• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
03:15 

Пока плачет скрипка.

2010, декабрь.
читать дальше
запись создана: 10.11.2010 в 02:56

@темы: Она была народной принцессой, мое

02:49 

Алистер и Тони.

Новая выкладка, но она без привязки к сюжету, так что можно читать, как отдельное мини.
читать дальше
запись создана: 11.04.2011 в 03:03

@темы: Она была народной принцессой, мое

01:39 

Семейное дело.

Название: Семейное дело.
Размер: мини.
Рейтинг: R (за ненормативную лексику).
Статус: закончено.
История про дом, мальчика, его отца - и партнера его отца, который везет мальчика домой.

читать дальше
запись создана: 31.01.2011 в 21:47

@темы: мое

01:38 

Тони

читать дальше
запись создана: 02.02.2011 в 00:03

18:12 

В ноль

Пара новостей:
- Я вообще все неправильно сделал в Каннах, вот так оно и бывает, когда герой у тебя крутой и получает веточку, а ты - маленький и жалкий, и был только на МИПе.
- В связи с чем из Канн будет не два куска, включая написанный, а значительно больше, вбрасывать их начну сегодня.
- Написанный кусок, с приходом Тима и звонком мастера, замораживается и будет правиться.
Это ж надо было так обосраться-то.

@темы: В ноль

03:30 

...и я только что понял, что когда у Алистера был нервный срыв и он слышал голоса, он уже знал, что у его старшего брата шизофрения, знал, что эта история может быть наследственной, и я даже не представляю, какое облегчение он почувствовал - если поверил - когда ему сказали: "Алли, ты бухой и в эпицентре спада, ты не болен, все пройдет". Тридцать четыре года клинической депрессии - это, конечно, не "все пройдет", и тем не менее.

02:58 

Захожу к Алли в твиттер, в припадке ностальгии. Хочу посмотреть, как у него дела. Что я вижу:
- "Фанаты Бернли, у меня есть лишний билет, кто-нибудь заберет? Подхожу ко входу" - ну, хули, второй номер главы государства на протяжении 10 лет.
- Репостит аннотацию своей книжки, мол, если вам нравится Алистер Кэмпбелл, вы можете заказать его новый роман. Подпись к репосту: "Шлюха".
- Выпустил линейку футболок "Ненавидим Daily Mail"
- Пишет, что ему искренни понравился последний "Дневник Бриджит Джонс". Грейс пишет: "отец смеялся больше, чем я. Сдается мне, новый любимый фильм"
- Умер Донни (его брат). Оказывается, у него была шизофрения.
- Младший сын забухал и попал на реабилитацию.

03:45 


02:00 

Почему-то сегодня вспоминала об Алли.
Я прочно ушла в русреал, мне сейчас совсем неинтересно писать про дальние берега, я впервые максимально близко подошла к тому, чтобы рассказывать свои истории, чтобы работать с миром вокруг меня, а не с чужими отражениями, поэтому я даже фанфики сейчас не пишу - ни по Иксам, хотя были такие планы, ни по вселенной Мстителей, хотя там заморожена большая работа Give me Shelter, которая мне очень дорога.
Но при всем при этом к Алли я так или иначе возвращаюсь регулярно, потому что - хотя я написала о нем очень много - я так и не написала историю, которую больше всего сама хотела бы прочесть и с которой заигрывала больше двух лет.

Эта история начинается с самоубийства и дальше новый герой погружается в плотный, сложный, закрытый мир. Человек, который правил этим миром, мертв, человек, который любил его, не готов честно рассказать их историю, даже себе самому, и новый герой никакого отношения к ней не имеет, он вообще всем в этом закрытом мире чужой, он ни в чем не разбирается, ни к кому здесь не привязан, и поэтому для него не существует печати молчания, он следует за "признаком" человека, на которого ему по большому счету плевать, но пока он за ним гонится, чужая история его меняет.
Если сильно проще, мне хотелось написать схему "я любил его, он был болен", это не получилось ни в последней части про Алистера и Тони, ни в Good People Needs, к сожалению. И мне хотелось написать про разрушительные, созависимые. уничтожающие отношения первого и второго номера, которые начинались с полета, поддержки, открытых дверей и общих побед, а закончились в попытках причинить друг другу боль, переломать ноги, удержать власть любой ценой и ни в коем случае никогда никуда не отпустить от себя.
Я очень люблю динамику первых-вторых номеров, но Тони с Алистером были единственными, кто при этой динамике имел абсолютно равный вес, равное - гигантское - значение в жизни друг друга и влияние друг на друга, равный разрушительный потенциал. Больше того, они были единственной парой, где именно первый номер был вдохновлен и очарован вторым, эта встреча изменила его жизнь, это был союз, который именно Тони всеми силами создавал и потом оберегал, это была огромная невосполнимая потребность. В последние годы герои, которые у меня появляются, живут иначе: второй номер отчаянно нуждается в первом, первый им тяготится, причем проблема не "внутри" второго номера (как было с депрессией и деструкцией внутри Алистера), а в самой их связи, она для первых номеров стала бременем или тяжелой зависимостью, за которую первые номера себя ненавидят и от которой стремятся избавиться. Фокус сместился, первые номера ищут кого-то, кто ни в коем случае НЕ будет жить их жизнью и не даст им раскрыться, потому что это раскрытие никому ничего, кроме бед, не принесет. Кирилл никогда не будет любить Шурку достаточно, чтобы выбрать его, мир, построенный ими двумя из них двоих, будет ущербен, и Кирилл будет худшей возможной версией самого себя. Он не нравится себе, когда он нравится Шурке (Тони был лучшей версией самого себя - "в твоих глазах", в те моменты, когда был человеком, в которого Алистер верил). Кирилл ненавидит человека, которым станет, если ему дадут карт-бланш, если его примут любым, а Шура хочет его любым (Алистер был самым нетерпимым человеком в жизни Тони, и все равно никого никогда не любил сильнее). Кириллу нужен Тим Ракимов, которого он надеется однажды заставить к себе повернуться. Илаю Маршалу, если кто-то вдруг его помнит, нужен Хантер, потому что Хантер это белые облака и открытое небо, Маршалу не нужен Гектор Коттон, он презирает себя за то, что не может от него отказаться. Вторые номера стали чем-то, что первые хотели бы раз и навсегда уничтожить в себе, но не находят сил. Алистер был тем, чего Тони всю жизнь в себе и рядом с собой не доставало.
И никто так, как Алли, не рвал зубами на части: себя, Тони, любого, кому не повезло приблизиться. Ярость и страдание, которые в нем жили, были достаточно громкими, чтобы отзвук создал отдельный местный Сайлент-Хилл. И я так никогда и не решилась отдельно толком написать о них: не о политике, не о Фионе (хотя я очень люблю Фиону), не об их реальной жизни, не о них двоих, бесконечно более сложных реальных людях с реальными судьбами, а конкретно о том, как дефект внутри такого героя изувечил бы и поглотил прекрасный новый мир, который они когда-то создали.

