и слушает все, что ему скажут, от него пахнет мятной жвачкой и шавермой с луком, и, в общем, желание замаскировать перегар – похвально, жаль, пропитые мозги луком не замаскируешь. Ты долго не можешь решить, стоит ли говорить об этом с Сашей, а когда наконец решаешься – оказывается, он все прекрасно знает, и то, что у Кирилла спирт бежит по венам вместо крови, понятно каждому, но «трогательно, что ты заботишься», Саша треплет тебя по плечу, ты не знаешь, перед кем извиниться, перед Киром – за то, что вроде как чуть не обгадил ему карьеру, или перед Сашей – за то, что нет, ты не понимаешь, как режиссер может быть алкоголиком, прогрессирующим, и вести флагманские проекты.
На свою первую премьеру в «Октябре» Кирилл надевает костюм со школьного выпускного, другого – чтобы приличный – у него нет. Ты потихоньку глумишься над ним, и Саша смеется, а ты радуешься, что не сделал той же ошибки (передумал в последний момент).
Вы вместе едете в Лос-Анджелес, на месяц, это самый короткий курс в киношколе, у вас – повышение квалификации, в километре от надписи Голливуд. Ты, Паша, Слава, Кирилл и «дядя Леша», вы живете в студенческом городке, если выйти на улицу, налево – холмы, трасса без тротуара, сорок минут шагом, безымянный квартал, Голливуд-Бульвар, направо – студии, киношкола, дайнер, где Тарантино снимал встречу Оранжевого с куратором. Ты фотографируешь все, что видишь. Кирилл покупает футболку с Бартом Симпсоном. На лекциях он сидит рядом с тобой – и просит переводить его вопросы. Карандашом записывает незнакомые слова в желтый блокнот за доллар, пятьдесят. Наглый скунс с пушистым хвостом приходит к бассейну, Кирилл ходит за ним и передразнивает его походку, Паша сталкивает Кирилла в воду, они изображают ниндзя в слоумоушене, Паша говорит, задумчиво, без паузы:
- А я три раза подряд кувыркнуться могу. А еще можно прыгать друг через друга, короче. А мне двадцать шесть лет.
Кирилл выливает воду ему на голову.
После занятий, когда садится солнце, в кампусе становится потише, и девчонки-испанки уходят под крышу, вы играете в волейбол с другими ребятами из России, и Кирилл учит тебя подавать.
Дома, когда снимаете рекламу, идет двадцатый дубль, злобный мелкий пацан не может сказать свой текст, когда хочешь поговорить с ним по душам, сообщает, что снимался у Михалкова – и на хую тебя вертел, ему шесть лет, вряд ли он знает, что это значит, но заявляет очень уверенно, ты сдаешься, против таких аргументов не попрешь, вы с Кириллом лежите на большой белой кровати, бок к боку, ваши ноги – на полу, он лениво пинает ботинком твой кроссовок, и ты шепотом говоришь ему, что через десять минут начнется переработка, а он отвечает, что если закончите к шести утра – будет чудо господне. Правда, можно засунуть мелкому ублюдку руку в жопу, вырвать ему кишки и глотку, сделать из него чревовещательную куклу – и что там дальше, ты не слышишь, потому что под бубнеж Кирилла ты засыпаешь, а просыпаешься в машине, Паша развозит вас по домам, Кирилл шутит, что лучший продюсер – вот он, мозг не ебет, процесс не блюдет, и, когда рядом лежит, даже не храпит, наконец-то я стал понимать, на кой хрен тебя Саша держит. Паша тормозит и спрашивает, не хочет ли Кирилл пройтись ножками, Кирилл отвечает, что:
- Ладно вам, господи, вы что, совсем притомились что ли? Это, вроде как, шутка была. Нет? Я чего-то не знаю? Кто-то правда рядом с Вахрушевым храпит? Или не храпит?
Тогда - это все еще шутка, и ты делаешь вид, что тебе смешно, и твоя рука - поверх Пашиной руки на руле, "нормально все", а потом проходит два месяца, "новый год к нам мчится", и не смешно уже никому.
Он снимает и второй, и третий фильм, которые можно показывать людям, но друзьями вы не становитесь.
Ты знаешь, что он знает, он знает, что ты никогда ничего ему не ответишь, он раз за разом тыкает тебя палочкой, смотрит, что будет, но нет – ты ничего не делаешь, стараешься, по крайней мере, а со временем ты понимаешь, что и он не пойдет дальше, ни за что, и после этого открытия терпеть молча становится и трудней, и легче, и ты не знаешь, почему такое чувство, как будто ты разочарован в нем.
«Вроде как шутки» про гейщину ложатся на две полоки. Одни – для обедов на площадке, когда с тобой заговаривают девушки, для админки в офисе, где тебе оставляют кофе из старбакса или плюшку. Он смотрит на тебя – рядом с двумя, с тремя девчонками, и говорит: «а вот и телочки». «Так, красавицы, освободили место, у нас перестановка здесь». «Зайки, а меня в компашку возьмете? Я прокладку хотела стрельнуть, Тимочка, не поделишься?». Пару раз на тусиче Кирилл устраивает громкую сцену ревности, хватает тебя за плечи. «Это моя женщина, между прочим! Руки!».
- Да господи, ладно, не обижайся. Ты сейчас плакать будешь что ли или в чем дело? Я просто завидую красоте твоей, не переживай.
И это не то, чтобы часто смешно, но ты привык, по сути, так было с первой встречи в Камелоте, и это Кирилл, какой есть, и с ним худо-бедно удается смириться.
Гораздо хуже, когда он хочет – чтобы ты не мог смириться, и разочарование в его глазах – четкое отражение твоего, и он старается ударить тебя побольнее, и после первых ста раз страх уходит, то, что ты бы не осмелился озвучить, при ком угодно, в безопасности, в тесном, дружественном кружке, он превращает в дежурную хохму, известную каждому, каждого заколебавшую, предсказуемую, как косяки в первый съемочный день. Можно не переживать, что ему кто-то поверит - что кто-то расслышит его, кто-то примет его всерьез ненароком. Все чаще кажется, что и тебе не поверят теперь, если решишься заговорить. Страх уходит - но его презрение с тобой по-прежнему, каждый день. Все один в один, как в средней школе, только там это было в порядке вещей, там ясно было, что делать, а самое главное – там ни тебе, ни кому угодно другому не пришло бы в голову сомневаться, что это – взаправду. Теперь никто не притискивает тебя к стенке, не закидывает в женский туалет, не ворует в гардеробе мешок со сменкой, не топчет на остановке твой рюкзак (май, седьмой класс, празднично-яркое солнце, пыльные следы на черной материи, внутри треснула коробка с диском Franz Ferdinand). Никто больше не ДОЛЖЕН пытаться тебя напугать, не должен толкать тебя, чтобы толкать, и донимать тебя, чтобы себя развлечь, а значит, такого никак быть не может.
Не может.
Ты что-то себе придумываешь, очевидно.
Ты преувеличиваешь.
Ты где-то его неверно понял.
Вы двое взрослых мужчин, в конце концов. Он, судя по всему, скоро женится, тебя Федор Бондарчук звал на работу, и что, вы не сумете договориться?
«Не подавился? Ну я всегда знал, что ты хорошо глотаешь».
«Только бери тогда, чтобы прям грамотно сосал. Прям как Тимур Ракимов. А то эти ручные пылесосы обычно полная хуйня, проще веник купить»
«Я что-то зарос совсем, по-моему, скоро можно будет заплетать косички. Не знаешь, куда тут без записи подстричься зайти можно? Не, у Ракимова я спрошу, если анус захочу отбелить, прибережем это пока, до лучших дней»
«Мне когда надо будет узнать, как правильно в очко ебаться, я тебя к плейбеку позову, а пока вали в актерку, мы снимать пытаемся»
«А мне вот всегда было интересно: во-первых, есть ли в офисе камеры. Потому что я слышал, что должны быть после того, как нас грабили, Вахрушев, по крайней мере, грозился. Вот. А во-вторых, что происходит с видео, когда туда попадет, как в офисе ебутся? Тим? Ты как думаешь?»
Договориться не вышло. Иногда – иногда, почему-то, - тебе казалось, что он не очень и старался.