07:41 

Примечание: я никогда не думал, что придется это писать, но ВЗГЛЯДЫ АВТОРА НЕ ЯВЛЯЮТСЯ ВЗГЛЯДАМИ ЕГО ГЕРОЕВ И НАОБОРОТ. Честно говоря, я был уверен, что это было ясно после историй о серийных убийцах, сексуальном насилии и ОГПУ.

Утром позвонил Шурка.
- Ты видел?
Он видел.
- Я тебе как раз набрать хотел.
Это была неправда, но побомбить хотелось, а Шурка был не хуже, чем любой другой. У Шурки тут был даже один очень весомый плюс: если бы он понес что-то, чего Кирилл не хотел слышать, его было легко заткнуть.
Политика. Лучший способ отыскать залежи говна в добрых друзьях и приятных знакомых.
- Кому он вообще мог понадобиться, чувак?
- Вот-вот, я о чем. Ну, то есть, в смысле. Это Немцов. На него всем было насрать, уже когда я в школе учился. На кой им вообще было париться...
- ...чтобы его грохнуть. Ты видел стоп-кадры? С записи на мосту?
- Проехал грузовик и -
- Мусоровоз. Угу.
- А, как по часам.
- Сто метров до храма Христа Спасителя, чувак.
- И пятьсот до Кремля каких-нибудь, я так понимаю.
- Под окошком Владимир Владимировича.
- Вообще не безопасное место. Плохой район, чувак. Еще эта Стрелка рядом! Всякое может случиться. Каждый день там пальба.
- Угу, он просто попал неудачно.
- Да не, пиздец как удачно попал, чувак.
Проглядел новости. В ФБ было три приглашения на интервью. Он что, политик что ли? Щас, на его фамилии верхом поскачет какая-то хуйня, отлично, побежал.
- Слушай, о нем реально вот только из-за этой всей херни говорят в десять раз больше, чем -
- ...чем вообще когда-либо.
- Я думал, он УЖЕ сдох. Давно. Честно-то говоря.
- Ну, вот, видишь, а все не так просто. Может, действительно происходило что-то, чего мы не знаем. Может -
- ...может, все это время у нас Немцов главным революционером был. Только предупредить нас забыл, блядь.
- Ну, знаешь. Был бы я революционером, я бы тоже никого предупреждать не стал.
- А ты так и делаешь. Только мозг мне ебешь регулярно, как старая бабка, что страну разворовали. И думаешь себе, что ты второй Махно.
- Знаешь, я по крайней мере хоть что-то делаю.
- Да я не спорю. Лайки в фейсбуке ставишь. Неблагодарный, рискованный труд, но кто-то должен этим заниматься...
- Рот я твой ебал.
- Раз в полгода даже какой-нибудь сраной петицией спамишь.
- Рот я твой ебал! В очко себе засунь...
- Знаешь, вот забавная хуйня - мне петиции шлешь только ты - и Данилов.
- ..свой сарказм, до хуя взрослый.
- Заебись соседство, да?
- Потрясающий способ нашел меня подъебать. Может, мне еще телок перестать трахать? Раз это Данилов делает?
- Да ты уже перестал.
- Какой же ты уморительный сегодня, Кирилл, какой же ты веселый.
Нажал на смыв. Не успел отвести трубку от уха.
- Ты срешь там что ли, я понять не могу?
- Не ори, осспади...
- Я с ним веду серьезную беседу...
- Заварку я вылил, из чайника.
- О судьбах родины. А он в толкане сидит.
- Самое место. Для таких бесед.
Нет, ему нечего сказать. Да, видел. Да, видел. Да, видел, и ты последний человек на ебаной Земле, с которым я это буду обсуждать. Да, видел. Нет, никакого короткого интервью. Да, видел. Нет -
- На марш пойдешь?
- Там холодно.
- Революционер, блядь.
- Там холодно, чувак! Я простужаюсь, я говорил сто раз.
- Ну конечно, конечно.
- Мне в понедельник смену вести. Ты это за меня сделаешь? Если я сейчас пойду... гражданскую свою позицию выражать?
- Да я это и за себя-то не сделаю...
- ...и потом, он мертв, чувак. Ему все равно как бы.
И всем все равно. И Кириллу все равно, по большому счету. И если завтра вдвое подорожает колбаса (и подешевеет водка, вот было весело, когда опустили цены, бухайте, дорогие граждане, все для вас, не останавливайтесь), отберут загран-паспорта, начнется война, воскреснет товарищ Сталин, зеленые слоны под предводительством Пахома пройдут от Стрелки до Кремля, и выйдет закон, по которому лично Владимир Владимирович каждому половозрелому избирателю разок присунет в жопу, это чувство никуда не уйдет. Чувство надежного, непобедимого похуя. Будет серое небо, холодный пол, урчание в батареях, циферки в фейсбуке (пока есть фейсбук), тревожное недоумение, тонкая паутинка звонков. "ты слышал?", оборонительное презрение, ленивые хохмы, долгая тупка, вонь в холодильнике, дела в понедельник, год за годом без будущего, от горшка до пенсии, усталая злоба, беззлобный мат, он раньше сдохнет, чем кому-то из них удастся пронять его, и так у каждого, и пока он не удивляется - он непобедим, он все давно понял, он все всегда знал, он был готов. Если завтра он исчезнет - без борьбы, любые потуги на нее оскорбительно беспомощны, и он последний, кто станет бороться, себя он не уважает, никем другим он не дорожит, и пусть так и будет, пока так будет, забрать у него нечего, - никто не заметит. И он не заметит. И с равным успехом никого из них могло бы не существовать вовсе.
- Я поеду, наверное.
- Да? Ну... хорошо.
- Спасибо большое, блядь.
- Но ты осторожнее там.
- Да прекрати. Что, будут бить что ли кого-то на траурном марше? Думаешь, будут?
- Думаешь, нет?
- Надену кроссовки.
- Ну вот теперь я переживать буду за тебя!
- Маааам, ну я хочу пойти позырить, мааам?
"Хочу не исчезать".
Не вспомнить, как он выглядел. Не вспомнить даже, что он говорил. С трудом всплывает - новый год, в чужой не обставленной квартире, бенгальский огонь в руках, дорога в темноте, по колено в талой воде, в какой-то совсем другой день, серый ларек со стенками гармошкой, жигули месят грязь, радуга на луже, под фонарем, где-то работает радио, и мужской голос вещает, лениво, с московским выговором: "...но буквально все чувствуют сейчас, это всем очевидно: страной сейчас никто не управляет", Кириллу шесть, намокли варежки, под варежкой чешется ладонь, достала резинка, и ему не очевидно, и он хочет спросить маму - как так? Голос по радио - наверняка не Немцов, "Немцов" - просто имя, в новостях, во взрослых разговорах, и это имя синее с фиолетовым, из-за буквы "Н", она синяя, но самого Немцова вроде бы и нет, представить его себе не удается, он не "очевиден", он не настоящий, и Кириллу уже не шесть, а все двадцать шесть (двадцать восемь, Кирюша), но ощущение не меняется, он мог бы жить на другой планете, мог бы жить за соседней дверью, и все равно не заметил бы - присутствия, ухода, - никого из этих людей.
Непонятно, как будет перекрыто движение, приходится ехать на метро, стучит вагон, на Кропоткинской - толпа, вялая, но упорная, люди покачиваются, шаг вперед делать некуда, из-за постоянного бесцельного движения они похожи на мушиный рой, зависший над мясными обрезками. С трудом, узеньким ручейком, люди просачиваются на эскалатор. Хотя по-прежнему не вспомнить - даже полного имени, ну пускай партии, ну как он позорился, на худой конец? - в груди спазм, и Кирилл нездорово растроган: тем, как много пришлю людей. Тем, что не исчезнуть - без следа.
Вниз, к площади. Оттуда к воротцам. Холодно, и теплей не становится, когда коридор смыкается, и люди плотно подпирают со всех сторон. Тима он видит уже на подходе к мосту. Пока он не удивляется - он непобедим, удивляться нечему, знакомых лиц видел много, покурил с Женькой на площади, потрепался дядей Лешей про новый проект для ТНТ. Бежать некуда, коридор не покинуть до конца маршрута, и только и остается - не удивляться. Раз за разом взгляд находит его макушку, как не старайся. На месте стрельбы, Кирилл от нее честно отвлекается - и изо всех сил пытается представить момент убийства, но поверить в то, что здесь погиб человек, так же трудно, как в то, что он где-то жил, и толпа несет дальше, и приходится переставлять ноги, никак не задержаться, но со всей ясностью наконец приходит мысль - ни для кого, кроме них двоих, ничего у них не было, и их не было, и не было этих лет, оскорбительно беспомощной борьбы непонятно за что, непонятно для кого, не было ни надежды, ни досады, ни нежности, ни разочарования, и никому это все не "очевидно", и они в шаге от несуществования, ни ему, ни Тиму никак не доверить - беречь их, они уже обосрались, дальше некуда, и Кирилл напуган, как будто мост вот-вот рухнет под ним, и кажется, что - если рухнет - он свалится вниз один.