@темы: В ноль

03:24 

Черновики. Театральный роман.

Поскольку у нас этот герой появился в другой истории, как мастер Кирилла, время бы поднять запись.


У него голова поседела. Волосы теперь – не то, что белые, а как будто в пыли, но она не стирается. На выписку его выкатывают в инвалидном кресле: в теории, он ходит, и ноги в полном порядке. До подъезда и потом, в квартире, его приходится вести под руку: хотя он вроде бы видит.
Он запинается о порог, его нужно ловить, падает на пол старый чемодан, с которым его забирали.
- Миша… из-звини.
Шаря ладонью по обоям, он медленно сползает на пол. Подбирает с пола вещи – ловко и резко, как будто ловит тараканов. Чемодан не закрывает. Потом по-стариковски начинает вставать с колен.
- Извини. Пожалуйста.
Он долго моется, потом долго спит. Никакого разговора не получается. Кажется, что он исчез на пару месяцев – может, на пару недель. Они почти не расставались. И все по-прежнему. Это не так романтично и даже не так светло, как звучит.
В ванной он закрывается.
Миша не видит медленной, блаженной улыбки, с которой он кончиками пальцев трогает шпингалет. Миша представляет ее потом, когда он неуверенно, заранее извиняясь за хлопоты и капризы, просит поставить задвижку на дверь его комнаты. Он держит створку. Дверь слегка приоткрыта. Он не заходит внутрь. Миша даже думает, что он ждет разрешения. Мысль стыдная. Стыдных мыслей в эти дни приходит много.
Утром Миша выходит на кухню: оттуда доносится неразборчивое, монотонное бормотание. Он сидит за столом и слегка покачивается вперед-назад. Не слышит, как Миша подходит. Из пережеванных, растолченных слов вдруг вываливается стройная фраза:
- И кричат по-английски: «Зима».
Зима.
Он не бредит. Он повторяет тексты, заученные наизусть. Когда Миша кладет ладонь – не ему на плечо, а на спинку стула, - он вздрагивает и заспанно моргает. Они завтракают. Нож для него – непривычно острый, и он раз за разом с лязгом проезжается лезвием по тарелке. Зажмуривается. Ему досадно. Потом он спрашивает, как театр.
- Мы закрылись. Его… нету больше.
Звучит страшно. Наверное, бьет сильно. На всякий случай, Миша добрасывает сверху:
- И непонятно, будет ли снова.
Миша только вчера сообразил, что говорить об этом придется. Себя он поймал на том, что не знает, как это объяснить. Как рассказать о том, что происходило в последние годы, человеку, которого здесь не было? «Если Вы не можете рассказать эту историю, значит, ее нет у вас в голове. Либо она там не помещается, либо незачем пихать. То ли голова плохая, то ли история. У Уильямса отличная история, в мою голову поместилась прекрасно. Продолжаем долбить!». Либо голова плохая, либо история. Либо все вместе.
- Ну ничего, ни-чего. Что-нибудь придумаю.
Он не говорит, что есть и другие театры: хотя Миша именно так собирался ответить. Он понял: что в других театрах его больше не ждут. Его вообще нигде больше не ждут. И Миша вспоминает, что полчаса назад боялся, как бы его не пришлось возвращать обратно.
Нет.
Господи, нет.
Даже если бы… пришлось – никогда не вернул бы его обратно.
- Миша, а где бы – где бы мне найти ключ? Я тебя долго донимать не буду, скоро съеду. А посмотреть мою коморку лучше бы поскорее. Мало ли. Да и вещи…
Он говорит – и, видимо, пока говорит, понимает и все остальное. Подкладывает под себя побольше слов, чтобы не так крепко грохнуться.
- Ваша квартира, наверное, пропала. Все-таки семь лет. Я еще раз узнаю, но по-моему… все плохо.
У него красивые руки. Они стали другими, но красивые – по-прежнему.
- У Вас почти ничего нет, Алексей Борисыч.
У Вас совсем ничего нет.
Он внимательно слушает, потом задумчиво поводит головой. Подбирает хлебной коркой желток с тарелки.

Я стою перед классом, мне восемь лет, и мой голос украли. Ни одного своего слова я им не доверю, и когда меня о чем-то спрашивают, я выплевываю изо рта пережеванную кашу и невнятные, мятые звуки. Они текут у меня по подбородку и шмякаются на парту. На меня кричат. Вокруг смеются. И все равно это лучше, чем отдать мое настоящее слово – им, чтобы они смеялись. Я прячусь. Они меня не достанут. Как бы сильно они ни старались, как бы глубоко не лезли: я надежно скрыт под толщей ила, под кучей мусора, под грузом сморщенных мыслей и раздавленных слов. Они не доберутся. И когда я от них спасусь, я стряхну бумажные обрывки и словесные клочки, я отрою то, что сумел запрятать, и мой голос вернется ко мне.
Мне восемнадцать. Я стою на сцене театра Орловой. И он держит меня за горло, хотя стоит в двадцати метрах. Лампа за режиссерским столиком горит, освещает его заметки. А он смотрит на меня. И я не могу выдавить не слова. Когда я все-таки выблевываю текст, я заикаюсь и давлюсь, я сплевываю заученные фразы, и я уже знаю, что так просто он не отпустит меня. Вот тогда – перед двадцатью семью актерами, перед рабочими сцены, перед завлитом и вторым режиссером, он говорит:
- Человек становится невнятным, когда боится, что его поймут правильно.
Никогда прежде никто этого мне не говорил. Но я знаю, что он прав. Знаю, что он со мной честен. И знаю, что он поймал меня – и держит крепко.

Неуклюжим, приземистым почерком он выводит в школьной тетрадке:
«Начался спад, но мне больше не хочется умереть. Это не депрессия. Это тоска. Миша не поймет, в чем смех и почему это шутка. Во рту вкус крови. Не знаю, галлюцинация или на самом деле. Не проверишь. Нашел работу. Не хуже любой другой. Сегодня сам купил батон. Победа. Каким крохотными стали – победы. И как мало это стало беспокоить. Все душевные движения – слабые, как у дряхлого старика или тяжелобольного. Я едва чувствую их. Благодарен. Миша. Раньше не думал, теперь не знаю как. Он не поймет, в чем смех, и почему это шутка – я говорил. Он не поймет, за что прошу прощения, и почему и за это – должен просить прощения, и он не поверит: что я всерьез теперь – что я тогда ошибся. Какой он. Никогда не замечал. Замечал. Не существенно – думал, несу… ничего не думал. Люди не смотрят друг на друга пристально. Не наклоняются, чтоб разглядеть. Всегда думают, что нужно наклоняться. Что, если никогда не был высоким?»

Миша сидит на подоконнике. Поднимает голову и старается выглядеть непринужденно. Получается так хорошо, что сразу видно: это игра.
- Я читаю «Пролетая над кукушиным гнездом». Вот ведь странно. Страны разные – а все одинаково.
- Да, а… хорошая книга. Интересно было бы послушать эту историю с точки зрения – врачихи? Нет, старшей сестры. Она старшая сестра. Как тебе кажется?
- Наверное… она бы думала, конечно, что она права.
- У нее были пациенты. Пациентам нужна была помощь. Она и была права: кто-то другой на ее месте делал бы все то же самое.
Он улыбается. Садится рядом на ящик.
- Ты так на меня смотришь, как будто тебе за меня страшно.
Он убирает челку у Миши со лба, и Миша запоминает: воспоминание нужно крепкое. Долгое. Чтобы не затрепалось.
- Или как будто я тебя обманул.
- Нет, просто…
- Они, Миш, другие. Нет никакой правды в безумии, ничего нет. Они больны – на самом деле. Они обычные люди – кроме того, что больны. Нет ни протеста, ни особой искренности, ничего, это фантазия. Запах странный, говорят странно, это шизофреники. Все остальные… какие есть. Их не подставили. От них не избавились. И это не лагерь. Я был болен, Миша. Не знаю, здоров ли я сейчас. Может, просто слишком устал, чтобы были силы… на что угодно, даже поболеть.
- Вы никогда не были…
- Был.
- Неужели вы их – послушали?
- Ты только представь, чего это стоило. Чтобы я кого-то послушал.
запись создана: 19.05.2014 в 14:02

@темы: мое

04:41 

Шура Драгунских ака "только скажи, что это не Хованский!"


@темы: В ноль

20:54 

(естественно, чужое)


Идеальная Рита Грачева)