@темы: В ноль

03:39 

Дорогие друзья,

а идет ли кто-нибудь из моей ленты на Видфест?

02:13 

- Кирюша, давай я тебе в двух словах объясню, где мы и что мы. Готов?
- Угу. В нетерпении весь.
- Россия - это такая маленькая, на хуй никому не нужная страна, хуже какой-нибудь Руанды. Мы ничего не покупаем, только воруем, мы ничего не производим - только воруем, нас никому не жалко, мы ни в чем не хороши, у нас нет вкуса, нет понтов, которые не стыдно предъявить остальному миру, нет веселой самобытной культуры с барабанами и летающими кинжалами, и когда мне нужно устроить партнерам из Германии русский ужин, я веду их в хохлятскую "Корчму". Мы страна из глубокой жопы третьего мира, без единой привилегии страны третьего мира. Знаешь, когда в Каннах последний раз русский фильм получал веточку?
- В пятьдесят восьмом.
- Давненько, да?
- За "Летят Журавли".
- А у тебя по истории кино была пятерка, я так понимаю?
- Это не последний был раз. Он был единственный.
- Да, правда?
- Угу.
- А если "угу", то поумерь немножко аппетиты. Родной мой. Мы сняли кино, чтобы прокатать его дома. И очень надеюсь, что мы прокатаем, хотя премьеру к новому году ты мне сорвал своими выебонами и весной мы тоже, судя по всему, не выйдем. Ты бы шел телеверсию монтировать и ТЗ по музыке составил, в четверг ты его обещал.
- Ну, это ж все меняет.
- ... а поездочки по фестивалям - это твои маленькие домашние радости. Я, честно говоря, думал, что ты их после студенческих короткометражек как-то накушался.
- Я подал заявку.
- Ты что сделал?
- Я подал заявку.
- На фильм моей компании, да?
- Ой, Саш, серьезно? Я просто - когда ты говорил в последний раз. как бы, - что вроде как партнерство долевое, вроде как круглый стол, вся хуйня. Я не уловил как-то, что ты пиздел, прости, пожалуйста.
- А что круглый стол был при КОРОЛЕ Артуре ты тоже не уловил, да?
- Тебе присягу дать? Или сразу за щеку?
- Ты представляешь, какой это будет удар по имиджу, когда тебе откажут? Ты осознаешь - немного - насколько у нас тесный мир? Кир? Ты себе враг, я не могу понять?
- Я уже подал заявку.
- Ну, будем надеяться, что каким-то образом пройдем на Особый Взгляд. И мне же не надо просить тебя пока помалкивать об этом, правда?