@темы: В ноль

02:08 

Вахрушев


@темы: В ноль

01:44 

Шура, саундтрек


@темы: В ноль

02:58 

- Нет ничего дурного в схеме "муж приезжает из командировки".
Так говорил мастер - после обеда, после того, как они два часа рвали на куски Дашу Кравченко с ее сценарием.
- Это не вопрос вкуса, это не вопрос правдоподобия. Рано или поздно - муж всегда приезжает из командировки. И зритель об этом знает. И вы об этом знаете. Рано или поздно, переполняется любая чаша. Как бы здорово ты ни врал, делай это почаще - и однажды кто-нибудь да сообразит, что ты вешаешь лапшу ему на уши. Рано или поздно любая женщина понимает, что ей изменяют: что она сделает с этим пониманием - разговор другой. Рано или поздно рушится любой пьедестал, родительское слово перестает быть законом, отца народов выкидывают из Мавзолея. Это всегда происходит. Всегда. И всегда - в тот момент, когда герой к этому не готов. Он был готов, когда делал первый шаг, по своему пути. Он был осторожен, он чутко прислушивался, он знал о своей слабости и защищался от нее. Но на десятом шаге он становится уверенней. На полпути - он забывает, что он слаб. И вот где-то рядом: об этом узнает кто-то другой. Кто-то другой замечает то, чего герой уже так тщательно не прячет. И героя разоблачают. И его ждет столкновение. И оно внезапно, и опасно, и всегда проходит плохо, и у героя нет шансов победить в нем - мы думаем, что нет шансов, если сценарий написан руками, - и либо герой чудом выпутается, и мы посмотрим на это чудо, либо он не выпутается, и тогда он в беде. Но чудо должен сделать герой, а не сценарист - за героя. Беда не должна быть случайностью. Не бывает случайностей. Неожиданность - это не случайность. Неожиданность - это не случайность. Это событие, к которому герой не готов. Он не готов. Он не ожидал. Но потом - с разбитым носом, с потрепанной шкурой, - он должен сесть и сказать себе: а ведь все к этому шло. Все к этому шло, это не могло по-другому закончиться. Когда откроется дверь - Даша - когда откроется дверь, зритель должен быть напуган так же, как ваша девушка. Зритель должен чувствовать: вот сейчас ее поймают с любовником. Он должен бояться: потому что она боится. Он должен думать: да не может такого быть, да не сейчас. И его следующая - следующая мысль, тут же, - должна быть: дура, о чем ты думала, ну а чего еще ты ждала?
Небо было ярко-голубым, прохладный, речной запах стоял на улицах, и звенело в ушах, легкие были наполнены наглостью, и радостью, и ясным днем: он стоял, с прямой спиной, с наивной верой, апрель второго курса, Кириллу было восемнадцать лет, мастер курил при закрытых окнах, и слезились глаза, но запах дыма обнадеживал, он обещал ответы, этот запах, он обещал быструю встряску, тишину в голове, он обещал, что вот сегодня вечером Кирилл доедет до общаги - и сядет за работу, и все удастся, всерьез удастся, не как раньше, вся штука только в том, чтоб сохранить настрой, удержать в голове вот этот порядок, порядок и неподвижность, которые приходят на мастерстве, в дыму, в запахе сигарет, в маленькой просмотровой с красными креслами.
- Герой с первого шага должен идти к своей катастрофе. И я хочу за ним видеть следы, по которым можно будет восстановить его путь. Я не хочу, чтобы на Микки Мауса с неба падала наковальня, я не переживаю за Микки Мауса, все будет в порядке у Микки Мауса.
Когда Кирилл открывает дверь в квартиру, он уже знает, что он увидит. И знает, что он в беде. В прихожей стоят незнакомые кроссовки. На улице стоит знакомая машина. Секунду-другую, Кирилл всерьез думает о том, что позвонит сегодня мастеру. И скажет: совпадения бывают. Ну, кроме шуток: а как это назвать иначе? Ни утром, ни вечером вторника, когда в последний раз с Тимом виделись, Кирилл не знал, что они заебутся квасить у Шурки дома и поедут в "Двадцать одно" вместо паба, потому что туда удобнее подъехать Ритке, а у нее посылка для Шуры, а в Москве будний день, и шесть часов вечера. Никто не знал, что Нагирбеков потащит туда свою новую девчонку, знакомить с ними: потому, что они - в Октябре, а "Двадцать одно" - там же, на Арбате, и ребят, сто лет не виделись, ща мы зайдем (еще бы пару лет с тобой не виделись, если честно). Никто не знал, что его новая девчонка - волонтер на фестивале Тима (и поэтому она в Октябре, и поэтому он поблизости, и поэтому давно не виделись, ребята, и приложенье в телефоне орет "Кирилл Мальцев поблизости", и бежать некуда ). Девчонка взяла себе виски, безо льда, как будто этим можно было кого-то впечатлить, а Нагирбеков попросил бутылку, и раздражение потихоньку сходило на нет, Кирилл молчал и пил, и радовался, что говорит она - поэтому не нужно говорить ему. Восемнадцать лет, дюймовочка, волосы покрашены в белый, футболка со щитом капитана Америки Кирилла вымораживала, но сисечки были крепкие, она не носила лифчика, Драгунских мягко, масленно клеился к ней всю дорогу, даже при том, как она текла от Тима, и кто мог знать, что, кроме прочего, она скажет: мол, наконец-то спокойный вечер, начали в шесть утра, зато закончили раньше, и Тимур всех отпустил, и он тоже уехал домой, наконец-то выспится, она заказывала ему такси, он такой ответственный, все на нем держится, так замучился. Кто мог знать, что из-за соски Нагирбекова, из-за того, как Шура на нее смотрел, Рита приедет - но получаса не просидит за столом, скажет, что нй пора, а Шурка будет слишком пьян, чтобы врубиться, и не пойдет ее останавливать, не будет выяснять отношения. Кто мог знать, что Кирилл окажется достаточно трезв, достаточно устанет от Шурки, достаточно хорошо вспомнит усталые глаза Тима, его неловкие движения, его растерянное шатание по квартире в часы бессонницы, на отходняках после аврала, синяк на его бедре, он не раз и не два влетал в угол стола. Кто мог знать, что Кирилл достаточно долго будет пялиться на Ритку, которая давным давно развелась - но все еще Грачева, на Нагирбекова с его девчонкой, на то, как Драгунских сбрасывает звонки от Журавеля, - в общем, кто мог знать, что все вот это вот заставит его не накатить еще ерша, а крикнуть Рите: "Подбросишь меня?" и уехать домой. Нет, Кирилл ничего из этого не мог предугадать, а Тимур - учесть, и в последние недели они почти не разговаривали, Тим был занят, Кирилл изо всех сил искал себе дела, но в основном строил собственный город на дне бутылки, и когда с утра Тим писал спросить, жив ли он, Кирилл ответил, мол, точно не объявится в ближайшие сутки, а там посмотрим.. И вот он стоит у входной двери, и слушает, как в соседней комнате - в их спальне - люди занимаются сексом, и один из них двоих - Тимур, и они дышат, и двигаются, и стонут, и едва слышно "пищит" новый матрас, и Кирилл не решается пошевелиться, он не убирает в карман ключи, он не закрывает дверь, не проходит дальше, если ему так здорово слышно, что происходит там, значит, они в любой момент могут услышать его, а он не знает, что будет делать - если его услышат, и он не готов проверять, как Тим себя поведет и чем это кончится, если ему придется быть честнее, если его загонят в угол.
Кириллу семь лет, мама хочет мыть окна, они отрывают липкую ленту, вытаскивают вату после зимы, он открывает окошко в своей комнате, и между рамами находит пчелу, но когда он берет ее в руку, крылья ломаются. Потом - она совсем легко, в одну секунду разваливается пополам. Их мир так хрупок, что прикоснуться к нему немыслимо. Сразу следом за этой картинкой приходит порядок - и тишина. Ясность, как в первые дни апреля, на втором курсе, под синим небом, в табачном дыму. Никакого совпадения нет, их действительно не бывает. Просто это не история Тима. И не его следы за спиной. Полгода в кошмарах снилось - как Катька заходит к ним в комнату, как видит его и Тима, и она стоит у кровати, а Кирилл не может остановиться, и продолжает трахаться, не сводя с нее глаз, и она не говорит ни слова, и сон длится, и длится, и длится, и вся комната, его грудь, его голова, тесное плотное пространство сна заполнено ее паникой, ее агонией. Наяву - она ни разу не нашла даже упаковки от гандонов или свеже постиранных простыней.
- Дай мне...
- Не вертись...
- Саша.
- Я что сказал моей девочке?
- Саша...
- Что такое?
- Кончи мне в рот. Пожалуйста.
Ну а чего еще ты ждал? Эта мысль вяло, тяжело ворочается в голове, и ясность уходит, глаза слипаются, в этом сонном бессилии не рождается ни злости, ни обиды, ни ревности, и он по-прежнему слишком труслив и слишком ленив, чтобы шагнуть вперед.
Совсем, как четыре года назад, на студии, у другой двери, в темноте, в луже подтаявшего снега с ботинок. Люди не меняются. Ни один из них. И, в общем, уже даже не тошнит.
Кирилл слушает до тех пор, пока стоны не затихают. Он смутно надеется, что злость или скорбь придет, но встряска не наступает даже от вялого наблюдения - с ним Тимур так не кончает, полгода, больше, не вспомнить.
Потом, когда в спальне начинается деловитая пост-ебельная возня, Кирилл аккуратно сдает назад, выходит за порог, как можно тише проворачивает ключ в замке. Он садится в лифт. На первом этаже жмет на кнопку стоп, долго не может убрать с нее большой палец, и, конечно, он сам себе нравился бы куда больше, если бы все вот это пережил спокойно, но дело как-то не задалось - он рыдает, как баба, минут пятнадцать, а когда в дверь стучат кулаком и спрашивают, звать ли лифтера, он просит нажать на вызов, отжимает "стоп", благодарит бабу с дочкой, мол, как здорово, что они здесь, просто спасли его, утирает сопли, врет, что у него клаустрафобия, когда они сопли замечают, и надо пойти куда-то, переждать где-то, но кажется, даже слабый пыльный ветер на улице может сбить его с ног, и сил нет вообще.
запись создана: 19.07.2016 в 05:08

@темы: В ноль

16:03 

- Ну, короче, Харбин месяц, как кончился, все, везде подали, мы сидели в Москве, вроде было, на что кушать, но Леша обещал взять меня в отпуск, как бы, а я вот тут хожу красивая – а Леша не берет меня все, в отпуск-то. Даже как-то и неуклюже я себя начала чувствовать, по такому-то поводу. Ну, я сожгла купальник, выкинула симку… вместе с телефоном… думаю, теперь вроде хорошо все, но не эффектно. Для полноты картины, надо бы куда-нибудь срулить. Чтобы знал наших. А то месяц его дожидаются, всегда я под рукой, хочешь – вези на Гоа, хочешь – и не вези… и тут мне в скайп пишет Ритка Грачева. Примерно в том же смысле. Что не хочешь ли, мол, съебать из Москвы, красивая, в вечернем платье, и чтоб вокруг водочка, медведи и строганина. Я навострила ушки. Ритка говорит: ай-да в Ханты-Мансийск. Так. Волонтером. Запросто. Работать с гостями. Отлично. Главное, чтобы подальше от Грачева, я так поняла, и чтобы без детеныша.
- И тут история стала о том, что Рита – плохая мать.
- Кастрюлю вместе с макаронами я тебе прям щас на голову надену, будешь дальше мне высказываться. В общем. История-то не в этом. История в другом. Готовимся мы, значит, выезжать. Я понимаю, что там есть гейзерные источники даже. И зря я, получается, сожгла купальник. И хер второй раз моего размера такой купишь. А Ритка звонит Шуре Драгунских, мол, это – вообще меня нет, но если совсем какой пиздец – то я в Хантах. А Шура такой: заебись, а я вот ни хуя не в браке, ни с тобой, ни с Грачевым, поэтому я знать не желаю, в Хантах ты или нет, давай-те со своей хуйнею как-то сами. Ну, Драгунских. Ритка трубку вешает с чувством выполненного долга, как-то это ее устроило, тут ей перезванивают. Причем с того же телефона, но Кирилл Мальцев. Мол: мы приедем. Потрясающе. Ну – конечно, приезжайте, ребята. Только вас там и не хватало. Смотрим на расписание. Наш самолет вылетает в половину двенадцатого. И это, как бы, Ханты-Мансы. Других рейсов рядом нет. Ну, мы приезжаем в аэропорт. Этих – никого. Перекрестились, сели, прилетели. Звонит Кирилл. В общем, говорит, мы проебали рейс, но мы летим в Сургут. Я про себя считаю: триста километров от Сургута, до Хант, ночью – удачи, Кирюша. Мы с утра просыпаемся, гостей размещаем, работаем, Мальцева не видать. Звонок в районе двух часов ночи: мы прилетели в Сургут. Где они там во временной петле сутки потеряли, Ритка уже не спрашивала. Но наше такси уехало, говорит Кирилл. Во мне новой искрой вспыхивает надежда, что все-таки они в Москве, все-таки они – немножко – Рите мозг ебут. Но, - говорит Кирюша, - мы теперь в баре, и ждем узбека, который в три часа ночи обещал нас забрать. Так что стели постель. До трех часов ночи Ритка не спит. В три, значит, справляется: ну как там узбек? В восемь просыпается на завтрак, и видит, что в четыре ей отчитывались, как узбека тоже прощелкали, но утром есть маршрутка. И тут – любо-дорого смотреть – подъезжают наши, значит, герои. На маршрутке. Из Сургута. Пьяные в дупель. Выясняется: они примерно такие же пришли там на станцию. Их не хотели сажать: потому что какая-то старушка, интеллигентная, в очках, отказывалась с ними ехать. Кричала, что она очень важный гость фестиваля, и если она живой не доедет, фестиваль будет под угрозой срыва. А с этими двумя она живой не доедет – и вообще никто не доедет – сто процентов. Потом выяснилось, что она наш куратор программы по детям-инвалидам и социалке. Эти два обыргана водителю стали доказывать, что без них фестиваль не то что под угрозой какого-то там срыва, он вообще не начнется. В итоге как-то уболтали, Драгунских дал водителю штукарь, их посадили. Они там продолжили пить. Где-то на середине трассы, им, естественно, приспичило. Они заставили водителя остановиться. Посреди тайги, с утреца, зимой. Бабушка-божий одуванчик в это время допекла водителя, чтобы он ехал. И водитель поехал. А они в тайге. Но! Но. Они там всю дорогу поили еще какого-то мужика московским алкоголем. И он водителя уговорил остановиться. Ему надо допить. Они бежали за маршруткой. Догнали. Сели. И вот они, красивые, стоят. Правда, с трудом. А у нас гости, мы носимся, автобусы подъезжают, нам не до них совершенно. Ритка говорит – идите спать, сволочи. А они не могут. Хрен с вами, говорю я, идите проветриваться. А отель в Хантах – это такой большой комплекс, где и селят, и штаб фестиваля, и тусовки проходят, и вот этот бассейн с источниками. А я, как бы, не сильно администратор. Вообще. Я гример. Ритка обещала научить в процессе – ну, я учусь, изо всех сил, но дело-то непростое. И вот только я как-то та-та-тара-та-та-та-та-та-ра, смотрю, ведут этих. С милицией. Я, значит, интересуюсь: это гости фестиваля, как же так, что случилось? Ничего не случилось, отвечает мне милиция. Но они вломились в женскую раздевалку и пугали отдыхающих. Ах вы суки, думаю я. Там в этих источниках – там восторг и благолепие. Плаваешь ты, значит, под небом. Вода горячая. Кругом снег. И приходят белки. А кругом, значит, местные тетечки. И вокруг – забор. А потом – тайга. Ты не попадешь из источника в тайгу. Тетечек огораживают. И как эти два засранца попали на территорию, когда я их отправила в тайгу, я даже знать не хочу. Ладно. Отбили их у милиции. Ритка их пинками загнала в номер. Они спят. А мы работаем. А в конце дня мы закончили работать, идем к себе, а они идут на встречу. Вы куда, родные? – Мы бухать. Ну, никаких вопросов. Но мы спать. Утро. Идем мы из номера. А они идут в номер. Чего поделывали? Бухали. Мальцев вообще невменяемый абсолютно, за стенку держится. А с кем бухали? - осторожно спрашивает Рита. Да, мент этот и Ванька-хохол. Ну понятно, отлично: мент, Ванька Хохол, мы вниз идем. Они спят. Вечером банкет. Смотрю – нарисовались. Причем как смотрю. Я не смотрю. Но тут меня внезапно кто-то по попе – ррраз! Я популярно объясняю: Кирюш. Во-первых, я без пяти минут мужняя жена. Во-вторых, я работаю. А в-третьих, меня твоя Катька, если узнает, убьет на хуй, она же когда в гневе – круче Умы Турман. Короче, так себя вести нельзя. Я тебя обожаю, - говорит в ответ эта пьяная рожа, но руки убирает. Я иду к другим гостям. И вот я вижу – прется. Прошло от силы полчаса. Я про себя думаю: приплыли. Со мной стоит жена Чухрая. Заранее краснею. И тут – ррраз, он мимо меня идет к ней и давай обниматься. Потому что мы-то спали. А он вчера полночи с ней бухал. Тут подходит, значит, Игорь Семенович Пакшин. И Кирюша, по доброте душевной: это Зимина, я ее обожаю. А я, вообще-то, художник, говорит Пакшин. А мне вообще-то похуй, отвечает Кирюша. Тут время-то остановилось. Но Пашкин: выпьем? Выпьем. И понеслась. И где-то с краю от всей этой картины. Спускается Денис Шведов. Который в «Майоре». И они, значит, обнимаются, водка, клюковка, строганина, а я потихоньку понимаю, что мент – это, значит, он. А кто хохол, я даже спрашивать боюсь. Иду к себе. Меня останавливает опять сотрудник милиции. Милиция на фестивале дежурит всегда: такие правила. Я думаю про себя: наша песня хороша, начинай сначала. А он вежливо так интересуется: Александр Владимирович здесь живет, в этом номере? Ну, допустим, в этом, а что такое? Да буквально ничего такого, вы извините за беспокойство, но вот товарищ полковник просил уточнить – Александр Владимирович завтра в баню пойдет? Я про себя думаю: только не хватало, чтобы местные товарищи полковники думали, что я с Драгунских сплю, с каких бы дел, во-первых, – а во-вторых, как неловко-то. Знаете, говорю я. Вот он когда к себе в номер пойдет. Вы его спросите.
На утро, значит, эти двое идут на йогу. Ну, то есть, они в основном лежат. А дамы йогятся. А потом они гордо мне заявляют на проходящую режиссера-документалиста: о, эти трусы в ромашку я знаю. Короче, беру я Драгунских за рукавчик – и спрашиваю, доброжелательно, что это за кульбит с полковником и с баней. Да не пойду, наверно, - отвечает мне Драгунских. А что ж так, Шурочка? Понимаешь, - отвечает он. Я тут с ребятами познакомился, которые держат отель. С чеченками, которым они платят, чтобы держать отель, тоже познакомился. С ментами с этими. И чо-то он вообще какой-то ненужный. Тут я говорить уже ничего не стала. И даже Ритка не стала. А попросили мы их о дружеской услуге, чтобы хотя бы денек вот без них чуть-чуть выдохнуть. Съездите-ка, ребятки, в одно место, заберите там грибочки. Мальцев трогательно так мне ответил: конечно, Ирок, для тебя – что угодно. Запихали мы их в автобус. Пишут. РИТКА, ТЫ ЧТО, НАРОЧНО? Это экскурсионный автобус! Тут гид размером с тюленя закрывает проход, и я не могу пробиться к выходу! – Ну, мы погрустили над их судьбой, там следующее послание, уже от Мальцева: я чую, кто-то здесь бухает, я просто не могу его вычислить. Вычисляй, Кирюша, - ответили мы и с чистой совестью о них забыли. Вечером оказывается, что эти два красавца подвалили к Волобуеву Роме, критику, отборщку и еще черти чего. И, мол: не желаете? – От чего же, ответил Рома, и до девяти вечера они там под разговоры о гейзерах и нефти дружно квасили, Рома потом два дня из номера выйти не мог. Я к чему это. Раньше они были – повеселее как-то. Но и тогда оно того не стоило.