@темы: В ноль

14:04 

На всякий случай: я не сдох, ничего не заморожено, я просто пишу один важный заказец. Выкладки по В ноль вернутся через трое суток ровно. Чтобы уж не совсем чисто поле было, время плейлиста из Камелота.

- Разбудил?
- Лучше только вопрос "спишь", блядь.
- Точно. Слушай, прости, но - в общем, если разбудил, ты все равно не избавишься от меня никак. Я твой сценарий обсчетал.
- Он не мой вообще, я в этой параше только диалоги правил.
- Ну вот о них-то я как раз хотел поговорить.
- Ракимов, я знаю этот тон паскудный. Я блядь проснулся даже. И протрезвел. Чего опять нельзя у вас там?
- Тебе очень нужно мемориальное кладбище?
- Оно мне не нужно, оно там есть.
- Философский ответ.
- Вокруг него сюжет строился - уже в той шняге, которую вы мне сбагрили, как бы. Ты вообще вчитывался в то, что происходит там, или, блядь, как мартышка по пишущей машинке хуячил, только по калькулятору?
- Кто-то, по-моему, не хочет снимать.
- Павел Глоба, на хуй.
- И почему-то думает, что ему это как-то поможет, если он будет мне хамить.
- Чо, маловато уважения белому господину? Не серчай, насяльника.
- Вот что любопытно. Должен вроде как получиться таджик, а все равно получается гопник с пивасиком. Что бы ты ни сказал.
- Кончай мозги ебать.
- "Ебта" забыл добавить.
- Я не знаю, как кладбище убрать. Сука - ну... не, оно все равно нужно там. Да как вы вообще обойтись-то хотите, Вахрушев под патриотическую тему дотации у Фонда Кино брал, нет? Чо, деньги лишние, обратно вернем?
- Нам продавать на Украину придется. С бюджета мы никак не заработаем, он весь в съемку уйдет.
- Такая-то драма.
- Ты тоже не заработаешь.
- Да я сам готов заплатить, лишь бы с этой хуйней не ебаться.
- Завтра на встречу приедешь? Часам к шести?
- Да как же вы настопиздили-то.
- К семи?
- Давай к девяти, чтобы наверняка.
- Текст посмотришь? Ну, на предмет?
- На предмет чтоб снять восемь серий с героем, блядь, ветераном, а потом продать хохлам, которым даже гвоздичку в кадре показать нельзя и форму с Великой Отечественной, а то у них жопа вечным огнем полыхает?
- Вот это тоже интересный момент. Потому что Великой Отечественной... в общем, ее нельзя называть.
- А можно мне тогда 1488 вместо гвоздичек?
- Нельзя.
- Зато хохлы порадуются!
- Они не порадуются. Причем, по-моему, вообще никогда. Заехать за тобой?
- Сказал, как будто водишь, блядь.
- Я сказал, как будто тебе чизбургер из Shake Snack привезу. Но если тебя не устраивает что-то -
- Так, кончай театр драмы и трагедии, позвони только, как выезжать будешь. Милая.
- За "милой" тебе заезжать полагалось бы. Но куда там.


@темы: В ноль

17:53 

Дорогие друзья, пожалуйста, покидайте вопросов по героям В ноль, любых.
Не работала почти неделю над текстом - была занята реалом. Пытаюсь обратно переключиться.

@темы: В ноль

17:08 

Кирилл лежит в длинном прямоугольнике света и, задрав футболку, греет пузо.
Два часа дня, он еще не ложился, ты только встал, его руки раскинуты, щедро приглашают в объятия, кого угодно, в любой момент, так заманчиво, что нет сил на сомнения. Он открывает левый глаз и смотрит на тебя снизу-вверх. Потом он – решительно, до театральности, - хватает тебя за лодыжки. И улыбается. Солнце слепит его, но кажется, что щурится он, глядя на тебя.
- Далече, хлопец?
- Я на кухню шел.
- Посиди со мной.
У него горячие ладони, сильные пальцы. Ты очень медленно опускаешься на корточки, и в суставах щелкает, как у дряхлого старика. Ты встаешь на колени, твоя щиринка – в сантиметре от его макушки, но в этом нет ничего, ни похабного, ни эротичного, и когда ты касаешься его щек, слегка сальных, покрытых двухдневной щетиной, тебе страшно от мысли, что не удастся его удержать. Ты ложишься рядом на нагретый пол и впервые за эти две недели тебе по-настоящему хочется спать, здоровая, теплая, надежная усталость опрокидывается на тебя, заполняет твое тело, и оно снова кажется - твоим. Он лохматит тебе волосы, туда-сюда, вверх вниз скользит рука, ты говоришь:
- У нас шорты одинаковые.
Он вздыхает тяжко:
- Только у меня жопа шире.
Он до сих пор толком не перевез свои вещи. Тут и там лежат контейнеры от доставки. У тебя болят руки, не только запястья под бинтами, деревянные палки - от локтя до запястья. Утешает только то, что не будет - никакого завтра, к которому надо готовиться, в которое придется шагнуть. На пол, к окну, он приносит одеяло и твою подушку. Ты не спрашиваешь, какие у него планы: день за днем, и минута цепляется за минуту, час за час, он по-прежнему здесь, ты даже самому себе не сознаешься, как страшно, что он уйдет. Ноутбук поднимается вверх-вниз у него на животе, и вы смотрите наркоманский угар арт-хауса Айболит 66. Он рос на нем. Ты – нет. Многое становится понятно.
- Нам обоим.
Говорит Кирилл.
Смотрите вы потому, что с утра у него крутится в голове «Прыгай - в огонь - мартышка» - он повторяет это раз за разом, миролюбиво напевает себе под нос, и ты запоминаешь эту фразу, надолго, на любой пригодный случай, хотя до нее вы не досматриваете. Где-то на моменте «Впустите доброго человека – а не то он выломает дверь», ты смеешься, и из глаз у тебя начинает течь, как при аллергии, без всхлипов и судорог, и ты засыпаешь на мокрой подушке, но он, как может, делает вид, что ничего не заметил, и не двигается с места, ни одна и ни две недели проходят во сне, но он спит и бодрствует рядом с тобой, и ты не решаешься поблагодарить его - чтобы он, ни дай бог, не опомнился.