@темы: В ноль

17:58 

- Можем из этого стрелять, из стартового пистолета, который тебе не понравился.
- Не понравился?
- Не понравился.
- Он мне не понравился, потому что ты из него в человека хотел стрелять!

@темы: В ноль

02:14 

Юрочка Хованский читает на стриме за донат фикло про себя, которым его заспамили ебаные дети:
- "Даже удивительно, что пьяный Хованский мог еще как-то связывать слова..." - ой, да пошли вы НА ХУЙ! ПИДОРЫ, БЛЯДЬ!

00:31 

Собрал саундтрек к В ноль

Тут вообще нет Шуры и Журавеля, только Тим, Кирилл и Вахрушев, если кто-то отгадает, где "чей" трек, с меня плюшки.

@темы: В ноль

03:49 

На несвежей простыне - крошки, Тим сжимает кулаки, ему тяжело опираться на локти, Кирилл вслепую пытается обнять его за шею, не получается, из-под ладони уходят влажные волосы, не дотянуться, но Тим замедляется, Тим наклоняется, подбородком упирается ему в плечо, царапает щетиной, его дыхание течет по коже, словно летний дождь в пыльный яростный день. Каждое скольжение его груди по спине Кирилла, каждое движение внутри его тела - пустое обещание, которое невозможно принять всерьез, на улице тридцать градусов, лицо горит, губы мокрые, и слюна стекает на наволочку, Кирилл старается помочь ему, разогнать его, но вместо этого только неловко поддает бедрами ему под живот, не вовремя, Тим падает на него, всем весом, он смущен, смеется, целует мягким щедрым ртом Кириллу щеку, ухо, горячий, почти сухой язык ведет от челюсти к виску, Кирилл целует его в губы, Тим вышел из него, смутное раздражение распирает грудь, их ноги переплетены, все, что Кирилл скажет сейчас, прозвучит, как плохая шутка, за десять лет, что он ебется тут и там, он так и не научился говорить - то, что имеет в виду, так, чтобы ему поверили. Тим даже дрочит лучше, и от этой мысли - как-то совсем обидно, член Кирилла - у него в руке, Кирилл тянется к нему, боится стянуть резинку, больше, вроде, их не осталось, Тим просит:
- Сильнее.
Но тоже говорит не то, что имеет в виду, а сказать он хочет ровно то же, что Кирилл - минуту назад: я хочу чувствовать тебя так, как мое тело помнит, помнит каждый день, даже если ничего подобного еще не было наяву, я хочу, чтобы во мне не осталось вообще ничего. кроме тебя, Кирилл прикусывает и облизывает его сосок, зубами щекочет его горло, не кусает, только задевает резцами, у Тима перехватывает дыхание, неуклюже, грузно. долго - Кирилл поворачивается к стене, и вот он стоит на коленях, рука Тима, мягкая, влажная ладонь - у него между бедер, между ягодиц, и когда Тим снова входит - спасибо, сделай так еще раз, - поймать его движение бесконечно трудно, но до него доходит, толчки резче, жестче -
- Больно?
- Заткнись.
- Я люблю тебя.
Это правда - но это по-прежнему не то, что он имеет в виду, голос звучит деловито, торопливо, Тим запыхался, ему неудобно держаться за плечи Кирилла, ладони скользят, он окунает Кирилла лицом в подушку, наволочка остыла, холодит разгоряченное лицо, Кирилл кричит, острое, неожиданное чувство полной уязвимости, когда Тим гладит его живот, пугает. Столько раз раздевались друг перед другом, столько трахались, что это должно бы стать проще дрочки, но брюхо подрагивает, сердце бьется чаще, когда он кончает Тиму в кулак, тот вытирает руку Кириллу о бедро, а не об простыню, они лежат, опрокинутые, неподъемные, запах чужого тела стал таким густым, что кажется - его можно пощупать, и в окно, волна за волной, катится сирена, откуда-то с Арбата, на запястье у Тима тикают часы, и не надо вставать - бога ради - но он встанет, в любую секунду, ему пора собираться, сегодня закрытие ММКФ, когда Кирилл тянется к его губам. Тим лежит неподвижно, не отвечает, поцелуй так короток и скромен, как будто они оба - мелкие школьники, понятия не имеют, как это делается и стоит ли напирать. Телефон на полу вибрирует, всю дорогу, светится экран, Тим не открывает глаза, чтобы посмотреть на него, и миг невинности длится неправдоподобно долго, не хватает воли его оборвать.

@темы: В ноль

02:46 

Люди Х

Ребятушки, а кто-нибудь идентифицировал колыбельную, которую Эрик поет дочке?
Я ее не узнал и название найти не может, а очень хочет.

17:10 

Бесконечная череда усилий - достаточно начать перебирать их в голове, чтобы почувствовать себя разбитым. Ровно сто пятьсот прыжков, с прихлопом и с притопом, "посадите на коня, посмотрите на меня", лезли из кожи вон, кто во что горазд, пять лет напролет, чтобы их заметили, и еще раз глянули, и хоть словом, но упомянули, и - не дай бог - не забыли. Пять лет плясок вокруг собственного воспаленного тщеславия, за это время можно было написать и снять шедевр. За это время можно было выучиться на врача.
А нет.
Нельзя.
Все, хоть сколько-нибудь стоящее, кажется непосильным. Но если вот это - посильно. Фотографии, интервью, фестивали, мелкие скандальчики, горячие сплетни, вирусные видео, вычурные позы, дешевый пиздеж, непроходящий, парализующий ужас - что, если завтра все это кончится, что, если завтра они поймут: во мне нет даже меня? Ничего нет. И вот-вот придет кто-то моложе, кто-то дешевле, кто-то, кто быстрей соображает, круче выебывается - в воздух, но не создает проблем. Он сожрет тебя и выплюнет кости.
Сколько улыбок. Сколько бесцельных шатаний - на юбилеях каналов, на Кинотавре и в Каннах, в Венеции и в Берлине, все дворцы фестивалей строил один колхозный уебок, все они похожи на ДК в Митино, сколько километров выхожено - в каждом из них, по кругу, и по кругу, и еще по кругу, и сколько узеньких бокалов мусолил в руках, сколько выпито дешевого шампанского, сколько соды осело на языке, сколько рук пожато, сколько раз, качаясь с носка на пятку, в кучке вялых мух - человек по пять, врал о фильмах, которых не видел, и о людях, которых не знал.
Сколько этого дерьма в Ракимове. До краев - и льется дальше. Иногда кажется, ничего другого там вообще никогда не было, поэтому так легко ему все это дается, на пустую полку удобно складывать, Кирилл к двадцати семи годам - обманутый, злой старик, он - светится счастливой тихой гордостью. Стоял на коленях, у самой входной двери, в песке, принесенном с берега на подошвах тесных ботинок. Кирилл большим пальцем гладил его по щеке - щупал, за щекой, свой стоячий член. Слюна стекала на подбородок. И Кирилл думал о том, как по вечерам он забирается к Вахрушеву на диван, и так же заглядывает ему в глаза, и очень, очень старается, пока ему не скажут, какой же он молодец.