@темы: В ноль

07:41 

- Привет, суровый бородач! Пока ты не ушел в свое бородатой царство по своим бородатым делам, я хотел сказать: как ты на Кирюшку Мальцева похож-то! Отличный парень был. Давно мы с ним не виделись!
- Ебать какой ты не смешной.
- А! Ты думаешь, я шутить пытаюсь. А я не пытаюсь шутить. Вообще. Так, дверку не прикрыл.
- Который час?
- Половина восьмого. Раненько ты сегодня.
- Я обратно спать.
- Телефон поставь на зарядочку.
- Звонили?
- Ну - как? Часа три подряд, на самом деле, потом он разрядился. А я его все это время искал по кабинету. А потом нашел. Хотя он разрядился. Под тобой. А потом упал, запнувшись о полторашку. Ты мне не помог, кстати.
- Тебе заняться нечем было?
- Нет. Я перерыв взял. Как раз закончил писать третью главу моей книги "Я и моя жизнь с известным режиссером". У нее еще вторая часть будет: "Я и моя жизнь с конченным алкашом". И курс лекций я запланировал: "Как купить по дешевке телевизор на Юноне, а потом приковать его цепью к батарее, чтобы милый не вынес с похмела и не загнал". Ну, над названием я еще работаю.
- Юнона у вас в Питере осталась.
- Ты мой бутерброд сейчас ешь. А до этого тебя вырвало. А после этого ты еще водки зальешь.
- Ракимов, не еби мозги. Ну, побухал я пару дней...
- Две недели, вчера закончились.
- Я за хавку плачу? На смену выхожу? Когда снимаю. Блядь - вот, серьезно, - я снимать закончил две недели назад, ты чего приебался ко мне?
- Поменяй тон, пожалуйста.
- Выебать тебя, чтоб успокоился, я понять не могу? Или в чем дело?
- Нет, спасибо.
- Видел там в коридоре золотая пальмовая ветвь стоит, нет? Ты меня не спутал ни с кем?
- С трезвой версией тебя я тебя спутал, судя по всему.
- Тебе нимб-то, блядь, не жмет?
- Не жалуюсь.
- Бля, сходи куда-нибудь со своими друзьями бухни... а, ну извини, конечно, у тебя их нет.
- В холодильнике кончилось. У тебя за мойкой заначка осталась, по-моему.
- Мы о чем вообще говорим, сука, я понять не могу?
- О том, что тебе плохо очень, по-моему.
- Шерлок Холмс, блядь.
- Ты во сне плакал, когда я вчера зашел. А еще я скучаю по тебе.

@темы: В ноль

04:25 

- Кто-то когда-то вроде как решил, что хорошее кино - это где герой меняется. То есть нас всегда учили, что событие - это не когда что-то случилось, да? Событие - это когда что-то случилось, и это заставило тебя сменить маршрут. Просто камень на дороге не считается, всем насрать на камень, пока ты об него не споткнулся, или не взял его - и не начал с него строить дом, или стену, или не кинул его кому-нибудь в голову, и - ну, так далее. Причем дальше заходит второе правило, уже совсем придуманное, это что если ты вдруг споткнулся. И ебнулся. И уже лежишь. То на этом нельзя фильм закончить, это тоже вроде как не считается. История должна быть о том, как потом ты встаешь. И еще камень не может там взяться сам по себе, это тоже не оно. Этот камень должен выпасть у тебя из жопы, в идеале. Или ты сам его туда бросить должен, на дорогу, - потому что ты еблан конченный. Собственно, даже не так. Ты сначала должен бросить себе под ноги маленький камень. Потом побольше. А потом вообще огромный. И вот об него - наебнуться. А в это время, в тебя из-за холма еще будут говном пулять, но это сначала тебе можно думать, что все проблемы - от говна, а потом ты вроде как поймешь, что из-за камня, уберешь его на хер с дороги и больше уже не будешь себе ничего под ноги кидать. И очень быстро победишь всех, кто за холмом, с говном, потому что натурально проще побеждать, когда не спотыкаешься о камни. Вот об этом должна быть любая история, всегда. Это то, чего от тебя требуют. И мне вот от этого еще с учебы было не по себе, да? Потому что на самом деле это значит, что проблемы у тебя - тоже: всегда - не только не из-за говна. Они не из-за камня. Они из-за тебя.
Каждый человек на свете несет в себе свое несчастье. И хуй с ним - хуй с ним, что герой меняется в кино за два часа, и все события обычно происходят за пару дней, чтобы нагляднее. Хуй с ним. Хуй с тем, что так не бывает никогда. Что люди один и тот же камень могут под ноги бросать всю жизнь. И даже наплевать - ну, пускай, - что большинство, когда падает - реально падает - они не поднимаются. Хуй с ним. Хуй с тем, что правильные мысли - это если они вообще приходят, да? - приходят не тогда, когда что-то случилось - и вот ты осознал. Ты просто ведешь себя, как пиздоглазый уебан, и ничего не выносишь, ниоткуда, а потом проходит, например, года два, ты на кухню выходишь, чайку заварить, и вот оно прозрение, но два года прошло, все, следующий, ни за кем нельзя побежать на вокзал или там срочно сказать "сегодня мы многое поняли", ничего уже не исправишь. Хуй с ним.
Но вот эта история. Единственная. Когда ты сам себе под ноги бросаешь камень. Она никогда не заканчивается.
Она для бабушек и дедушек, девочек и мальчиков. Она вообще всю жизнь длится. У каждого. И рассказывает она. Про каждого. И вот поэтому вроде как ты раз за разом должен ее писать, в разных декорациях, а люди будут на это смотреть.
Это такой глобальный закон мироздания, про который мы стараемся особо не распространяться, да? Но если тема всем близка - всегда - в любой момент вообще - не трудно догадаться, так-то, что счастливый конец ни для кого ни разу не настал. Ты просто делаешь себе хуево, изо дня в день. Если чудом научишься не делать себе хуево каким-то одним способом - тут же освоишь следующий. И ты пытаешься перестать. Всю дорогу пытаешься. Но у тебя не получится. В твоей природе, продолжать делать себе хуево, день за днем, где угодно, как угодно, с кем угодно. До упора. И вот когда ты поднимаешься - ты это делаешь только затем, чтобы перестать лупить себя по голове и начать лупить по жопе. И легче не станет. Хорошо не будет. Ты не остановишься.
И вот какой вопрос. Если бы все это понимали. Кто-нибудь - поднимался бы? И на кой тебе тогда вообще - подниматься?