@темы: В ноль

15:57 

Нет в жизни ничего более постоянного, чем фикбучный БДСМ. Руслан Усачев и Илья Мэддисон. Капитан Америка и Зимний Солдат. Спанч Боб и Рыбка Флипер. Он не просто похожий, он, сука, одинаковый.

20:12 

Гражданская война

...разгорелась не столько в последнем Капитане Америке, сколько в фандоме Мстителей, и никогда не думала, что скажу это, но я хочу немного повоевать за Капитана.
После фильма я немного пошароебился по тумблеру и прочим обсуждением - и был поражен не столько расколом, сколько аргументацией сторонников Тони Старка.
"Да, Тони сложный человек, но нельзя обвинять его в том, что он эгоист!"
"Капитан делает вид, что он праведник, который может судить других, но я люблю Тони, с его характером, его волей, его шутками и образом жизни!"
"Ну и что, что Старк привел Человека-Паука на разборку Мстителей? Да, он школьник и ни разу не был с ними в большом боевом замесе на десять человек, но Тони же не знал, что будет так жестко!"
"Да, Человек-Муравей и Хоукай теперь в бегах и не увидятся с детьми, но это не Тони их заставил Нарушить Закон, это они сами, они же взрослые люди!"
Возникает ощущение, что кто-то упустил пару ключевых событий фильма, из-за которых, собственно, и вспыхнул конфликт. Ну что ж, давайте по порядку.
- Капитан был прав в том, что Баки подставили. Тони Старк был не прав в том, что Баки виновен. Капитан преследовал реального противника, который гарантировал миру реальную угрозу. Время было дорого, поэтому он не мог сдаться Старку. Тем не менее, он попытался обрисовать ему ситуацию. Тони откровенно отказался его слушать: последовательно, несколько раз подряд. Тони инициировал бой. Капитан в нем участвовал. Тони его проиграл (Капитан, с помощью Наташи, смог уйти вместе с Баки).
- Вижин - из команды Тони, по команде Тони, - отправил заряд в Сокола. Сокол - не Халк, не Тор и не Капитан с Баки, он человек в костюме. Как и Роуди. Сокол уклонился от заряда, заряд попал в Роуди, Роуди упал и был травмирован, едва не погиб. Если бы Сокол НЕ уклонился от удара, Сокол упал бы, был бы травмирован и, возможно, погиб бы. Опять же: не Сокол нанес потенциально смертельный удар по Роуди. Вижин по команде Тони нанес потенциально смертельный удар по Соколу, и тот уклонился от него вместо того, чтобы покорно его принять. Сокол был настолько великодушен, что попросил у Тони прощения - за то, что спасал свою жизнь, от потенциально смертельного удара, нанесенного его вчерашними боевыми товарищами. Старк ему за это съездил в морду.
- Придя по воле злодея в злодейский бункер, где злодейский злодей, руководствуясь злодейским планом, оставил пленку, Тони пленку посмотрел, плюнул на то, чтобы ловить злодея, и решил убить Баки. Тони знал, что Баки был запрограммирован (и любой суд Баки оправдал бы). Тони на это ответил Капитану: "Мне плевать, он убил мою маму". Это, безусловно, аргумент - для Тони, сына родителей, которых Баки убил, но не для Железного Человека и уж тем более не для главы Мстителей, которым Тони себя в этой части аккуратненько провозгласил. Это решение стопроцентно не было одобрено ООН или министерством обороны США, к слову, хотя до этого момента Тони упорно на них кивал и заявлял, что Капитан не должен нарушать "закон".
Но так или иначе. Допустим, аргумент "да на все насрать, мне больно и плохо, я убью невиновного" был достаточно хорош для Тони, в тот момент его жизни (не думаю, что он был бы так же хорош для Тони через пару недель, когда Тони пришел бы в себя). Так или иначе, этот аргумент был недостаточно хорош ни для Капитана Америки, ни для Стива Роджерска, друга Баки Барнса. И вот тут происходит интересный кульбит сознания в мозгах фанатов Тони.
Капитан Америка:
- Пытался образумить Тони словом.
- Пытался его остановить.
- Вступил с ним в бой, чтобы его остановить.
- Отключил его костюм и, не нанося более никаких повреждений, ушел следом за Баки, чтобы их не задержали.
- Тем не менее, дает Тони знать, что если случится беда - он всегда придет на помощь.
Внимание, вопрос: как еще он должен был поступить? На взгляд зрителей, убежденных, что Капитан был не прав и что "ох, как я хочу увидеть фанфик, где он просит у Тони прощения, а Тони совсем ни сразу берет его назад"?
Что именно должно было произойти - по их мнению - чтобы Капитан показал себя хорошим другом (ладно, не будем кокетничать, никто из этих ребят не смотрит фильм как фильм, для них Стив Роджерс - не друг и боевой товарищ, а ебарь Тони, но тем не менее).
Что должно было случиться? Стив должен был позволить Тони убить Баки, верно? Потому что здесь только две опции. Стив должен был позволить Тони забить Баки до смерти у него на глазах, чтобы летели кровища и мясо, чтобы погиб не виновный в смерти родителей Тони человек, чтобы погиб человек, который Стиву дорог и который ему доверился, чтобы Тони потом понял, что убил невиновного, и винил себя? Это должно было произойти? Капитан Америка должен был позволить Тони убить Баки? Вопросов больше не имею.
Что касается хода Гражданской Войны в целом.
В любой войне есть агрессор (сторона, которая инициировала военные действия). Иногда агрессор оказывается в финале войны бит (самый широко известный пример - гитлеровская Германия). От этого он не перестает быть агрессором.
В Гражданской Войне агрессор - безусловно, Тони Старк. В каждой битве он - нападающая сторона. В каждой битве он проигрывает, но это не меняет дела. В каждой битв он не прав: объективно, он это знает, мы это знаем, это сказано вслух в фильме, который все мы смотрели.
В каждом моменте фильма Капитан принимает решение за себя. Тони принимает решение за всех остальных.
На Тони плохо посмотрела женщина? Он принимает ультиматум генарала Росса (последнего человека, которого в этой вселенной вообще стоит слушать). Он не борется, хотя когда во втором Железном Человеке то же самое правительство пыталось заставить его отдать костюм, он почему-то нашел возможность и ресурсы, чтобы с ним поспорить. Он не прислушивается к аргументам Капитана, он все решил. За всех. Что делает Капитан? Отказывается подписывать договор. Он не устраивает Боснийский конфликт, он не заставляет Тони идти против его убеждений и решений, он просто не подписывает сам. И это достаточная причина - с точки зрения фанатов Тони - чтобы его упрекнуть. Тони в Гражданской Войне очевидно почувствовал себя отцом народов, и присваивает себе право брать Ванду под домашний арест, привлекать к общим разборкам не информированного Паука, который, кстати, не входит в состав Мстителей, но может участвовать в боевых действиях (потому что что на руку Тони, то законно), а Человек-Муравей, который находится точно в таком же статусе, но выступает на стороне Капитана, за ту же самую пляску отправляется в тюрьму. И не важно, что в итоге Тони был не прав, а капитан - наоборот. И не важно, что если бы Наташа не дала Капитану уйти во время первого боя, бой продолжился бы: в том ключе, в каком он продолжился у Вижина с Соколом, когда сбили Роуди. И не важно, что это Тони столкнул одних супер-героев с другими, потому что не важно, кто на самом деле враг, важно, чтобы "по-моему".
Тони Старк в этой части продемонстрировал все свои слабые стороны, и для развития персонажа это превосходно. Я, со своей стороны, по-прежнему остаюсь его поклонницей. Я могу понять его мотивы. Я просто не считаю, что - с такими мотивами при таких вводных - он должен был победить. Настораживает другое: именно слабые стороны Тони Старка вызвали невероятный эмоциональный отклик у части аудитории.
Все эти "если ты не со мной - ты против меня", "моя проблема - проблема, твоя проблема - хуйня", "плевать, как на самом деле, меня эмоции захлестнул" - при "я здесь самый главный, и именно я буду решать, потому что я очень крут" вызвали у фанаток какую-то небывалую меру слитности с героем. Если учесть, что кино воспринимается через фандомную призму, где Капитан с Тони - пара, посыл выглядит еще любопытнее. Любимка в лице Капитана не должен иметь другой точки зрения (даже если на самом деле он прав, а ты - нет). Он не должен спорить. Он не должен идти своим путем. Его пути и выборы не надо уважать. У него не может быть людей, которые ему ценны и дороги, кроме тебя: иначе это предательство. Ты можешь нападать на него, на правах крутой и дерзкой, но если победа будет не за тобой - он мерзавец и подонок, который обидел бедную-маленькую.
Сама мысль о том, что Баки так же дорог Стиву, как Тони, оскорбила фандом эдак полгода назад, и истерика по сей день не стихает.
Какая-то девушка сделала гифсет о том, что у Тоии с Баки - одинаковые психологические травмы, а когда ей вежливо возразили, разразилась спитчем длиной с рулон туалетной бумаги о том, что Да! Спасибо! Конечно! Теперь мы меряемся психическими заболеваниями! Теперь Я! Не должна! Говорить о своих панических атаках и депрессии! Потому что Баки Барнс семьдесят лет был в заморозке!
Ну вы поняли, да? Там, где особенно жарко кипят страсти, нет никакого "Тони Старк vs Капитан Америка". Есть "Я, я, я, лапушка, почему и здесь меня обидели, почему и здесь какой-то Баки, как он МОООООГ". Как гений-миллионер-плейбой-филантроп стал главной Мэри Сью фандома, мне не ведомо, однако совершенно очевидно вот что: любое упоминание бед, случившихся с Баки, вызывает невероятнейшей мощи разъеб. Фандом оскорбляют ребята с выдающимися проблемами: не получается спрятаться в домик "мой герой (я) самый несчастненький, меня обидели, как они смеют на меня нападать (даром, что напал-то я)". Возникает чувство, что у нескольких тысяч зрительниц сперли конфетку - и воображаемого ебаря.