@темы: В ноль

05:32 

- Я слышал, что вы подружились.
Когда она рассказывает об этом, он слышит Сашин голос. В ее истории нет ни деталей, ни оценок, ничего, что делает историю хорошей. Еще там нет ее самой, и - видимо, поэтому - поверить до опасного легко.
- Мы вместе спим.
- А я вроде бы помню твои фото, подожди. Ты разве - разве ты не встречалась... ну, с этим мальчиком... ну который, короче, с Кириллом ходит? Нет?
- Мы вместе спали.
- Хороший ответ.
Когда она рассказывает об этом, Сэм видит, как Саша качнул головой. Как привалился к шкафчику в актерке. И он сощурился, когда сказал:
- Ты очень красивая.
Как будто имел в виду - как будто знал о ней - гораздо больше, чем можно было выразить словами.
У нее сбилось дыхание, и она смотрела Саше под ноги, смотрела ему на руки, смотрела и ждала команды бежать. Вот так она смотрит сейчас, до сих пор, и с первой встречи - ему хорошо знаком этот взгляд, хотя признаться в этом не просто.
- Тебе нравится играть в кино?
Она смотрела на его губы. И он продолжил говорить, но следующая фраза прошла мимо нее - потому, что Саша коснулся ее шеи. Она отступила в сторону и он закрыл проход. Это она так рассказывает.
- Не пугайся. Мы просто знакомимся, верно?
- Нет.
Когда он толкнул ее к стене, он сжал ее запястья: крепко. Опять же: она так говорит. Проблема в том, что синяки у нее на руках отчетливо видны, и шансов подделать их у нее не было: даже если представить, что ей это было выгодно.
Ничего в этой ситуации ей не выгодно. Это главная проблема, и непонятно, как ее решить.
- Ты же знаешь, как ладить с мужчинами, ну что ты? Ты все знаешь. Так ведь?
Саша сунул руку ей в трусы. От того, как просто и ровно она говорит об этом, начинает подташнивать. Он не спросил ее "сколько" - только потому, что ждал, когда она сама предложит цену. Он встречает много женщин. Ему не говорят "нет". Она или любая другая, ему, в общем-то, все равно. И она была не нужна ему. Он просто ее проверял.
Это тоже говорит - она. Видимо, потому, что хочет утешить. Останавливаться на этом никак не хочется, и приходится расспрашивать дальше.
Дальше - она не стала его отталкивать. Она не стала с ним спорить. Дальше, она схватила горячий электрический чайник двумя руками и ударила Сашу по голове. Когда она ударила второй раз, нажала на кнопку, которая открывает крышку. И горячая вода плеснула ему в лицо. Не кипяток, славу богу. Вот этого - она не говорит.
- Овца ебаная! Ты что наделала? Сука, вернись сюда!
И этого ей тоже не нужно пересказывать: это слышала гримерша Ира, ассистентка Неля, слышал светик Сережа. Она захлопнула дверь, но от актерки она уже не бежала - просто быстро шла. Шла как можно дальше, не выбирая дороги, и хотя съемки были в чистом поле, она, вероятно, прошла бы до шоссе - и по шоссе: столько, сколько успела бы, если бы не поймала попутку. Когда она увидела Драгунских, он посмотрел на нее, он затормозил - и она схватила его за плечи.
- Мне надо отсюда.
"Он не знал", - заявляет она, тут же, как до Драгунских доходит, и это первый раз, за всю вашу увлекательную беседу, когда она пытается на чем-то настаивать. Когда ей не наплевать.
- Мне очень надо.
Драгунских не знал, что именно произошло, - и в это легко поверить. Драгунских понял, что ЧТО-ТО произошло, - потому что, должно быть, на его памяти вот это был первый раз, когда ей было не наплевать. Он прожил с ней год, а не хиленькие три недельки. Должно быть, его впечатлило. Должно быть, он ждал все это время: момента, когда будет нужен ей.
Он отвел ее к машине. Оглядывался через плечо - потому, что когда они говорили, она смотрела не на него, а ему за спину, на актерку, - но ничего не увидел. Драгунских сказал водителю:
- Отвезешь, куда она скажет.
Но штука в том, что потом, когда водитель уже завел машину, он постучал в стекло:
- Дай телефон мне, пожалуйста.
Когда Драгунских улыбается, у него расходится рубленное мясо на верхней губе, и такой улыбке, в общем, сложно отказать.
- Я разбил, когда падал. Ну верну я, верну - ну господи!
И нет ничего удивительного, что водитель отдал, но с этого момента становится ясно: или она что-то еще шепнула, или Драгунских просто очень догадливый парень, но понял он больше, чем она пытается доказать.
Связаться с водителем не удалось. Водитель вернулся через два часа, сказал, что высадил ее на Авиамоторной. Драгунских на все вопросы невинно пучил глазки, и встревоженно переспрашивал, и очень-очень нервничал, что случилось что-то плохое - и как же так, и он же привел ее на проект, и "но все ведь обошлось, да?", и чем больше было вопросов, тем тупей и запуганней был у него взгляд, и если бы Сэм не умел откалывать такой фокус с семнадцати лет, может, даже поверил бы. Сэм не поверил - но толку от Драгунских все равно не добился. Саше не нужен был доктор, по крайней мере, так сказал он, но его точно надо было отвезти домой. Общим счетом, прошло часов пять, прежде чем Сэм начал ее искать. Изъездил весь район, во все стороны, зашел в каждый кабак. Она была в игровом костюме, без карманов, без денег, без телефона, без ключей от его квартиры, и все равно никто не гарантировал, что она не пройдет зайцем в метро. И к ней не подсядет другой мужик. И она не уедет куда-нибудь в Тулу, цапанув шофера на заправке. Стемнело. Поливал дождь, воде некуда было стекать. Машины плыли мимо тротуаров. Наворачивал пятый круг мимо метро. И на боковой улице увидел ее.
Когда притормозил рядом с ней, она тут же огляделась - нет ли рядом машин, нет ли рядом людей. Сказал ей:
- Я смотрю, шикарная погода для прогулки.
Но шутка ее не расслабила, а его тон ей не понравился. Она отступила к стене и больше не поворачивалась к нему: ни боком, ни спиной.
- Ты дальше будешь загорать, или поедем куда-нибудь поговорим?
Мимо.
- У меня твой паспорт.
Прозвучало, как шутка, но это была чистая правда: во всех смыслах.
- Ты съемочный день сорвала, это огромных денег стоит, между прочим.
На ее лице - мокром, вода текла по нему сплошным потоком, - проступило недоумение, это было уже что-то, и Сэм вцепился двумя руками.
- Маш, ты в половине проекта отснялась, из-за тебя вторую экспедицию никто делать не будет, ты представляешь примерно, какие это бабки?
Очень медленно, она кивнула. Сэм не выдержал.
- И?!
- У меня нет денег.
- Ну так садись в машину уже!
Она даже не вздрогнула, хотя он давно так не орал. Вышел он. Она сильнее прижалась к стене.
- Ну ты что думаешь, я тебя ударю что ли? Маш, прекращай спектакль. Маш, ну так тоже нельзя.
- Ты злишься.
- Потому что ты ведешь себя, как пизда ебанутая!
Стоило сделать к ней шаг, и она оказалась в двух метрах, на проезжей части.
- Маш, садись уже, я промок.
- Не надо.
На асфальте - после того, как она шарахнулась, - остался лежать одноразовый тапочек, белый, из гримерки. Она стояла в луже, с одной босой ногой, ее кожа блестела в свете фонаря, ее коса, намокнув, стала совсем тяжелой.
- Маш, ты в платье из костюмерки. Ты в нем так и будешь жить, как я понял?
Ни говоря ни слова, начала расстегивать.
- Маш... Маш!
Понял, что не остановится, стянул свою толстовку. Она не приняла, но он явно сбил ее с толку:
- Чего ты хочешь?
- Что у вас там случилось?
- Ты уже знаешь.
Никогда прежде - так внимательно на него не смотрела. И это был не вопрос, но уверенности в ее голосе Сэм поймал.
- А давай проверим.
Дождь не кончается, и она стоит в расстегнутом платье, похолодало, она не ела с прошлого вечера, никто не проезжает по дороге, мигает аварийка, и Сэм по-прежнему держит толстовку в руке. Помедлив, она сонно шагает вперед, касается его руки. Садится в машину. Он включает печку, она закрывает глаза, и рассказывает монотонней, чем гугл-баба читает текст, а когда она заканчивает, становится очевидно: ей - по крайней мере, что он не убьет ее, и ему - что ни единому ее слову верить нельзя, даже ей самой в это верить не стоит, ради ее же блага, и никому никогда этот рассказ она не должна повторять, и на это она соглашается - без сопротивления, без раздумий, и почему-то становится еще труднее объяснить себе, зачем ей было лгать. Истерика попросту не монтируется с ее олимпийским спокойствием, и все сходятся на том, что она отбитая, наглухо, эта версия приживается, но - что иронично - канает она для всех, кроме него.