04:29 

Запах жареного лука в теплом воздухе. Запах кошачьей мочи из подвалов и тесных переломанных дворов. Ранний вечер. Легкие юбки плещутся, лижут влажные женские бедра. Первый настоящий летний день, после долгих дождей, в шалаше из темных листьев. С города как будто сняли крышку. На улицу вылетает футбольный мяч. Хотел показать класс, попинал его, передал через себя. Мячик поднял пацан, лет девять.
- Ты чего выебываешься?
Прозвучало так укоризненно, что осталось только развести руками.
Пешком, до Белорусской, куда оттуда?
Он был таким легким, что мог бы взлететь. Полегчал ляма на полтора, сколько они просидели?
За двадцать минут.
Ни работы, ни доли в «Камелоте», и он больше не увидит Ракимова.
Есть хорошие шансы, что завтра он пожалеет, но почему-то – ему не верится. Упоительное, освободительное чувство: все, за что тут стоило трястись, он потерял. Трястись больше не придется.
Девушка на светофоре, ветер в мягких волосах. След от очков на переносице, вытирает лицо от пота. Она не узнает его. Он мог бы быть дворником. Он мог бы оставаться партнером Вахрушева. Он мог бы взять Оскар или влететь на Первый канал, открыть новое шоу вместо, например, А. Гордона. И точно так же шел бы по улице. И точно так же пахло бы жареным луком. И мальчишки играли бы в футбол. И она прошла бы мимо него.
Он от души наследил в таких вечерах. Он помнил, как шел под точно таким же солнцем со школьного субботника и считал пятаки, на час в компьютерном клубе. Искал, у кого занять, чтобы выпить, в семнадцать, в Митино. Искал, у кого занять, чтобы выпить, в двадцать три, в районе Тверской. И ясно было одно: в тридцать – он будет точно так же в летний день искать, с кем и на что бухнуть. Он будет. Это точно.
Эйфория от этой мысли сменилась отвращением так быстро, так предательски внезапно, как будто его толкнули в спину. Отвращением было наполнено все. Разговор с Вахрушевым. То, как он трубочкой тыкал колотый лед в стакане. Его лицо, которое с каждой новой встречей все сильней казалось незнакомым. Тупое упорство, уродливая неловкость, общая косноязычная бычка в разговорах о деньгах – пока не пришла эта легкость, и не швырнул все к чертовой матери в окошко. Причина разговора о деньгах. Тим и его товарная, очевидная красота. Суматошная поебка. Засохшая слюна, с утра, в уголке его рта. «Авторская» стрижка, футболка за сорок баксов. Выходил на балкон, когда отвечал на звонки Вахрушева. Торопливая, жалкая услужливость. Воспаленные губы на следующий день при встрече. Собственная остервенелая, похотливая жадность. Истерический, исковерканный месяц. Необъяснимый страх. Гонка в замере хуями. Мелкая злость и рабская хитрость. Перед кем? Чего ради? Густой, настойчивый запах тела. Ни мозгов, ни яиц, ни совести.
И все кончено. Все закончилось. Все закончил.
Надо было ловить машину – садиться на метро, лучше бы начинать экономить, - и ехать домой.
Он пошел на вокзал, купил билет и через двое суток проснулся в Челябинске. Что неплохо: в поезде выспался.

@темы: В ноль

03:45 

Чой-то полез в фотки и нашел вот эту, с шапки.

Очень показательные физиономии получились, и у меня, и у режиссера, при том, что ничего не предвещало.

02:21 

"Мой пиздюк", как бы говорит артист Куценко


World capital of sisterfucking

главная