@темы: В ноль

18:26 

- Сижу в Art Pictures, вот-вот усрусь. Или заплачу.
- А раскладку поменял.

@темы: В ноль

09:00 

Он говорит:
- Тебе нужно подстричься.
Потом он лепит стикер c адресом к тебе на экран.
- Час, тридцать.
У вас рабочий день в разгаре, но он говорит это так, что не приходит в голову спорить, ты тратишь полтора часа на дорогу, сорок минут - на прическу, от одного этого слова - стыдно и смешно, телефон разрывается, в салоне тебе не разрешают отвечать. Собственно, парень, который тебя стрижет, просто забирает мобильник. Он не спрашивает, чего ты хочешь, ему не нужно взглянуть на тебя, чтобы решить, и почему-то это пугает, Саша сказал бы, что ты загоняешься - и ты загоняешься, но все сорок минут ты пытаешься поймать в зеркале его взгляд, и чувствуешь себя разбитым до конца дня, потому что тебе это не удается. Ты говоришь, что тебе понравилось, хотя это - вранье, а он по-прежнему - не спрашивает, он сдергивает с тебя "слюнявчик" прежде, чем ты успеваешь закончить фразу, и стоит моргнуть - его уже нет, исчезает внезапно, как Бэтмен.
Денег с тебя не берут, но ты гуглишь их ценник, делаешь простой подсчет, и по дороге в офис ищешь банкомат, чтобы снять одиннацдать штук. На еду до конца месяца у тебя остается чуть больше пятерки. Ты говоришь:
- Саш, спасибо большое.
И ты кладешь деньги ему на стол - потому, что он не видит, как ты ему их протягиваешь, в упор, и не забирает. Они лежат там до четверга, пока Рита Грачева не приносит Саше кофе и едва не ставит на них чашку:
- Саша, у вас деньги лежат.
Звучит строго, почти обвиняюще, и Саша смотрит на нее снизу вверх, как школьник, которого поймали на списывании. Потом берет деньги в руки.
- Действительно.
Он разглядывает их, потерянно, часто моргает, и ты мучительно долго подбираешь слова, прежде чем сказать:
- Это с меня.
Теперь Саша смотрит на тебя - как на идиота.
- Забери немедленно, ты что.
Он говорит это очень легко, но его мягкость только подчеркивает его полное недоумение, и ты понимаешь, что объясниться ты не сможешь. Переспорить его - тем более.
Где-то через неделю, на мозгоштурм заглядывает Настя Шарапова:
- Саш, вы переговорить хотели?
И он оглядывается от доски, в руке маркер, пальцы - в чернилах, сегодня утром он зажимал тебе рот ладонью, ты зажмурил глаза, внутри тела, которое он держал так крепко, ты летел вниз, вниз, вниз, вниз, и не было дна, и от восторга хотелось кричать.
- Да, слушай - сними с Тима мерки, пока все здесь.
Никто не удивляется - и ты стараешься не отставать. Весной, на Украине, тебе нужно к начальнику станции, договориться о съемках, там проблемы, вы - в глубоком селе, встреча утром, ты с пустыми руками, достать негде и нечего, Кирилл смотрит, как ты агонизируешь, потом звонит Драгунских и говорит: нужна бутылка коньяка, чтоб у уебка с балалайкой хуй встал, и что-нибудь еще по мелочи. "Вообще насрать, как ты это делать будешь, чо, похоже, что мне не по хуй?". Шура в Киеве, у него выходной, и на часах - половина третьего ночи. Утром он встречает тебя на станции с полным пакетом и даже не хочет, чтоб тебя сбил автобус: сильней, чем обычно. Ты думаешь, не в первый раз и даже не десятый, что нигде больше вот это, это все, было бы невозможно: так мимоходом, так беспрепятственно.
На площадке красятся на свидания, одеваются из костюмерки на десять лет вперед, женятся, разводятся, находят нянь, адвокатов, сантехников и строителей, покупают машины и продают хлам с дачного чердака, и вот художник по костюмам Настя Шарапова деловито прикладывает к тебе сантиметр, а через трое суток, в рабочем порядке, предлагает варианты - Саше, не тебе, естественно, - и в итоге покупает набор для главного героя, шесть луков, из которых можно комбинировать, и он оказывается у тебя в шкафу.
Тебе печатают визитки, ночью за кухонным столом, пока Саша спит, ты рассматриваешь свое имя на карточке. Больше года потом не выкидываешь одноразовую пластиковую коробочку, в которой их отдали.
Саша выбирает тебе костюм от Valentino для премьерных показов, и после двух примерок и подгонок, ему по-прежнему не нравится, как он сидит.
Как-то раз, ранним утром, в офисе, Саша встает перед тобой на одно колено, чтобы по-другому заправить тебе концы от шнурок, и ты чувствуешь, как у тебя дрожат руки, покорно, безвольно висящие вдоль тела.
Саше нравится запах оливкового "пальмолива", не нравится мята и почти любой мужской шампунь. Ты меняешь его, зубную пасту, гель для душа, мыло на кухне, и марку жвачки.
Гигиеническая чистка. Отбеливание зубов. Корректирующая пластинка на ночь.
- Ты же хочешь быть лучше, правда?
Глубокий феноловый пилинг, чтобы убрать следы подростковых угрей. Пишут, что он жесткий, зато процедура - всего одна, а другие варианты:
- Не, ну это будет длиться вечность, я тебя умоляю.
И ты соглашаешься, на первую неделю после него берешь больничный и работаешь дома: у себя, Сашу корежит, ты стараешься не плакать, потому что плакать тоже больно.
Депиляция: и тут у Саши знакомых нет, ищи и записывайся сам, ты говоришь - после звонка и записи, за пять минут до выхода:
- По-моему, я не смогу.
А он отвечает - нежно, так доверительно и великодушно, что хочется рухнуть на него всем весом:
- Пей.
И не повторяет, как обычно, что для тебя вообще все значит больше, чем должно.
После - прыжок с парашютом кажется плевым делом, и ты говоришь ему об этом, а он отвечает:
- Вперед.
У тебя в голове всплывает музыка из "Одиннадцати друзей Оушена" - каждый раз, когда у него такой взгляд, вы прыгаете на следующий день, тебе кажется, что ты никогда не забудешь, как тебе удавалось любить его, но девять месяцев пролетают, как один, и Сэм везет тебя из больницы, хочет что-то спросить, прежде чем тебя высадить, ты мотаешь головой, чтобы ему не приходилось говорить этого вслух, ты не сразу соображаешь, что дверцу нужно открывать левой рукой, если правая в гипсе, и Сэм открывает ее для тебя, и ты чувствуешь, что его терпение на пределе, и хвалишь себя за то, что заговорить ему не дал.
Саши нет дома, он на защите проекта для Sony, в квартире избыточная, небывалая тишина, ты как будто пришел с уроков пораньше, распорядок нарушен, и поэтому все вроде привычно - но немного иначе, почти празднично, картину дополняет то, что, судя по всему, у тебя выходной, ты думаешь о том, чтобы заказать пиццу, посмотреть серию Игры Престолов, - а потом, наконец, лечь спать, и вот когда ты хочешь взять телефон - снова правой рукой вместо левой - на тебя обрушиваются слова: которых не сказал Сэм и от которых более ли менее успешно уворачивался ты с тех пор, как пришел в себя.
Саша сломал тебе руку.
Не считая всего прочего, что по-прежнему в слова на укладывается.
Он сломал тебе руку, и, вероятно, даже он не сможет удивиться, если ты соберешь свои вещи и съедешь отсюда до его прихода.
Это будет объяснимо. Это будет оправдано. Это будет вменяемо.
Это возможно.
В сущности, можно даже ничего не "собирать", просто взять рюкзак с ноутбуком. Такси приедет за пять минут. Ключи можешь оставить в почтовом ящике.
Двадцать минут спустя, ты сидишь на кровати, и паническая атака потихоньку сходит на нет, хотя сердце по-прежнему колотится, и ты все так же не можешь заставить себя сдвинуться с места. В восьмом классе, ребята во всю развлекались шоплифтингом "Воровством, если по-простому" - говорил ты, и чувствовал себя провокатором от бога, но даже провокатору от бога нужны были друзья, и вот вы впятером оказались в "Дикси", нарочно выбрали тот, который был подальше от школы и куда обычно вы не заходили. Чтобы выиграть, нужно было свиснуть самый дорогой лот - или хотя бы самый здоровый, но тебе не нужна была победа, только участие, хватило бы чупачупса, ты стоял один в проходе, оставалось только протянуть руку - даже если бы вас поймали, ничего бы не было, в конце концов, у тебя были деньги, чтобы расплатиться, нужно было просто взять его и выйти.
Просто выйти.
Ты даже не думал в тот момент, что это плохо. Что так делать не надо. Не думал вообще. Перед тобой была невидимая преграда - и ты не смог положить чупачупс в карман.
Воспоминание - резкое, мощное, как удар по лицу, и, сидя на Сашиной кровати, в Сашиной квартире, ты чувствуешь себя точно так же, как в тот день, в проходе "Дикси".
Кость, которую он сломал. Гипс, за который Сэм заплатил его деньгами. Твои штаны. Твои ботинки. Твои зубы и волосы. Все эти чужие вещи невидимая преграда по-прежнему не позволяет вынести за дверь.

@темы: В ноль

World capital of sisterfucking

главная